Мёртвое время

      Утро было серым и промозглым, как и настроение обоих. Максим сидел за рулём служебной машины, вцепившись в руль, словно это был спасательный круг, а Ангелина — рядом, на пассажирском сиденье. Она смотрела в окно, демонстративно игнорируя присутствие мужчины. Под глазами у неё залегли глубокие тени из-за бессонной ночи, на запястье, где вчера были его пальцы, проявился синяк.       В машине висела тяжёлая, едва ли не смертельная тишина. Только дворники мерно шуршали по стеклу, смахивая мелкий дождь, и двигатель тихо гудел на светофорах.       Мужчина несколько раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но каждый раз обратно закрывал его. Слова застревали в горле. Он никогда не умел извиняться, потому что не привык. В его мире извинения были признанием слабости, а слабость в его работе — непозволительной роскошью.       Но вчерашняя ситуация не выходила из головы. То, как он схватил её. Как тащил к машине. Как орал в кафе при её знакомом. И эта пощёчина, которая была заслуженная и которая до сих пор горела на щеке, хотя след давно прошёл.       Он посмотрел на Ангелину, слегка повернув голову: она сидела неподвижно, сложив руки на сумке, и смотрела на проплывающие за окном дома. Красивая, даже злая и уставшая. От неё веяло такой отстранённостью, что ему вдруг стало физически холодно. — Слушай... — начал он, не глядя на неё. Голос прозвучал хрипло, непривычно. — Изосимова.       Ангелина не то, что не шелохнулась, она даже бровью не повела. — Я... — Максим сглотнул, сжимая руль так, что побелели костяшки. — Насчёт вчерашнего. Я, наверное, перегнул.       Но ответом ему послужила тишина. — Там, в кофейне, — продолжил он, чувствуя, как каждое слово даётся с нечеловеческим трудом. — Я не должен был... ну, хватать тебя. И орать. Это... это непрофессионально.       Он ждал реакции, хотя бы взгляда, хотя бы намёка на то, что она его слышит.       Женщина медленно повернула голову. Посмотрела на него в упор своими зелёными глазами, в которых не было ни злости, ни обиды, ни боли. Там была пустота.       Абсолютная, ледяная пустота. — Отвали, — сказала она ровным, безжизненным голосом. И отвернулась обратно к окну.       Левин открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но понял, что не может. Ком в горле стал больше, а язык прилип к нёбу. Он кивнул сам себе — скорее машинально, чем осознанно — и уставился на дорогу.       До места происшествия они ехали молча. И эта тишина была хуже любой ссоры. Мужчина вжимал педаль газа, мечтая только об одном — чтобы эта проклятая поездка поскорее закончилась.

***

      Машина затормозила в жилом дворе на окраине. Максим вышел первым, а Ангелина выбралась следом, накинув капюшон и, не глядя на него, направилась к месту происшествия.       В центре двора было неестественно тихо, хотя толпа зевак стремительно набиралась. Скорая, полиция и криминалисты уже были на месте.        На асфальте, под деревом, сидел парень. Молодой, лет двадцати пяти, в униформе курьерской службы. Рядом валялся велосипед, сумка-термос отлетела в сторону, вывалив все содержимое.        Молодой человек, обхватил голову руками и раскачивался вперёд-назад, бормоча что-то невнятно, бессвязно, словно в бреду. Максим невольно отшатнулся, когда тот поднял голову и посмотрел на него.        Левин обратил внимание на глаза молодого человека: зрачки расширены так, что почти не осталось радужки, и в этой черноте плескался животный, первобытный ужас. Но одновременно с этим — пустота. Словно сам человек ушёл куда-то глубоко внутрь, а снаружи осталась только оболочка. — Это Олег Шепс, — подскочил к ним запыхавшийся лейтенант, тыча в планшет. — Двадцать шесть лет, курьер. Примерно час назад поступил вызов от жильцов. Говорят, слышали крики во дворе, а когда выглянули — он уже сидел вот так. Велосипед разбит, еда разбросана. Говорит, на него напали. — Кто напал? — резко спросил Максим, не сводя глаз с парня. — Не говорит внятно. Шепчет что-то про голос, про тень... Мы сначала думали, наркота, но эксперты предварительно посмотрели — нет, чистый. Просто в состоянии шока.        Изосимова молча прошла мимо лейтенанта и присела на корточки перед парнем, оказавшись с ним на одном уровне. Максим хотел её остановить — нечего лезть, пока не опросили официально, — но почему-то промолчал. Просто стоял и смотрел. — Олег, — тихо позвала Ангелина. Голос её звучал мягко, почти ласково. — Ты меня слышишь?       Парень дёрнулся, подняв на неё глаза. Его зрачки до сих пор были расширены от страха.  — Тень, — выдохнул он хрипло, с трудом говоря. — Там... тень. Она... она на меня... из стены... — Какая тень? — спросила женщина, не повышая голоса. — Чёрная... — он затрясся, обхватывая себя руками. — Она вылезла из стены дома... Я ехал на велосипеде, вёз заказ... а она... она прыгнула... я упал... а она надо мной... и голос... — Что за голос? — В голове... — парень схватился за виски, зажмурился. — Шептал... делай... иди... убей... Я не хотел! Я не хотел! Я отбивался, а она... — он всхлипнул и замолчал, уткнувшись лицом в колени. Плечи его тряслись.       Ангелина поднялась и отошла в сторону, жестом подзывая Максима. Он подошёл, стараясь не смотреть на неё. — На него напали, — тихо сказала она. — Сущность пыталась вселиться, но он сопротивлялся. Видишь глаза? Зрачки расширены — это борьба. Она почти взяла контроль, но он вырвался, поэтому она не смогла его использовать. — Использовать? — мужчина скривился, но спорить не стал, потому что и без этого все было слишком странным. — Да. Она хотела сделать из него марионетку. Как тех, других, но что-то пошло не так. Может, у него воля сильнее, может, он просто испугался так сильно, что выбил её. Не знаю.       Левин хотел возразить, но в этот момент к ним подошёл криминалист, держа в прозрачном пакете знакомый предмет. — Максим Николаевич, взгляните. Рядом с потерпевшим лежало вот это.       Фотоаппарат старый, точно такой же, как на прошлых местах преступлений. Следователь взял пакет, повертел в руках, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость. Опять. Опять эта чёртова штука. — Плёнка там? — спросил он. — Да, мы уже проявили, — криминалист протянул ему несколько снимков. — Вот, посмотрите. Очень странные кадры.       Максим взял фотографии и замер. На первых кадрах была обычная дворовая съёмка: деревья, дом, асфальт. Как будто кто-то просто щёлкал всё подряд, проверяя аппарат. А вот последние...       Он почувствовал, как по спине пробежал холодок.       На снимке был Олег. Он сидел на асфальте, прижавшись спиной к дереву, и над ним нависала Тень. Та самая, что они видели на прошлых фотографиях — бесформенный сгусток тьмы, размытое пятно. Но в этот раз было кое-что новое.       Тень смотрела прямо в объектив. У неё не было ни лица, ни глаз, кроме красных точек.  Каждый, кто посмотрел бы на этот снимок, понял бы: она знает, что её снимают и специально позирует для этого. — Твою ж... — выдохнул Максим, не в силах подобрать слова.       Ангелина взяла у него фотографию и долго всматривалась в неё. Её лицо побелело, но голос остался ровным. — Тень меняется, — сказала она тихо. — Раньше она просто оставляла след. Теперь она показывает, что знает о нас. Это вызов.       Мужчина молчал. Впервые за всё время ему нечего было сказать. Он просто стоял и смотрел снимок, на котором нечто из тьмы смотрело прямо ему в душу. — Олег? — Изосимова шагнула ближе, заметив, что парень перестал раскачиваться. — Олег, ты как?       Она протянула руку, чтобы коснуться его плеча, и в этот момент всё изменилось.       Парень дёрнулся. Резко, неестественно, как кукла, которую дёрнули за нитки. Голова запрокинулась назад, рот раскрылся в беззвучном крике, а потом... потом он начал смеяться.       Это был нечеловеческий смех: хриплый, булькающий, с какими-то низкими вибрациями, от которых закладывало уши. Звук шёл будто не из горла, а откуда-то из глубины, из самой темноты, что расползалась в его расширенных зрачках. — Олег! — крикнул Максим, делая шаг вперёд.       Но было поздно.       Тело парня выгнулось дугой, позвоночник хрустнул так, что стало тошно, пальцы впились в мокрый асфальт, сдирая кожу до мяса, но он не чувствовал боли. Он поднимался. Медленно, страшно, словно кто-то — или что-то — заставляло его это делать.       Глаза... Его глаза были совершенно чёрными. Ни белков, ни зрачков — только бездонная, высасывающая свет чернота. Только маленькие белые точечки глубоко-глубоко в глазах.  — Иди... сюда... — прохрипел он, и голос его был слоёным — сверху сипел Олег, а снизу, из-под него, рвалось что-то древнее, тяжёлое. — Она... хочет... тебя...       Он шагнул. Один шаг. Второй. Движения были рваными, ломаными, как у сломанного робота. Но с каждым шагом они становились всё увереннее, всё быстрее. Сущность училась управлять телом на ходу. — Олег, остановитесь! — крикнул кто-то из полицейских, но голос прозвучал жалко и тонко.       Парень не остановился. Наоборот, он рванул вперед.        Бросок был молниеносным. Только что он стоял в трёх метрах — и вот уже летит, сбивая Ангелину с ног. Она не успела даже вскрикнуть — просто упала на мокрый асфальт, ударившись затылком, а сверху навалилось тяжёлое, воняющее потом и страхом тело. — Ангелина! — вырвалось у Максима прежде, чем он успел подумать.       Олег нависал над ней. Лицо в сантиметре от её лица. Из чёрных глаз текли слёзы — настоящие, человеческие слёзы, но рот растягивался в жуткой, неестественной улыбке, слишком широкой, словно кто-то тянул уголки губ к ушам. — Вижу... — выдохнул он, и его голос уже почти не был похож на человеческий. — Вижу тебя... светлая... пахнешь страхом... вкусная...       Рука Олега — с ободранными в кровь пальцами — потянулась к горлу женщины. Она пыталась оттолкнуть его, но силы были неравны. Её зелёные глаза встретились с его чёрными провалами, и на мгновение ей показалось, что она падает в эту бездну, что там, внутри Олега, кто-то ждёт её, ухмыляясь. — Макс... — выдохнула она, теряя силы.       И в этот момент на Олега обрушилось тело Левина.       Он врезался в него плечом, как таран, сбивая с Ангелины. Они покатились по мокрому асфальту, и Максим чувствовал, как под ним бьётся, выгибается тело, в котором уже почти не осталось человека. Олег царапался, кусался, пытался дотянуться до лица, и глаза его смотрели прямо в душу. — А-а-а! — заорал Максим, изо всех сил отталкивая его ногой.       Подоспевшие лейтенанты схватили Олега вдвоём, прижимая его к земле. Тот бился, выл, извивался, но постепенно, с каждой секундой, движения становились всё слабее, всё человечнее. Чёрная пелена схлынула с глаз, оставив обычные, человеческие, полные ужаса и непонимания зрачки. — Что... что со мной? — прошептал Олег и потерял сознание.       Левин не смотрел на него: он уже был рядом с женщиной.       Она лежала на асфальте, раскинув руки, тяжело дыша, волосы рассыпались, на лбу — ссадина от удара. Но глаза были открыты и смотрели на него — зелёные, живые, полные только что пережитого ужаса. — Ангелина, — выдохнул Максим, опускаясь рядом с ней на колени. — Ты как? Ты цела?       Он осторожно взял её за плечи, приподнимая, помогая сесть. Руки его дрожали — мелко, противно, как у мальчишки. Он прижал её к себе, не замечая, что делает, не думая, что всего сутки назад они ненавидели друг друга. — Головой ударилась? — спросил он, заглядывая в глаза. — Больно? Смотри на меня, смотри! Сколько пальцев видишь?       Изосимова моргнула, пытаясь сфокусироваться на его лице. Максим. Он её держит. Он её... спасает? — Два, — выдохнула она. — Или три? Макс, я в порядке, кажется. — В порядке она, — передразнил он, но голос сорвался. — Сиди смирно, сейчас скорая подойдёт. Руки-ноги целы? Пошевели пальцами. Дыши глубже.       Он сам не замечал, как гладит её по плечу, как поправляет мокрые волосы, убирая их с лица. Как смотрит на неё так, словно боится, что она исчезнет. — Ты зачем полезла? — спросил он тихо, с какой-то отчаянной нежностью. — Я же просил не лезть. А если бы я не успел? — Но успел же, — женщина слабо улыбнулась, глядя на его перепачканное, встревоженное лицо.       Максим шумно выдохнул и на мгновение прижался лбом к её плечу. — Дура, — прошептал он. — Какая же ты дура, Изосимова.       Ангелина не ответила. Только положила руку ему на голову, чувствуя, как мелко дрожат его плечи. А вокруг суетились люди, криминалисты, лейтенанты, и только они двое сидели на мокром асфальте, не в силах разомкнуть объятий.

***

      В кабинете следователя было тихо и тепло. За окном моросил дождь, но здесь, в маленьком замкнутом пространстве, пахло кофе, бумагой и почему-то уютом. Ангелина сидела на диване у стены, закутанная в большой клетчатый плед, который Максим извлёк неизвестно откуда. В руках у неё дымилась кружка с её нелюбимым сладким чаем. Руки всё ещё мелко подрагивали.       Левин стоял у окна, спиной к ней, и молчал. Плечи его были напряжены, руки сцеплены за спиной. Он смотрел на дождь, но явно его не видел. Прошло уже полчаса, как они вернулись, но он всё никак не мог успокоиться. Ангелина чувствовала это — по тому, как он сжимал челюсти, как вздрагивали желваки на скулах, как он то и дело проводил рукой по лицу, пытаясь стереть эти отвратительные воспоминания. — Макс, — тихо позвала она. — Иди сюда, сядь. Ты меня нервируешь.       Мужчина дёрнулся, но не обернулся. — Я не могу, — ответил он глухо. — Я до сих пор не могу поверить... Если бы я на секунду задумался... Если бы не успел... — Но ты успел, — повторила она его же слова. — Я здесь. Живая. Сижу, пью твой отвратительно-сладкий чай и греюсь в твоём пледе. Всё хорошо. — Хорошо? — Максим резко развернулся. Глаза его горели. — Ты называешь это хорошо? На тебя напал одержимый мужик, едва не свернул шею, а ты сидишь и спокойно пьёшь чай! — А что я должна делать? — женщина спокойно встретила его взгляд. — Бить себя кулаком в грудь и кричать, что я чуть не умерла? Я в порядке, Максим. Правда.       Он подошёл ближе и опустился на корточки перед диваном, оказавшись с ней на одном уровне. Взял её свободную руку в свои — осторожно, словно боясь сделать больно. — Послушай меня, — сказал он тихо, но очень твёрдо. — То, что ты делаешь — это опасно. Ты лезешь туда, куда нормальные люди не сунутся. Ты разговариваешь с ними, ты тянешь к ним руки. А они... они могут в любой момент... — он сглотнул, — сделать с тобой что угодно. Ты понимаешь? — Понимаю, — кивнула Ангелина. — Но это моя работа. И твоя отчасти тоже. — Моя работа — ловить преступников, а не смотреть, как они на тебя набрасываются! — в голосе Максима прорвалось раздражение. — Ты хоть представляешь, что я почувствовал, когда он на тебя прыгнул? Когда ты упала, а он над тобой... Я думал, сердце остановится! — Макс... — Нет, ты послушай! — он не отпускал её руку. — Я, может, и придурок, который в твою плесень не верит. Может, я тебя и доставал всё это время. Но я не хочу, чтобы ты пострадала. Понимаешь? Не хочу. Ты все-таки мой напарник, хоть я и против таких коллег.        Изосимова смотрела на него — на этого упрямого, злого, но такого искреннего сейчас человека — и чувствовала, как внутри что-то тает. — Я поняла, — сказала она мягко. — Честно. И спасибо тебе. Если бы не ты... — Ладно, — перебил он, резко вставая и отворачиваясь, чтобы она не видела его лица. — Хватит об этом. Давай по делу.       Он прошёл к своему столу, сел в кресло и жестом пригласил Ангелину подойти. Она послушно поднялась, укутавшись в плед, как в кокон, и присела на стул напротив, поставив кружку на стол. — Что мы имеем? — начал Максим, открывая папку с материалами. — Олег Шепс, курьер. Двадцать шесть лет. Чист как стекло: ни связей с криминалом, ни психических заболеваний. Работает, живёт с мамой, по вечерам играет в онлайн-игры. Обычный парень. — Обычный парень, в которого вселилась сущность, — поправила Ангелина.       Максим сжал губы, но промолчал. Пока промолчал. — Сейчас он в больнице, под наблюдением, — продолжил он. — Врачи говорят, состояние стабильное, но он ничего не помнит. Последнее, что в памяти — как он въезжает во двор. Дальше провал. Очнулся уже на асфальте, когда его держали лейтенанты. — Амнезия на период одержимости, — кивнула женщина. — Типично. Те, кто выживает, никогда не помнят, что с ними было. Только страх остаётся. Иногда на всю жизнь.       Левин посмотрел на неё долгим взглядом, но снова ничего не сказал про одержимость, в которую не верил.  — Теперь главное, — он вытащил из папки фотографию, ту самую, где Тень смотрела прямо в объектив. — Это. Она смотрит на нас. Не просто присутствует, а именно смотрит. Что это значит?       Ангелина взяла снимок, внимательно рассматривая его. Пальцы её чуть дрогнули, но голос остался ровным. — Это значит, что она нас заметила, — сказала она. — Раньше она просто оставляла следы, метила территорию, как животное. Фотоаппараты — это её способ зафиксировать своё присутствие, оставить автограф. Но сейчас... сейчас она поняла, что за ней охотятся. И ей это интересно. — Интересно? — с непониманием переспросил мужчина. — Да. Она не просто сущность, питающаяся эмоциями. У неё есть зачатки сознания, она любопытна, она хочет знать, кто её видит. Возможно, она даже хочет поиграть с нами.  — Поиграть? — Максим поморщился. — В кошки-мышки с потусторонней хернёй я играть не буду. Меня такая перспектива не интересует.        Изосимова пожала плечами. — Мы имеем то, что имеем. Вопрос в другом: почему она не смогла полностью завладеть Олегом? Что в нём такого особенного?       Максим задумался, стуча пальцами по столу. — Может, у него воля сильная? — предположил он. — Или, наоборот, он просто испугался так, что выбросил адреналин, и это её спугнуло? — Не думаю, — Ангелина покачала головой. — Адреналин — это тоже эмоция, она им питается. Чем сильнее страх, тем ей вкуснее. Тут что-то другое. — Тогда что?       Она помолчала, собираясь с мыслями. — Помнишь, я говорила про эмоционально подавленных людей? Про тех, у кого воля сломана? Олег — не такой. Он обычный, но... он сопротивлялся. Значит, есть фактор, который делает человека уязвимым. И этот фактор — не просто усталость или депрессия. Что-то ещё. — Например? — Например, травма, — Ангелина откинулась на спинку стула. — Психологическая травма, которая открывает дверь. Или... или контакт с сущностью раньше. Может, он уже сталкивался с чем-то подобным, сам не зная об этом.       Максим потёр переносицу. Голова начинала болеть от всего этого. — Допустим, — сказал он устало. — Допустим, ты права. Что нам это даёт? Как мы найдём эту тварь?       Изосимова посмотрела на него, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то новое — может быть, уважение к тому, что он хотя бы пытается принять её версию. — Нам нужно понять, кого она выбирает, — сказала она. — Бомж в особняке, женщина, убившая мужа, мужик на площади... Что их объединяет? Не внешне, а внутри. Какая у них была жизнь до того, как они стали марионетками? — Я уже запросил данные, — кивнул Максим. — По первому — бомж, потерял работу, семью, квартиру, спился. Вторая — женщина, три года лечилась от депрессии, муж её вытаскивал, вроде бы стало лучше. Третьего пока не нашли, но судя по описанию — тоже какой-нибудь потерянный тип. — Вот, — Ангелина подалась вперёд. — Потерянные. Сломленные. Те, кто уже не видит смысла в жизни. У них воля ослаблена, они открыты. А Олег... Что у Олега?       Максим пролистал бумаги. — Олег... мать-одиночка его растила, отец ушёл, когда он был маленький. Работает курьером, учится заочно на программиста. Девушки нет, но вроде не жалуется. Друзья есть, хобби... Обычный парень. — Обычный, но с травмой из-за отсутствия отца? — уточнила Ангелина. — Это может быть фактором. Не таким сильным, как у других, но достаточным, чтобы сущность заинтересовалась. Просто ему повезло, что он смог вырваться. — Повезло, — эхом отозвался мужчина. — Или мы вовремя подоспели.       Они замолчали. Каждый думал о своём. Дождь за окном всё так же монотонно барабанил по стеклу, и в этом ритме было что-то успокаивающее. — Значит, ищем связь, — подвёл итог Максим. — Смотрим биографии всех, кто пострадал, и всех, кто нападал. Ищем общее. Может, они все в какой-то одной церкви были, может, к одному психологу ходили, может, в одной соцсети зависали. Что-то, что сделало их уязвимыми. — И одновременно ищем саму сущность, — добавила Ангелина. — Где её логово, откуда она приходит. Тени любят тёмные места. Подвалы, старые дома, заброшки. То, что не освещается солнцем.       Левин криво усмехнулся. — Буду опрашивать подозреваемых на предмет: «А не лазили ли вы по заброшенным подвалам перед тем, как в вас вселилась теневая плесень?». Отличный план. — Сарказм тебе идёт, — парировала Ангелина, но в глазах её мелькнула улыбка. — Но ты хотя бы уже слушаешь. Прогресс. — Прогресс, — согласился Максим. — А теперь допивай свой чай, пока он совсем не остыл, и давай работать. У нас много людей, которых нужно опросить… и сущность, которую нужно поймать. Время не ждёт.       Изосимова послушно взяла кружку и поморщилась, сделав глоток.  — Слушай, а в следующий раз можно без сахара? — спросила она. — А то у тебя тут уже сироп получился.       Мужчина фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Будешь капризничать — буду поить чифиром, — пригрозил он беззлобно. — Иди работать — бегом.        Изосимова, цыкнув, пересела обратно на диван и посмотрела куда-то сквозь стену. Перед глазами стояли лица жертв. Все они были просто людьми. Обычными людьми, которых что-то сломало. Или кто-то.       Максим иногда поглядывал на неё. Молчание затягивалось, но оно было не тягостным, а скорее рабочим. Каждый думал о своём. — Слушай, — вдруг сказала Ангелина, и в её голосе появились новые нотки — какие-то странные, отстранённые. — А что, если...       Она замолчала, обдумывая мысль, которая только что пришла ей в голову. Мысль была дикая, опасная, но... логичная. В своей собственной, безумной логике. — Что если? — переспросил он, отрываясь от бумаг.       Женщина повернулась к нему. В зелёных глазах горел тот самый огонёк, которого Максим уже начинал бояться. Огонёк безумной решимости. — Что если мне прикинуться эмоционально подавленной? — сказала она. — Сделать вид, что я сломлена, что воля ослаблена. Если сущность клюнет и попытается вселиться в меня... мы сможем с ней поработать.       Левин замер, ручка выпала из его пальцев и покатилась по столу, но он этого не заметил. Он смотрел на женщину так, словно она только что предложила прыгнуть с крыши без парашюта. — Чего? — переспросил он тихо, надеясь, что ослышался. — Ну представь, — женщина подалась вперёд, увлекаясь идеей. — Она же ищет уязвимых. А я могу сыграть. Я знаю, как это выглядит, я видела таких людей. Если она попытается войти в меня, я смогу... — Ангелина, — перебил Максим, и голос его прозвучал пугающе ровно. — Ты совсем что ли дура? — В смысле? — она замерла, удивлённо моргая. — В прямом, — Максим встал из-за стола и подошёл к ней. — Ты предлагаешь добровольно пустить в себя эту хрень? Ту самую, от которой у мужика глаза чернеют и он людей душит? Ту, от которой люди сходят с ума и убивают своих мужей? Ты головой ударилась, когда падала? — Макс, послушай... — Нет, это ты послушай! — он почти кричал, но в голосе была не злость, а отчаяние. — Ты видела, что она делает с людьми! Ты чуть не погибла! А теперь хочешь добровольно открыть ей дверь? Ты представляешь, чем это может кончиться? — Представляю, — спокойно ответила Ангелина. — Но я не простая. У меня есть защита. Я обучена. Я смогу... — Сможешь ЧТО? — перебил Левин. — Контролировать её? Бороться с ней? Если она сильнее? Если она просто сожрёт тебя изнутри, как тех? И что тогда? Я буду смотреть, как ты превращаешься в монстра и пытаешься меня убить?       Ангелина открыла рот, но мужчина не дал ей ничего сказать. — Ты вообще соображаешь, что говоришь? — продолжил он, и голос его дрогнул. — Голова уже не работает совсем? Может, тебе отдохнуть надо? В отпуск съездить? Потому что такие идеи — это не работа, это самоубийство! — Максим, успокойся... — Нет, не успокоюсь! — он схватил её за плечи, заглядывая в глаза. — Послушай меня, Ангелина. Я, может, и не верю во всю эту твою магию до конца. Может, я и идиот, который ведёт себя по отношению к тебе, как последняя сволочь. Но я не хочу хоронить тебя из-за того, что тебе в голову пришла идиотская идея!       Изосимова смотрела на него, и в её глазах плескалось что-то сложное — удивление, благодарность, но и упрямство тоже. — Я понимаю твой страх, — сказала она мягко. — Правда. Но иногда, чтобы поймать монстра, нужно рискнуть. Это моя работа. — Твоя работа — консультировать, а не жертвовать собой! — отрезал мужчина. — Ты здесь чтобы подсказывать, куда смотреть, что искать. А ловить — моя задача. И я не допущу, чтобы ты использовала себя как наживку. Поняла? — Макс... — Никаких «Макс»! — он отпустил её плечи и отступил на шаг, проводя рукой по лицу. — Забудь об этом. Даже не думай. Мы найдём другой способ.       Изосимова вздохнула, но спорить не стала. Во всяком случае, сейчас. Она только покачала головой и снова укуталась в плед. — Ты слишком эмоционален, — заметила она. — Для следователя. — А ты слишком безбашенная, — парировал он, возвращаясь за стол. — Для живого человека.       Он сел, уставившись в бумаги, но мысли путались. Идея Ангелины была безумной, опасной, самоубийственной. Но где-то в глубине души, в той части, которая уже начала допускать, что во всём этом может быть доля правды, он понимал: в её безумии была своя логика. — Чай допивай, — буркнул он, не глядя на неё. — И больше мне таких идей не предлагай. А то привяжу к батарее и буду поить валерьянкой, пока не поумнеешь.