Мёртвое время

      Ангелина вздрогнула, когда на рабочий телефон Максима поступил звонок: резкий, пронзительный звук разорвал тишину кабинета, заставив её невольно подпрыгнуть в кресле. Она подняла глаза на напарника: тот нахмурился, бросив короткий взгляд на определитель, и взял трубку. — Да, — коротко бросил он в микрофон. Лицо его сразу стало напряжённым – брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию, а пальцы непроизвольно забарабанили по столешнице. Он слушал молча, лишь изредка кивая, и с каждой секундой его поза становилась всё более жёсткой: плечи напряглись, спина выпрямилась.       Женщина невольно затаила дыхание, чувствуя, как нарастает напряжение в воздухе. — Сейчас подойду, — наконец ответил следователь и положил трубку.       Он резко поднялся со стула, отодвинув его так, что тот скрипнул ножками по полу и чуть не опрокинулся. Изосимова заметила, как он машинально провёл рукой по волосам — редкий признак внутреннего беспокойства. — Сиди здесь и не высовывайся, — бросил он ей, застёгивая верхнюю пуговицу рубашки и поправляя галстук. — Пей чай, отдохни. Я скоро подойду. Руденко что‑то хочет.       Изосимова кивнула, не успев даже что‑либо сказать. Взгляд её скользнул к чашке с остывшим чаем — на поверхности образовалась тонкая плёнка, а аромат уже почти выветрился. В горле пересохло, но пить не хотелось.       Максим сделал шаг к двери, и в этот момент их взгляды на мгновение встретились. В его глазах читалась смесь раздражения и тревоги, а в её — настороженность и что‑то ещё, едва уловимое. Она хотела что‑то сказать, но он тут же отвернулся и направился к выходу.       Ангелина вздрогнула ещё раз, когда дверь за ним захлопнулась с силой — звук эхом отозвался в груди, заставив сердце сжаться. Она осталась одна в кабинете, и тишина вдруг показалась оглушительной.        Наконец женщина встала с кресла, чувствуя жжение на груди. Она подошла к окну и выглянула наружу: по улице спешили люди, машины медленно ползли в пробке, а небо затягивали серые тучи, предвещая скорый дождь. Капли уже начали собираться на стекле, стекая вниз тонкими ручейками.       Руки слегка дрожали. Ангелина сжала их в кулаки, пытаясь унять внутреннюю дрожь, и глубоко вздохнула, вдыхая запах бумаги, кофе и пыли — привычный аромат рабочего места, который сейчас казался чужим. Она провела ладонью по груди, пытаясь унять это неприятное жжение, и прикрыла глаза на мгновение.       Мысли путались: с одной стороны, она до сих пор злилась на Максима за его слова, за то, как он унизил её вчера, за пренебрежительный тон и язвительные замечания. С другой — понимала, что их конфликт мешает расследованию. А дело было серьёзным: «маньяк» всё ещё на свободе, люди боялись выходить на улицу после заката, родители не отпускали детей гулять одних… И вместо того чтобы объединить усилия, они тратили время на взаимные упрёки.       Она вернулась к столу, коснулась края чашки, но пить уже не хотелось, затем села обратно в кресло, на мгновение закрыв глаза. В голове крутились слова мужчины, но ни отдыха, ни спокойствия сейчас не было.        Было только ощущение, что что‑то вот‑вот произойдёт — что‑то важное, что изменит их отношения и ход расследования.        Изосимова открыла глаза и посмотрела на дверь, за которой исчез напарник. Она тяжело вздохнула, достав из‑под свитера амулет, висящий на шее. Тонкая серебряная цепочка чуть задела кожу, вызывая едва заметное покалывание. Она сжала подвеску в ладони — и тут же отдёрнула пальцы: амулет буквально пылал в руке, пульсируя теплом, почти обжигая.       Это была сильная, практически непробиваемая магическая защита — древний артефакт, переданный ей наставницей много лет назад. Гладкий чёрный камень в серебряной оправе, испещрённый рунами, которые мерцали слабым голубоватым светом, если присмотреться. Обычно он был прохладным на ощупь, едва ощутимо вибрировал — напоминал о себе лишь лёгкой пульсацией, как второе сердце. Но сейчас… Сейчас он буквально жёг кожу даже сквозь ткань свитера.       Она знала, в чём дело. Конечно, знала, что происходит. Сущность, с которой они столкнулись, была крайне изворотлива. Тень — нечто древнее, хитрое, питающееся страхом и конфликтами, усиливающее негативные эмоции, чтобы пробить бреши в защите.       Тень уже знала, что с ней пришли бороться. И не собиралась сдаваться так легко.       Пробраться к Ангелине через Максима было самым извращённым способом, который сущности могла выбрать. Его резкая смена настроения, вспышки гнева, необъяснимое раздражение, а затем нежное, щемящее сердце беспокойство — всё это было напрямую связано с тем, что в нём остались следы сущности. Не сама Тень, ещё нет — защита Изосимовой, которую она тайно наложила на него несколько недель назад, не дала ей полностью овладеть им. Но это было опасно. Очень опасно.       Амулет снова пульсировал в руке — сильнее, настойчивее. Женщина разжала ладонь и посмотрела на него. Руны теперь светились ярче, почти тревожно, а камень потемнел, впитывая в себя часть той тьмы, что кружила рядом.       Ангелина сглотнула. Впервые за много лет она понятия не имела, как бороться с этой дрянью. Обычные методы не подходили: Тень не действовала напрямую, не атаковала открыто. Она разъедала изнутри, провоцировала, манипулировала. И самое страшное — она училась. Приспосабливалась к их действиям.       Женщина осторожно вернула амулет под свитер, стараясь унять его пульсацию. Нужно было что‑то решать. Но что? Предупредить Максима? Он не поверит — решит, что она сошла с ума. Попытаться усилить защиту вокруг него? Но сколько ещё продержится барьер, если Тень продолжит давить?       За окном по‑прежнему было серое небо, капли дождя стекали по стеклу, рисуя причудливые узоры. Ангелина снова посмотрела на дверь, за которой исчез Максим, и сжала кулаки. Время работало против них. И если она не найдёт способ остановить Тень, то следующая вспышка гнева напарника может стать последней каплей — для них обоих.

***

несколько дней спустя

      Ангелина сидела у себя дома — в небольшой, но уютной квартире на верхнем этаже дома. За окнами моросил мелкий осенний дождь, капли стучали по подоконнику, создавая монотонный ритм, который обычно помогал сосредоточиться. Но сегодня даже он не мог заглушить тревожные мысли.       Женщина расположилась за массивным дубовым столом, окружённая стопками древних книг в потрёпанных кожаных переплётах. Некоторые фолианты были настолько старыми, что их корешки потрескались, а страницы пожелтели от времени. Стол был завален листами с набросками схем, заметками, выписанными из книг, и чашками с остывшим чаем — она провела за исследованиями уже несколько часов подряд. В воздухе витал запах старой бумаги, воска и едва уловимый аромат ладана: на подоконнике тлели ароматические палочки, создавая слабый дымок с нотками сандала и мирры.       Ангелина склонилась над раскрытой книгой — тяжёлым томом в тёмно‑синем переплёте с потускневшими серебряными рунами на корешке. Страницы шелестели под пальцами, чернила местами выцвели, но текст оставался разборчив. Она водила пальцем по строкам, вчитываясь в описание сущности.  — …проникает через трещины в ауре, усиливает внутренние противоречия, провоцирует вспышки агрессии и страха. Единственный способ нейтрализовать — впустить в себя и трансмутировать изнутри… — прочла она вслух, и её пальцы невольно сжались на странице, оставив на бумаге едва заметный след.       Эта мысль совсем не радовала. Впустить Тень в себя — значит открыть дверь в собственную душу для чего‑то тёмного, изворотливого, способного исказить её волю и разум. Она представила, как эта сущность проникает внутрь, обвивает своими щупальцами сознание, шепчет ядовитые мысли… По спине пробежал холодок.       Изосимова откинулась на спинку стула, потёрла виски, пытаясь унять лёгкое головокружение. В голове крутились варианты: можно попробовать усилить защиту вокруг Максима, создать барьер, который не даст Тени влиять на него. Но сколько продержится такой щит под натиском сущности, которая уже нашла брешь? Или найти другой ритуал, более безопасный… Но книги не давали иных решений. Все альтернативные методы либо требовали времени, которого не было, либо были ещё более рискованными. Можно попытаться отследить источник Тени, найти место, где она впервые проявилась… Но для этого нужны дополнительные данные, а каждое новое убийство даёт ей больше силы. — Значит, придётся действовать за его спиной, — прошептала она, и в голосе прозвучала горечь. — Прости, Макс. Но если я не остановлю это сейчас, будет только хуже. Я не могу рисковать т… ничем.       Она закрыла книгу, проведя ладонью над страницами. Затем встала, подошла к окну: за стеклом дождь размывая огни улицы. Город жил своей жизнью, не подозревая, что над ним нависла угроза, которую не увидеть глазами.        В этот момент тишину разорвал резкий звук входящего звонка. Изосимова вздрогнула, обернувшись к столу, где лежал телефон. На экране высветилось: «Максим Л.». Она на мгновение замерла, сердце забилось чаще. Что‑то подсказывало: новости будут плохими. — Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ангелина, — голос Максима был напряжённым, почти хриплым, в фоне слышался шум улицы и гул двигателя. — Произошло ещё одно убийство. Точь‑в‑точь как предыдущие. Тот же почерк. Место — парк у набережной, ты знаешь его. Я уже выезжаю туда. Тебе тоже лучше приехать.       Изосимова закрыла глаза, сжав телефон в руке. Всё складывалось ещё хуже, чем она думала. Тень не просто влияла на окружающих — она действовала, убивала, оставляя следы, которые вели прямиком к их расследованию. И каждая новая жертва давала сущности больше силы, делала её ощутимее и реальнее. — Я буду через двадцать минут, — сказала она твёрдо, уже направляясь к шкафу за курткой. — И… будь осторожен. — Что‑то случилось? — насторожился он. — У тебя голос странный. — Потом объясню, — отрезала женщина, застёгивая куртку и бросая в сумку блокнот. — Ладно, — после короткой паузы ответил мужчина. — Жду.       Она сбросила вызов, кинула телефон в сумку и на мгновение замерла перед зеркалом. В отражении увидела бледное лицо, тёмные круги под глазами от бессонных ночей, но взгляд был твёрдый, решительный, почти отчаянный. — Ладно, Тень, — тихо произнесла она, касаясь амулета под свитером. Тот едва заметно пульсировал, напоминая о своей силе. — Если хочешь играть по‑крупному, я принимаю вызов. Но на моих условиях. Я впущу тебя, но только чтобы уничтожить изнутри.       С этими словами она схватила сумку и вышла из квартиры, готовая к тому, что следующий шаг может стать самым опасным в её жизни. Дождь за окном усилился, предвещая бурю.

***

      Ангелина резко затормозила: колёса машины заскрипели по мокрому асфальту, оставляя тёмные следы на сером покрытии дороги. Она выскочила из салона, едва успев захлопнуть дверь, и почти сразу столкнулась с натянутой красной лентой вокруг места происшествия. Холодный ветер ударил в лицо, развевая волосы, а запах сырости и чего‑то металлического — крови, сразу поняла она — тут же ударил в ноздри, заставляя желудок сжаться.       Она быстро огляделась, ища глазами Максима: он стоял возле старой парковой скамейки, в нескольких метрах от берега, крича на какого‑то парня с телефоном в руках, жестикулировал резко, почти угрожающе. Женщина выдохнула, чувствуя неладное: он был взвинчен сильнее обычного, его движения казались дёрганными, а лицо — слишком бледным даже в тусклом свете пасмурного дня. В его позе читалось что‑то звериное, инстинктивное — будто он готов был броситься вперёд в любой момент.       Затем она оглянулась: вокруг суетились криминалисты в белых комбинезонах, методично осматривая каждый сантиметр земли; медики в зелёных куртках о чём‑то переговаривались, склонившись над своими сумками с инструментами; полицейские оцепляли территорию, отгоняя зевак. Представители следственного комитета стояли неподалёку, в стороне от основной суеты, явно обсуждая ситуацию — их серьёзные лица и напряжённые позы говорили о том, что дело хуже, чем могло показаться на первый взгляд. Один из них нервно теребил папку, другой то и дело поглядывал на тела у берега.       Ангелина сделала несколько шагов вперёд, пригибаясь под лентой, которую кто‑то поспешно натянул заново. Её взгляд невольно опустился вниз — там, чуть ниже, ближе к берегу, лежали три тела. Она подошла ближе, жестом отмахиваясь от подошедшего криминалиста, который попытался остановить её: — Я из следственной группы, — коротко бросила она, и тот отступил, лишь коротко кивнув.       Её едва не вырвало, когда она увидела всю картину целиком: три молодых парня лежали так, что их тела создавали почти идеальный круг. Головы были повёрнуты внутрь, руки раскинуты в стороны, будто они пытались дотянуться друг до друга в последний момент. Под телами песок уже пропитался кровью — тёмной, густой, местами свернувшейся. Капли крови виднелись и на ближайших камнях, и на травинках у кромки воды, и даже на ветках ближайшего куста.       Изосимова закусила губу, пытаясь унять дрожь в пальцах. В центре круга, прямо между телами, лежал тот самый чёртов фотоаппарат — старый, потрёпанный, с треснувшим объективом. Он выглядел неуместно среди этой жуткой композиции, и был специально помещён туда как послание. На корпусе виднелись следы грязи и крови.       Она опустилась на корточки, стараясь не дышать слишком глубоко, и пригляделась. На песке вокруг тел были едва заметные символы — выцарапанные, неровные, но явно нанесённые намеренно. Они напоминали руны, но искажённые, вывернутые наизнанку, с лишними линиями и завитками, будто кто‑то пытался скопировать древний язык, не понимая его сути. Амулет на её шее вдруг резко нагрелся, пульсируя в такт участившемуся сердцебиению.       «Тень…» — пронеслось в голове.       Максим подошёл незаметно — она почувствовала его присутствие по резкому запаху одеколона, смешавшемуся с металлическим запахом крови. Он остановился рядом, сжав кулаки, глядя не на неё, а на тела. — Видела? — хрипло спросил он, голос звучал глухо, почти без эмоций. — Точь‑в‑точь как в прошлый раз, только теперь втрое хуже. И этот фотоаппарат…  Блять!       Женщина медленно выпрямилась, стараясь не показывать, как сильно её трясёт. Она заметила, что Левин слегка покачивается, будто ему трудно стоять ровно, а зрачки расширены больше обычного. — Это не просто убийство, — прошептала она. — Это ритуал. Тень играет с нами.       Максим наконец посмотрел на неё — в его глазах читалось недоумение. — О чём ты? — спросил он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Что за ритуал?       Изосимова тяжело вздохнула. В голове крутились обрывки знаний из книг, предупреждения наставницы, собственные догадки. Она знала, что если скажет правду сейчас, Максим либо не поверит, либо решит, что она сошла с ума. Но молчать тоже было нельзя. — Расскажу, когда останемся без лишних ушей, — сказала она твёрдо, стараясь говорить спокойно. — Сначала нужно осмотреть всё здесь.       Левин нахмурился, сделав шаг назад, будто пытаясь отстраниться от её слов. Но женщина видела — он уже начал замечать странности. Дрожь в руках, внезапные вспышки гнева, необъяснимое чувство тревоги…  — Ладно, — наконец произнёс он, сжимая и разжимая кулаки. — Давай работать. Но если ты что‑то знаешь, Изосимова, лучше скажи сейчас. Потому что это уже не просто дело. Это что‑то большее.       Ангелина кивнула, чувствуя, как внутри нарастает решимость. Она должна была действовать. И действовать быстро. Тень набирала силу, и каждая новая жертва делала её опаснее. Теперь выбор был очевиден: либо она рискнёт и впустит сущность в себя, чтобы уничтожить изнутри, либо они оба погибнут, а с ними и десятки других людей.       Женщина направилась вслед за Максимом, стараясь не смотреть на тела у берега: картина всё ещё стояла перед глазами, вызывая подступающую тошноту и лёгкое головокружение. Он шёл быстрым шагом, чуть ли не срываясь на бег, и она едва успевала за ним, то и дело огибая криминалистов и полицейских, снующих туда‑сюда. — Изымите фотоаппарат. Нам нужно просмотреть плёнку, — резко бросил Левин молодому помощнику. Тот кивнул, достал пакет для вещдоков и осторожно поднял старый аппарат, стараясь не стереть возможные отпечатки. Пальцы его слегка дрожали, а лицо было бледным — видно, зрелище произвело на него сильное впечатление. — Успокойся, Макс, — тихо сказала Ангелина, поравнявшись с напарником. Она положила руку ему на плечо, но он тут же стряхнул её. — Я чувствую твоё напряжение по воздуху.        Левин остановился, обернулся к ней. Его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, а губы сжались в тонкую линию. Он засунул руки в карманы куртки и выдохнул, наблюдая, как пар от дыхания растворяется в холодном воздухе. Дождь усилился, капли стекали по его волосам, лицу, куртке, но он, казалось, не замечал этого. — Пятое происшествие, — произнёс он глухо, глядя куда‑то мимо неё. — А у нас ни черта на руках, кроме долбанных догадок про Тень. Мы топчемся на месте, Ангелина. Люди гибнут, а мы… мы просто ходим кругами. И каждый раз всё хуже. В прошлый раз было одно тело, теперь — три. Что дальше? Пять? Десять?       Изосимова сразу напряглась. Она знала, к чему идёт разговор: мужчина снова начнёт отрицать очевидное, снова откажется верить в то, что за убийствами стоит нечто большее, чем обычный маньяк. — Максим, мне казалось, что мы договорились, — осторожно начала она. — Ты обещал выслушать меня до конца, дать шанс объяснить всё как следует. Я же не прошу тебя сразу верить — просто выслушай. — Договорились!? — он резко развернулся к ней, голос зазвучал громче, привлекая внимание окружающих. Несколько криминалистов обернулись в их сторону. — Посмотри, что происходит! Мы не сдвинулись с мёртвой точки, и это потому, что я слушаю твою сказку про какую‑то Тень! Магические сущности, ритуалы… Ты серьёзно? Мы в полиции работаем, а не в фэнтези‑романе! Может, ещё волшебную палочку достанешь?       Его слова ударили, как пощёчина. Ангелина открыла рот, готовая ответить — резко, колко, с тем же накалом эмоций, — но передумала. Внутри всё сжалось от обиды и бессилия: она видела, как Тень влияет на Максима, как искажает его восприятие, заставляет отвергать всё, что выходит за рамки привычного. Но сейчас он был слишком взвинчен, чтобы услышать её. — Да пошёл ты, — бросила она тихо, но твёрдо. В голосе прозвучала горечь, которую она больше не могла скрывать. Резко развернувшись, Ангелина зашагала прочь, стараясь не замечать любопытных взглядов коллег.       Максим пошёл за ней, его шаги гулко отдавались по мокрому асфальту, смешиваясь с шорохом дождя и отдалёнными голосами криминалистов. Он почти бежал, тяжело дыша, и его голос набирал громкость с каждым словом, срываясь на хриплые ноты: — Изосимова, я с кем разговариваю!? — он почти кричал, не замечая, что привлекает внимание окружающих. — Ты слышишь меня или нет!? Мы на одном месте стоим! Где твоя хвалёная способность? На кой чёрт мне тебя приставили: что есть, что тебя нет — толку ноль!       Женщина шла вперёд, стиснув зубы, стараясь не обращать внимания на его слова. Но с каждым шагом они били её по спине, заставляя замедлять шаг. Она чувствовала, как внутри всё сжимается от острой, колючей обиды. — Столько убийств! — голос следователя гремел уже на всю округу, перекрывая даже шум дождя. — И всё потому, что я доверился какой‑то шарлатанке, у которой, судя по всему, психическое расстройство!       Вокруг стало тихо. Голоса криминалистов, стук инструментов, шелест дождя — всё будто разом затихло. Люди начали оборачиваться: полицейские, медики, эксперты — все замерли, наблюдая за этой вспышкой ярости. Кто‑то перешёптывался, кто‑то неодобрительно качал головой. Молодой криминалист, только что фотографировавший следы у берега, замер с поднятой камерой, не решаясь сделать ещё один кадр.       Изосимова резко остановилась. На подсознании она понимала, что в нём говорит эта чёртовщина — Тень, питающаяся их конфликтом, усиливающая его гнев, искажающая мысли. Она буквально чувствовала её присутствие: холодный, липкий взгляд со стороны, едва уловимый шёпот в глубине сознания, подталкивающий мужчину к новым оскорблениям.       Но слова задели за живое. Действительно задели. Внутри всё сжалось от боли и обиды — не столько за себя, сколько за то, что он, её напарник, человек, которому она начала доверять, говорит такое.  — Ты просто дура, которая умеет пускать пыль в глаза! — бросил Максим, подходя ближе. Его лицо исказилось от злости, кулаки были сжаты, дыхание участилось.       Это стало последней каплей.       Она круто развернулась на пятках, в два шага преодолевая расстояние между ними. Ангелина встала вплотную, заглядывая в его глаза — её собственные зрачки стали настолько тёмными, что радужка почти слилась с ними, превратившись в две бездонные чёрные дыры. Женщина тяжело дышала, грудь вздымалась, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались.       Её рука мгновенно рассекла воздух, впечатываясь в щёку мужчины. Звук пощёчины эхом разнёсся по парку, заставив кого‑то из полицейских невольно вздрогнуть, а молодого криминалиста — уронить блокнот. — Это тебе за отсутствие толка! — прошипела она, и в её голосе звучала такая боль, смешанная с яростью, что это могло бы отрезвить любого, но не Максима в его нынешнем состоянии.       Он быстро выпрямился, зло глядя на неё, сжимая челюсть так, что на виске запульсировала вена. Его щёка покраснела, на коже проступили следы пальцев. Но прежде чем он успел что‑либо сказать или сделать, Ангелина ударила по другой щеке — не так сильно, но с той же внутренней болью, прорывающейся наружу: — А это за шарлатанку! — её голос дрожал, но она не отводила взгляда. — И катись ты к чёрту, Левин, я отказываюсь с тобой работать!       На мгновение повисла оглушительная тишина. Даже дождь, казалось, перестал стучать по земле. Максим стоял, слегка покачиваясь, с красными отпечатками ладоней на обеих щеках. Его глаза расширились от шока. Он только сейчас осознал, что произошло.       Изосимова отступила на шаг, тяжело дыша. Её рука дрожала, а в груди бушевала буря эмоций; ком в горле стал настолько большим, что ей стало трудно вдыхать.       Кто‑то из криминалистов кашлянул, пытаясь разрядить обстановку. Молодой полицейский, стоявший неподалёку, сделал шаг вперёд, собираясь вмешаться, но замер, не зная, что сказать. Пожилой медик, до этого молча наблюдавший за происходящим, тихо пробормотал: «Ну и ну…»       Левин провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение. Он открыл рот, чтобы что‑то сказать, но женщина уже развернулась и быстро зашагала прочь, не оглядываясь. Её плечи подрагивали, но она шла прямо, с высоко поднятой головой, пока не скрылась за деревьями парка.       Он остался стоять один под дождём, чувствуя, как капли стекают по щекам. В ушах звучали её последние слова, а в душе нарастало мучительное осознание: он только что потерял не просто напарника — он потерял человека, который пытался ему помочь. И виноват в этом был не он сам… а нечто гораздо более тёмное, что теперь торжествующе шептало где‑то на краю сознания.       Максим сжал кулаки, пытаясь унять дрожь. Где‑то внутри, за пеленой гнева и отчаяния, он начал понимать: что‑то пошло не так. Очень не так.

***

      Ангелина почти бежала к машине, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони — до боли, до красных полумесяцев на коже. Каждый шаг отдавался в груди острой болью, что жгла изнутри.       Она резко распахнула дверь машины — та ударилась о соседний столб с глухим стуком, но женщина даже не обратила внимания. Бросилась на сиденье, с силой захлопнув дверь, будто этим могла отгородиться от всего мира. Руки дрожали так, что ключ зажигания никак не попадал в замок. — Да что ж ты… — прошипела она сквозь зубы, наконец вставляя ключ и заводя двигатель. Мотор зарычал, вторя её настроению.       Изосимова вырулила с парковки, чуть не задев бордюр. Пальцы судорожно сжимали руль, костяшки побелели. Она гнала по улицам, не особо разбирая дороги, — просто прочь от места, где Максим унизил её при всех.       Всё раздражало: мигающий жёлтый сигнал светофора, медленно ползущая впереди фура и даже капли дождя, стекающие по лобовому стеклу и мешающие видеть.       Мысли крутились в голове, как вихрь, наскакивая друг на друга.       «Он назвал меня шарлатанкой. При всех! Сказал, что от меня нет толку. А ведь я пыталась… Я действительно пыталась ему помочь. Показывала следы Тени, объясняла, как она работает, предлагала способы борьбы. Я делилась знаниями, которые получила от наставницы, рассказывала о ритуалах защиты… Но он не слушал. Или не хотел слушать?»       Она вспомнила его лицо — искажённое злостью, с расширенными зрачками, с этой странной, неестественной бледностью. И в груди что‑то ёкнуло.       «Это не совсем он, — подумала она, и ярость немного отступила, уступая место тревоге. — Это Тень. Она использует его гнев, его сомнения, его усталость. Она питается нашими конфликтами, делает их сильнее, ярче. И сейчас она торжествует — мы поссорились, я ушла, он остался один, уязвимый…»       Но тут же новая волна обиды накрыла её с головой.       «А если и так — разве это оправдывает его слова? Разве можно вот так просто взять и растоптать всю нашу работу?»       Изосимова свернула на обочину и резко затормозила. Выключила двигатель. Сидела, тяжело дыша, упираясь лбом в руль. По щекам текли слёзы. — Я устала, — призналась она себе. — Устала объяснять, доказывать, бороться с его скепсисом и недоверием. Устала быть той, кто всё время пытается соединить два мира: обычный и магический. Устала от того, что он не видит очевидного, хотя оно прямо перед глазами. Устала чувствовать себя сумасшедшей в его глазах…       Она подняла голову и посмотрела в зеркало заднего вида. В глазах всё ещё горела ярость, но теперь к ней примешалась усталость — глубокая, всепоглощающая, такая, что хотелось просто закрыть глаза и исчезнуть на несколько часов, дней, лет…       «Что делать дальше? — думала женщина. — Вернуться и попытаться всё исправить? Объяснить ещё раз, когда он успокоится? Или оставить его одного — пусть разбирается сам, пока Тень не доведёт его до беды? Но если я уйду, кто защитит его? Кто остановит эту сущность, если не я? Он же не понимает, насколько она опасна. Он не чувствует её дыхания за спиной, не видит, как она искажает реальность…»       В кармане завибрировал мобильный — пришло сообщение. Ангелина достала его, увидела имя отправителя и стиснула челюсти. Это был Максим. Она сжала телефон в руке, потом резко отбросила его на соседнее сиденье. — Не сейчас, — прошептала она. — Сначала я должна разобраться в себе. И понять, что важнее: моя гордость или его жизнь. Потому что если я сейчас вернусь просто из чувства долга, ничего не изменится. Он должен сам увидеть.       Изосимова закрыла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Дождь стучал по крыше машины, а где‑то далеко, в глубине души, теплилась одна-единственная мысль: «Я не могу его бросить».       Ангелина завела двигатель снова. Машина тронулась с места. Женщина в последний раз бросила взгляд в зеркало заднего вида, закусив губу от своего расстроенного вида.

***

      Максим сидел на кухне в полной темноте. Свет он не включал — не хотел видеть своё отражение в тёмных стеклах, не хотел смотреть на этот бардак, который окружал его. Пустые бутылки на столе, разбросанные бумаги с отчётами — всё это существовало где-то на периферии, не касаясь его сознания.       Он сжимал в руке стакан с виски. Лёд давно растаял, разбавив напиток, но Максим даже не замечал вкуса. Он смотрел в одну точку на стене и видел перед собой совсем другое.       Лицо Ангелины. Её зелёные глаза, которые смотрели на него с такой болью перед тем, как она ушла. И звук пощёчин — хлёсткий, стыдный, до сих пор отдающийся в висках.       Он сделал большой глоток, поморщился и отставил стакан.  — Идиот, — прошептал он в пустоту. — Какой же ты идиот, Левин.       В голове крутились обрывки сегодняшнего дня: как он орал на неё при всех, как называл шарлатанкой, как бросил ей в лицо про психическое расстройство при коллегах, которые теперь будут шептаться за спиной.       Он вспомнил, как Олег набросился на неё, как она упала, а он — он даже не думал, просто рванул туда, сшиб этого одержимого, а потом трясся над ней, как над самым дорогим, что у него есть. А через несколько дней — орёт на неё, оскорбляет, унижает.       Что с ним происходит?       Максим провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Голова была тяжелая, мысли путались, а в груди поселился холодный липкий страх, которого он раньше не чувствовал. — Почему я так себя веду? — спросил он у темноты. — Зачем я это сказал?       Он пытался вспомнить тот момент, когда начал кричать. Что его толкнуло? Ангелина просто пыталась поговорить, помочь, а он... он взорвался. Словно кто-то внутри нажал кнопку, и вся злость, вся тьма, что копилась годами, выплеснулась наружу, заливая всё вокруг ядовитой горечью. — Сволочь, — выдохнул Максим и стукнул кулаком по столу. Стакан подпрыгнул, опрокинулся, жидкость растеклась по столешнице лужей, но он даже не пошевелился, чтобы вытереть. — Она не вернётся, — сказал он вслух, проверяя, как звучат эти слова. — После такого не возвращаются.       Он попытался представить, что будет завтра. Придёт в отдел, а её там нет. Руденко спросит, где консультант. Коллеги будут коситься. А он будет делать вид, что всё нормально, что он справится сам.       Но как? Как он будет справляться, если без неё он даже не понимает, что происходит? Если все эти убийства, эти тени на фотографиях, этот ужас в глазах Олега — всё это существует, а он гордый скептик, который ничего не может объяснить.  — Дурак, — прошептал он. — Старый, упрямый дурак.       Он посмотрел на свои руки. В тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь немытое окно, они казались чужими. Эти руки держали её, когда она тряслась после нападения. Эти руки поправляли ей волосы, убирая с лица. Эти руки наливали ей чай, укутывали в плед.       Максим закрыл глаза и откинулся на спинку стула. В голове пульсировала одна мысль, тяжёлая и неотвязная, как зубная боль: «Что со мной не так?»       Он не знал ответа. И это пугало больше всего.