Единственный мотив

2026

Юнги перестал ждать дня своего освобождения ещё довольно давно. Тринадцать лет назад, если быть точнее. Поэтому увидев на календаре день близок к когда-то заветному 18 мая ощущалось странно. Он понятия не имел, что будет делать на свободе, от которой успел отвыкнуть. А как не успеть, прожив в холодных тюремных условиях чуть меньше половины своей жизни. Юнги привык к ужасным условиям, безвкусной еде и страшным людям, которые его окружали, растили. Но во всем этом кошмаре был режим, полная уверенность в завтрашнем дне и облегчающее понимание того, что зависишь ты, а не от тебя. Юнги так было проще: проще не думать о том, что его ждёт за колючей проволокой и ждёт ли что-то вовсе. Иногда он даже разрешал себе задуматься о том, что было бы, если бы пятнадцать лет назад он был совершеннолетним, и со временем признался себе в том, что так было бы проще. Ему бы дали пожизненный срок и дело с концом. Но прошлое не изменишь и через несколько дней он будет «свободен». Сидя в столовой, Юнги рассматривал людей вокруг. За долгое время у него появилось много знакомых в этих стенах, но никого из них он не мог назвать другом. Почти все они гнилые и пропащие люди, совершавшие преступление за преступлением. Он рос и жил среди них, но не был одним из них. Они научили его выживать, помогали и прикрывали, но в глубине души каждый мужчина здесь был готов порвать Юнги на куски за его возможность увидеть белый свет. И, если честно, он с радостью бы поменялся с одним из них. Они знают, что делать с жизнью без вонючих твердых коек и муторной работы. У других заключенных было к кому возвращаться и к кому идти. Юнги же попал в каменный мешок будучи, по сути, ребенком и чувствовал себя зверем в зоопарке: опасен и смел в клетке, но в дикой природе подохнет первым. Да, он знал что ни о каком успехе и деньгах речи быть не могло, его ждала какая-нибудь подвальная работа за копейки и комната в коммунальной квартире до конца жизни, но вот что делать с духовным и моральным аспектами оставалось пугающей загадкой.

***

— Мин Юнги, с вещами на выход,— прозвучало даже быстрее, чем он того ожидал. Мужик в форме окинул его безразличным взглядом, выполняя свою работу. Юнги поднялся на ноги и мысль обнять на прощание своего сокамерника пронзила его мысли. Он посмотрел на Хана, готовый подойти к человеку, с которым стал близок в силу обстоятельств, но мужчина пронзил его взглядом полным завистливой ненависти и отвернул голову. Но Юнги это ничуть не расстроило и не удивило. На что он вообще надеялся? Почти все формальности пройдены, совсем скоро всё закончится. Или вернее сказать начнётся? Его оставили ждать в небольшой комнатушке с большим окном, из которого внутрь проникал солнечный свет. Давно Юнги любил весну и радовался её приходу каждый год. Сейчас тёплые лучи не вызывали в нём никаких эмоций. Дверь скрипнула, оповестив о том, что кто-то вошел. Женщина с короткими чёрными волосами передала ему пакет с его вещами. Юнги взял его в руки и мгновенно задрожал, даже пугаясь своей реакции. В этом пакете его жизнь «до», таком маленьком и пыльном. Внутри него проснулись чувства, которые, как ему казалось, он убил много лет назад. Волна боли и тоски по беззаботному времени накрыла Юнги с головой. Его мятая совсем детская ветровка уже давно вышла из моды и пахла сыростью тюремных полок, а красные кеды хранили на себе кусочки земли, забившиеся в подошву, когда он делал в них свои последние шаги за пределами колонии. От этих вещей веяло веселой юностью и светлым будущим, которое он сам у себя отобрал. — Мы отправляли вашим родителям письмо с просьбой отправить вам одежду по размеру, но ничего так и не пришло,— на удивление, голос женщины оказался спокойным и в какой-то мере приятным, — Мне жаль, Юнги,— она смотрела на него без всякого презрения и это вызывало у Юнги дискомфорт. — Не стоит,— тихо прохрипел Юнги, сжимая ткань куртки в руке,— Пойду с гордостью в форме, получается,— попытался пошутить он, выдавливая кривую улыбку. Но кладовщица не оценила его шутку. Она задержала взгляд на его потрепанном лице на долгих несколько секунд, и в нём Юнги смог прочитать больше, чем ему хотелось бы.

***

Приятный нежный ветер растрепал его волосы как только Юнги вышел на улицу. Он шел по дороге и ему казалось, что все смотрят на него и перешептываются, остерегаясь. Конечно же, он понимал что это лишь игры его травмированной фантазии, но легче не становилось. Хотя, отчасти это было правдой: людей действительно заинтересовывали его татуировки, шрам на лице и странная одежда, но им быстро становилось всё равно. Если бы они только знали почему он так чудно одет. Но они понятия не имели, и это немного успокаивало. Наверное, всё таки было в его освобождении что-то приятное. Юнги понял это когда на горизонте замелькала яркая заправка и его вдруг осенило, что теперь его рацион будет состоять не только из пресной каши и черствого хлеба. Жадно умяв горячий хот-дог, он зашагал к уборной с целью помыть руки. Впервые Юнги пришлось увидеть своё отражение не на фоне обшарпанных стен, покрытых плесенью, а на фоне мира «снаружи». И по какой-то причине это ощущалось как удар ниже пояса. На него смотрел уставший мужчина с седыми волосками среди пепельно чёрных. Его лицо покрылось морщинами и, кроме одного большого, множеством мелких шрамов. Верхнего зуба не было, а половина нижнего ряда была надломлена.Он вписывался в мир мрака, боли и бесконечного ожидания, но никак не в современную картинку. И это ударило по нему сильнее, чем ожидалось. Он понял, что оказался один в совершенно незнакомой ему реальности и выглядел на ней чёрным пятном. За долгие годы заключения Юнги удалось подзаработать хоть и мизерную, но сумму денег. По его мнению, этих купюр должно было хватить на койку в каком-нибудь хостеле на несколько ночей, так что он отправился на поиски ночлега. Город так сильно изменился… Новые кафе и рестораны, большой кинотеатр в центре и реставрированный парк: все выглядело совсем не так, как он запомнил и это, к удивлению, смогло заворожить его. Юнги даже нравились все эти изменения, ведь меньше всего ему хотелось страдать от ностальгии. И пусть он всё ещё стыдился своего внешнего вида, а мысли не давали задышать полной грудью, красота и гул улиц отбили у него желание оставаться за решеткой.

***

Чуйка Юнги не подвела: он действительно нашел место, где можно остаться на пару ночей. Комната была похожа на его камеру, но, к удивлению, дышалось ему там немного проще. Он лёг на кровать, подложив руки под голову и уставился в потолок. Наверное, смешно, что для человека, отсидевшего пятнадцать лет, самым большим страхом было окунуться в свои мысли и начать принимать решения, но для Юнги так и было. Он не знал, были ли его родители живы. Они ни разу не приходили его проведать, не звонили и не носили передачки. Мать отвернулась от него в ту самую минуту, когда копы вломились в их квартиру, а отец после суда. В шестнадцать лет осознавать это было намного больнее, чем услышать от судьи о наивысшей мере наказания, которую могли применить к ребёнку. Юнги был потерян и сломлен, а ещё очень обижен. Его мать и отец знали, когда заканчивается его срок, но, видимо, решили сдержать своё слово и забили на него. Но и ему, взрослому мужчине, уже не хотелось унижаться и приходить к людям, которые так легко отреклись от того, что породили. Да, первые пару лет он скучал и надеялся, ведь в детской колонии не приходили только к сиротам и к нему, и это разжигало в нём огонь жалости к себе, но со временем почти все его чувства угасли, и тоска по родителям не исключение. Мало-помалу он забывал о своих увлечениях, любимых фильмах, книгах, даже о своём коте Олли. И только один человек оставался в его мыслях с того самого момента, когда на его запястьях застегнулись холодные наручники, до первой ночи без сокамерника.