Viola

В гостиной собралась странная компания — такая же, как тогда, когда ко всем, кто подписал Скэриэлу рекомендательное письмо, пришёл Франк Лафар. Я, Олимпиада, Оливия и Леон последний час страдали домашкой, а Гедеон, Люмьер и Оскар — безделием. Странно, даже немного — вот так собираются. Слушать разговоры старших и знать, что они слышат вас. Не по делу, нет — просто разговоры ни о чём. «Как прошла неделя? Расскажите». Или: «Леон, тебе ещё не надоел Вотермил?» — «Нет, всё в порядке». Это был разговор между Люмьером, который пытался задеть Оскара, и Леоном. После старшая триада от стола переместилась на кресла и болтала уже между собой, тогда как мы, тихо переговариваясь о том, какой учитель нас больше бесит, писали конспекты. — Да они все недалёкие и приземлённые свиньи, — вставила я, когда Олимпиада стала ожесточённо спорить с сестрой, кто больше ненавидит полукровок — Лазано или Башелье. — Это да, — тяжко вздохнула Олимп. — Как только Скэриэла ещё вон не погнали. — Да он и в академии особо не появляется... — мягко начал Леон, явно чтобы не заводить меня. — И к лучшему: его хотя бы изгоем не делают, — сказала Оливия и отложила ручку в сторону. Отклонившись на спинку стула, она вытянула руки вверх, потянулась, позвоночник девушки хрустнул, и она с довольным стоном припала головой к столу. Когда-то ведь именно она была моим объектом воздыхания. Красивая, стройная, милая — все эти качества плелись вокруг неё, создавая идеальный образ, который прятал её настоящую. Иногда я поглядывала и на Олимпиаду: вокруг неё не образовалось того божественного ореола, который так манил людей к Оливии, но она — её близняшка и тоже до безумия красива. Волосы у неё обстрижены до плеч, такой же вздёрнутый носик; она стройна и горда. Женщина-воитель. Если Оливия — божья посланница, то Олимпиада — богиня Ника из Греции. Моя милая и не наглядная девушка. Отношения мы не афишировали даже перед Оливией и Леоном. Перед Оливией — потому что: — Ты что? Если она узнает, она испортит и твою, и мою жизнь! А Леон — просто за компанию. Я решила, что с меня тоже хватит писанины: все мышцы затекли, голова гудела. Встав со стула и обойдя его, я облокотилась о спинку, наклонилась и вытянулась. Для всеобщей потехи моя спина тоже хрустнула. Наши действия вызвали волну: Олимпиада, а затем Леон, тоже бросили конспекты и встали, чтобы размяться. Все устали от академии, а ещё и на выходных заниматься ей — все были против. — Я чувствую себя сгнившей креветкой, — пробормотала Олимп, когда не смогла прогнуться в пояснице из‑за боли. — Ты и выглядишь так же, — едко заметила Оливия. — Эй! Мы выглядим одинаково! — она повернулась к нам с Леоном, которые уже привыкли к их тёркам и просто не обращали внимания. — Скажите ей?! — Что, она тоже выглядит как креветка? — наигранное удивление слышалось в голосе Леона. — Прогнившая креветка! — Вы обе хорошо выглядите, как всегда, — попыталась я сгладить нарастающий конфликт. — Я не знал, что вы так печётесь о своей внешности, — влез Оскар. — Все девушки об этом думают? Старшие притихли сразу, как только мы встали со своих мест, явно прислушиваясь к нам — вот и подтверждение. — Да не то чтобы... — Олимпиаде было неуютно разговаривать с каждым из той троицы. — Просто она, — Олимп злобно зыркнула на сестру, — не знает, когда лучше промолчать. — Ой, кто бы говорил, — она снова приняла вертикальное положение, сложив руки на груди. — Ты самый бестактный человек, которого я только встречала. — Что! — возмущению Олимпиады не было предела. Я была согласна с Оливией — Олимпиада очень бестактна, но как я могу предать свою девушку? — Вы друг друга стоите. Может, будем не ругаться, а, например... — я глянула на Леона, ища в нём поддержку. — Например, ты, Олимп, что‑то говорила о нашей сокурснице. Вы подружились? — Ох, не‑е‑ет! — взвыла Оливия. — Уж лучше дайте нам поцапаться! — Да! — в то же время слишком громко ответила Олимпиада на вопрос Леона. — Мне казалось, вы очень дружны, — Люмьер наблюдал за Брумами с лисьей осторожностью, подмечая какие‑то новые факты. Я бы, может, и сделала ему потом замечание, но он информатор, а Брумы могут стать источником информации. Так что привычка Уолдина мне полезна. — Тебе не казалось, — сразу холодно и сдержанно ответила Оливия. Когда кто‑то интересовался её сестрой, она становилась на треть похожей на Гедеона. — Оливия просто вредина, — Олимпиада приземлилась на свой стул. Я и Леон переглянулись, радуясь, что до драки дело не дошло. Они обе успокоились. — А вот и нет! — девушка бросила короткий взгляд на моего брата, явно испытывая к нему симпатию. Некая ревность, которая возникала и у него, застрекотала в груди. С Гедеоном отношения были достаточно тёплыми, но и без ссор не обходилось. Например, его очень раздражала моя дружба со Скэриэлом, а меня — его вечный контроль. Но вечера, когда мы с Габриэллой сидим у неё и смотрим мультфильмы, а он тихонько заходит к нам после тяжёлого дня, садится рядом на диванчик и засыпает почти лежа на нас, нельзя было игнорировать. Это одни из самых тёплых моментов, которые я навсегда оставлю в своей памяти. Интересно, были ли у Брумов такие вечера. Сидели ли они вместе в обнимку и так же засыпали, а потом утром каждый, друг за другом, вставал так тихо, чтобы не разбудить младшего. — Что? — я только сейчас поняла, что всё это время пялилась на Гедеона, поэтому вздрогнула. — Ничего. Задумалась, — я постаралась выдавить из себя улыбку, но Олимп меня прочитала. — Ревнуешь, что ли? — она сказала это достаточно тихо, чтобы можно было надеяться, что Гедеон не услышит, но услышал Оскар. — Гедеона? К кому это? — вопрос точно не был задан для того, чтобы кого‑то подставить; ему правда было любопытно, или он опять через меня пытается пробиться к Гедеону. Оливия чуть не зашипела дикой змеёй, чувствуя, что её секрет (не очень‑то и секретный) может быть раскрыт. — К тебе, — влез Люмьер, за что я и Олимпиада явно ему благодарны. Он не позволил Оливии растерзать нас. — Прилип к нему как пиявка, вон, даже сестра его ревнует. Уолдин совсем обречённо покачал головой, как будто выхода вообще не было, а откуда выход — никто не знал, кроме него. — Кто бы говорил, Уолдин. Сам с ним двадцать четыре на семь. Кто тут ещё прилип? — Вы оба. — Гедеону не надо было повышать голос, чтобы все притихли и прислушались к нему. — Бесите, каждый день ваши рожи вижу. — Мечтаешь о том, чтобы личико сестрички так часто видеть? — эх, бедолага Люмьер, совсем не знает, когда надо остановиться. Гедеон одарил его таким взглядом, по которому сразу можно было понять — ещё слово, и Люмьер полетит в окно. — Никого я ни к кому не ревную. Не за что, он мой брат. Раздули тут из мухи слона. — Приструнить Люмьера мне сейчас удавалось легче, чем в начале общения; а как только он затихал, брат с Оскаром становились паеньками. Люмьер всё же главный зачинщик всех бед. Я последовала примеру Олимпиады и села на свой стул между близняшками Брум. Оливия уже вернулась к конспекту, а Олимп продолжала плевать в потолок, думая, чем бы себя развлечь. Я почти кожей ощутила, как в её светлую голову пришла ужасная идея. — А может как тогда, после сдачи проекта — правда или действие? — У тебя шило в одном месте или что? — тихо прокомментировала желание Олимпиады Оливия. — А что, просто тупо сидеть? Давайте сыграем. Ну же, Готье, Леон? — Прости, нам правда надо закончить конспекты, — сказал Леон в своём репертуаре, нежно улыбаясь и почти виновато заглядывая Олимпе в глаза. Даже она таяла. Ни одна из нас не могла злиться на Леона ни при каких обстоятельствах. Чертов дамский угодник. — Готье. — У Олимпиады, кажется, сейчас слёзки пойдут. Она смотрела с такой надеждой, что если откажешь, будешь чувствовать себя последней сукой. — Нас всего двое. Думаю, игра выйдет скучной, — Олимпа совсем потеряла надежду, понурила голову и обиженно уставилась в тетрадь. — Знаешь! Мне надо покормить Кили. Если хочешь просто развеяться, давай пройдёмся, выпустим бедную канарейку, ну и сока выпьем, что ли? Олимпиада сразу оживилась: её темно-голубые глаза снова засияли. Она подорвалась со стула и взяла меня за руки. Краем глаза я заметила, как на это всё смотрел Гедеон. — Готье, милая, я люблю тебя... Оливия рядом фыркнула. — Готье, милая, тебе не стоит потакать ей, — передразнила она Олимпиаду, на что та показала ей язык. — Готье просто с душой, в отличие от тебя! — воскликнула Олимпа, на эмоциях придвигаясь ближе. Так что её грудь была в жалком сантиметре от моего лица. (наверное, я была бы не против) — Готье просто слишком мягкотелая. Оливия тоже придвинулась, но не так близко, как Олимпиада. — Она... — Может, хватит говорить обо мне, как будто меня здесь нет!? Я резко встала, из-за чего Олимпиаде пришлось экстренно отпрыгнуть. Она чуть не упала, но её вовремя схватил за локоть Леон. — Прости... — протянула Олимпа, а её сестра притворилась, будто не при делах. Я покачала головой. — Пойдём? — Да! *** Дверь захлопнулась с громким стуком. Олимпиада вдавила меня в дверь, прижимаясь всем телом. Я чувствовала, как она прокусывает мои губы: на языке появлялся привкус железа, сердце билось в сто раз сильнее. Я не уверена, планировала ли она остаться со мной наедине или обдумала всё, пока мы шли до комнаты, но как только я открыла дверь, меня с силой втянули в комнату и зажали. Её коленка терлась между моих ног, а ласковые руки гладили по бедрам. Своими руками я зарылась ей в золотистые волосы и всё углубляла поцелуй. Воздух уже кончался, но мы продолжали терзать губы друг друга. В этот момент она отстранилась. — С каких пор ты носишь облегающие джинсы? — слова были почти неразборчивы за градом громких вдохов. Олимпа наклонилась и уткнулась в ворот водолазки носом, пытаясь вдохнуть запах геля для душа. — Тебя моя одежда смутила? — я не стала медлить, как это делала Олимпиада. Защёлкнула замок на двери и потянула её в сторону кровати, осторожно запуская руки под рубашку. Олимпиада не любила, когда её щипали или кусали, зато она это любила делать, а я позволяла. Подтянуться к центру большой кровати оказалось не так просто, когда на тебе почти лежит девушка, истязающая твою шею. Я позволила себе откинуться на подушки, упираясь позвоночником в резную деревянную спинку кровати, пока Олимпа, облокотившись на локти, спустилась языком к ключицам. Её пышная грудь упиралась мне в живот так, что становилось жарко. Я чувствовала, как в её груди бешено бьётся сердце, и осознание того, что это из-за меня, грело ещё сильнее. Между нами не было даже сантиметра; колющее, несказанное вслух ожидание можно было почувствовать кожей. Олимпа сглотнула скопившуюся слюну, смачивая пересохшее горло, и подняла взгляд. Её и так тёмные глаза, которые только в лучах солнца становились небесно-голубыми, сейчас были почти чёрными, как бездна, затягивающая все ненужные мысли. В последнее время я слишком много думаю. Люмьер успел меня огорошить новыми (точнее — старыми, раньше он просто посчитал ненужным мне рассказывать) неприятными новостями. Скэриэл опять пропал — перед этим устроив потасовку в академии. Его могут исключить. Вообще запросто: любой его проступок — это повод. Задуматься только: это не такие уж и серьёзные проблемы, как, например, пристальное внимание Франка Лафара ко мне, но об этом я переживаю куда больше. Вот же дура. Олимпиада подтянулась и поцеловала меня. Это было приятно — сначала просто тёплое и мягкое давление закрытых, чуть суховатых губ о её собственные, ровное и устойчивое. Но за этой кажущейся простотой и сдержанностью скрывалось нечто гораздо большее — нечто, что ни я, ни Олимпиада не могли выразить вслух. Это совсем не первый наш половой акт, но каждый раз, когда мы запираемся в одной комнате, мои влажные фантазии выходят на совсем иной уровень, который, я надеюсь, Олимпа никогда не узнает. Я опустила руки ей на талию, ещё сильнее прижимая её тело к своему. Наверное, ей было немного больно из-за груди. Она всегда жаловалась, что любая теснота вызывает неприятные ощущения, но Олимпа возражать не стала, только глаза прикрыла, наслаждаясь ощущениями. Её язык скользил по моему рту, продолжая его изучать. Казалось, она хотела пробиться мне в глотку с каким напором это делала. Невольно у меня вырвался сдавленный стон; я сжала пальцы, призывая её остановиться. Слишком много. Я почувствовала, как живот приятно и тепло сжался от низкого, глухого спазма, и Олимпиада непроизвольно поёрзала, чтобы грубый шов её джинсов сильнее, ощутимее надавил на нужное, пульсирующее место. Она отстранилась, с вопросом глядя в мои (я уверена) потемневшие от возбуждения глаза. Всё моё лицо горело, а бедра так и пытались поёрзать под весом блондинки, чтобы создать то самое нужное трение. Собственные джинсы казались клеткой: плотная ткань не позволяла так хорошо насладиться ощущениями. Они были не новыми, но до сих пор незнакомыми; я до сих пор не могла привыкнуть к этому жару. Всё моё тело сгорало изнутри, заставляя плавиться в собственной кровати. Всхлип слетел с губ, а коленки попытались сомкнуться, но им помешали бедра Олимпиады, которая сейчас с живым интересом рассматривала мои метания. Она сделала ещё одно движение тазом, из‑за которого я откинула голову и пришла в восторг. Её глаза заблестели, а розовые губы вытянулись в еле заметную улыбку. Одной рукой она спустилась ниже, не переставая наблюдать за моим лицом. Проведя сначала по рёбрам, немного задерживаясь на складке под грудью, она пошла вниз, вычерчивая только ей понятные узоры на правом бедре. Своей рукой я подцепила край её рубашки, намекая на то, что от одежды пора избавиться. — Ты уверена? Внизу Гедеон и Оливия, — сказала она. — Если нас застукает тот же Люмьер или Леон, это не страшно: они будут молчать. Но эти двое точно не обрадуются увиденному. Но жар в теле не давал мне трезво это осознать, поэтому я уверенно кивнула. Она наконец встала с меня; я почти сразу ощутила неприятную прохладу, но когда Олимпиада медленно стала расстёгивать пуговицы, я об этом забыла. Я оттолкнулась от спинки кровати, принимая вертикальное положение. Мои колени сейчас лежали на её ногах, которые зажимали меня. А между телами было совсем малое расстояние, но оно было. Я оплела её руки своими, то ли помогая, то ли мешая ей снимать рубашку. Растянув последнюю пуговицу, я потянула ткань с её плеч; красивая, совсем чуть‑чуть загорелая кожа блестела словно золото. Под рубашкой оказалась только лёгкая белая майка на бретельках: она совсем немного поддерживала большой размер груди и совсем её не прикрывала. Такими майками могла бы обойтись я, со своей «единичкой», но не уверена, что она. Наверняка перед выходом и всю дорогу до моего дома Оливия капала ей на мозги насчёт этого. Но Олимпиада — в своём репертуаре. Произведённый на меня эффект (я не отрывала взгляда от её бюста) очень ей понравился: она самодовольно улыбнулась и сжала обе свои груди, приподняв их выше, немного поиграла с ними — то сжимая, то разжимая — и придвинулась ближе: — Можешь потрогать. Я уже знала, какие они на ощупь, но всё равно, как в первый раз, вздрогнула всем телом и густо покраснела, не решаясь: стоит ли быть небрежной как Олимпиада или, наоборот, постараться сделать так, чтобы мои прикосновения были почти неощутимыми. Я осторожной ладонью, слегка царапая кожу загрубевшими мозолями, взяла правую грудь в руку — лишь чтобы мягко перекатывать и сжимать её. Она была достаточно тяжёлой, может, килограмма два‑три. Но эта тяжесть очень приятно ощущалась на руке. На лице Олимпиады всё ещё была улыбка, что дало мне зелёный свет на то, чтобы поддеть лямку и спустить её. Грудь упала ещё сильнее, а покалываний в паху стало куда больше, вызывая почти боль. Потянув ещё ниже, одна грудь совсем освободилась, и это, правда, выглядело слишком развратно. Несмотря на весь свой трепет, я опустила взгляд, натыкаясь на то, что между нашими промежностями совсем нет расстояния. В комнате было слишком жарко. В голове крутилась мысль «надо открыть окно», но вставать я точно не собиралась: тело бы не послушалось, коленки бы подкосились, и я бы просто упала. Почувствовав холодную ладонь Олимпиады под тёмной водолазкой, я вздрогнула всем телом, даже не заметив, как она пролезла под ткань. Её рука проскользнула вверх и сразу залезла под мою майку, тоже пытаясь добраться до голой груди. Она легонько сжала её, а потом нашла мелкую бусинку соска и покрутила его между пальцев, заставляя вздох вырваться из грудной клетки. Я откинулась на руки, позволяя ей пролезть под одежду уже во второй раз, но её вторая рука остановилась на нелепом блестящем ремне, пытаясь разобраться с замудрённой бляшкой. Не справившись, она предпочла оставить это на меня, а сама потянулась снимать с меня верх. Рука с груди исчезла, что не понравилось моему телу — оно снова вздрогнуло. — Ты такая горячая, буквально. Перед глазами залегла тёмная дымка, из‑за которой я почти не видела её. — Подними руки, Готье. Я с трудом разобрала, что от меня требуется. Но через какое‑то время, а может, после того как она повторила просьбу, выполнила её. Олимпиада смогла стянуть с меня одежду; мои волосы при этом наэлектризовались и встали дыбом, и она попробовала сделать то, что сейчас ходило в интернете — поцеловала меня, не заземлив. Ток пробежал по нашим губам, немного приводя меня в чувство. Она сразу отскочила и весело рассмеялась. Звонкий хохот заставил даже меня улыбнуться. Она давно хотела попробовать, но у меня всё никак не было времени. Похоже, ей даже понравилось. — Ну как? Не больно? — отсмеявшись, она отбросила мои вещи куда‑то на пол и стянула с руки рукав рубашки, оставаясь в наполовину стянутой маечке. Я помотала головой. — Нет, я не так сильно наэлектризовалась. — Попробуем посильнее? — Ты хочешь, чтобы было больно? — Нет, мне просто интересно. Она снова чмокнула меня, потом ещё раз и ещё. А после опрокинула меня на кровать; я издала сдавленный писк, так как не была готова к тому, что на меня сейчас упадёт её тушка. — Олимпиада, чёрт, тяжело, — еле выхрипела я, пока она, не церемонясь, терлась лицом о мою голую грудь. Её ничего не смущало: она пыталась найти удобное место на моих костях, но ей этого так и не удалось, поэтому она подняла голову и с придирчивой озабоченностью осмотрела мою грудь. Я — та, кого можно назвать плоскодонкой, и тут ничего такого, это правда. Я ровная как доска. Не знаю, что Олимпиада тут периодически мять пытается. У неё явно побольше габариты; вот чью грудь можно помучать. Олимпиада, без предупреждения, поцеловала мой сосок и всосала его внутрь; её горячий язык скользил по бусинке вставшего соска, а губы постоянно делали причмокивающие движения, пытаясь всосать ещё больше. По позвоночнику прошёл разряд тока, пробежав по обоим соскам и дальше вниз по животу, прямо в промежность. Я дернулась, сильно прогнувшись в пояснице, и создала ещё трение, от чего ещё один разряд прошёлся по кругу. Олимпа поднялась на руках, теперь нависая сверху, не отрываясь от своего занятия. Она взяла моё запястье и положила его себе на оголённую грудь, а после той же рукой нащупала мою вторую. Чувствуя разряды тока, я своими пальцами попыталась придать ей те же ощущения. Я приподнимала её грудь, легко мяла, немного царапала — из‑за того что обычно короткие ногти сейчас не подстрижены — и большим пальцем стимулировала её сосок. Ариолы у Олимпиады тоже были большие, и это выглядело ужасно привлекательно; хотелось оттолкнуть её, оседлать узкие бёдра и сделать всё то же самое, что она сейчас делала со мной, но сегодня ей слишком хотелось быть доминантной. Я легонько надавила на сосок и услышала сдавленное мычание: она начала двигать бедрами, тереться о свои ноги и мою промежность. Наши джинсы сейчас точно, совершенно определённо были лишними. Их надо было снять в первую очередь. Олимпиада прекратила своё занятие, глубоко вдохнула разгорячённый воздух и поцеловала под грудью. Она провела дорожку из мягких поцелуев от груди, ведя по рёбрам, пересчитав каждое, спустилась к плоскому животу, очертив пупок, и спустилась ниже, у самого ремня. Она легонько царапнула нежную кожу зубами, от чего там остался красный след, и снова резко выпрямилась; её грудь немного попрыгала — я хорошо это ощутила рукой. Олимпа резко впилась в мои губы властным, глубоким, почти удушающим поцелуем, в то время как её ладони крепко, почти болезненно сжимали талию — казалось, что там останутся синяки. Затем одна рука, всё та же, что только что сжимала мой бок, повела ниже, под пояс джинсов; её рука с трудом просочилась сквозь толстую ткань, на мгновение делая больно и ей, и мне, к тонкому хлопку белья, и скользнула ладонью вниз, к самой горячей, сокрытой и пульсирующей части, прижимаясь к влажной ткани, проходясь твердой подушечкой пальца между половых губ с таким прямым, безраздельным давлением, что заставило меня подавиться собственным вздохом, и моё тело выгнулось с ещё одним разрядом тока. Олимпиада повторила движение, и на этот раз её палец скользнул чуть ниже, едва касаясь влажного входа — я чуть не крикнула, но пока бляшка была застёгнута, ей было тяжело двигать рукой. Поэтому она чуть ли не за несколько секунд разобралась с чёртовой бляшкой и, наконец, освободила себя от чёртовой сжатости джинсов. Олимпа почти сразу забралась под бельё, прямо к моему напряжённому, воспалённому клиторy. Надавливая сразу несколькими пальцами и делая уверенное круговое движение, которое отозвалось во всём теле резкой, яркой вспышкой. Стон оказался громче, чем я рассчитывала. Кажется, у меня закатились глаза, но я продолжала наблюдать за ней, а мои пальцы, которые сейчас вообще не слушались, пытались растянуть её тёмные джинсы. Откуда вообще у нас пошла мода на такую плотную ткань? Надо было, как все, носить юбки и не мучаться. Олимпиада чуть подтянулась вперёд, не отнимая руки. Её движения заставляли мои бёдра дергаться в такт им. Как бы я ни старалась сдержать эти хаотичные движения, они каждый раз подлетали вверх в поисках больше прикосновений. Я почувствовала, как внутри становится жарко — молнии стрекочут, громко и безжалостно, заставляя и воздух вокруг искриться, — и выгнула спину дугой, не в силах сдержаться, впиваясь пальцами в почти растёгнутую ширинку джинсов Олимпы с такой силой, что ещё чуть-чуть — и я сломаю пальцы. Стоны, разные по громкости — то очень тихие, больше вздохи, то очень громкие, так что становилось страшно: не услышат ли нас, — неконтролируемо срывались с губ, а она продолжила, снова повторив это движение более настойчиво и точно, одновременно укусив меня за нежную кожу шеи — точно останется след — смешивая лёгкую, щемящую боль с волнами накатывающего, густого наслаждения, стирая грань между ними в один ослепительный коктейль ощущений. Всё же, совладaв с пальцами, я расстегнула чёртову ширинку на штанах Олимпы и, не задумываясь о том, в каком мы сейчас положении, потянула их вниз, открывая вид на красные трусики, натянутые на худые ноги — безшовные и без особого декора, просто насыщенно красного цвета. Я бы могла выдавить из себя смешок, если бы прямо сейчас не задыхалась от собственных слишком ярких и приятных ощущений. Я провела круг поверх её белья, по лобку, и почувствовала, как она дернулась; второй рукой я поощрительно погладила её по животу, а той, что была на лобке, залезла под красную ткань. Я не умела так мастерски стимулировать клитор, но Олимпиаде всегда нравилось, когда я проникала внутрь неё пальцами. Сделав два поступательных движения, проведя пальцами по её влажным, горячим и мягким половым губам, я провела одним пальцем вокруг её влагалища и медленно, постепенно, разминая стенки, просунула его внутрь. Олимпиада простонала вместе со мной. Я не заходила глубоко, так разминая стенки почти у входа, чтобы, когда зашёл второй палец, было не больно, но это уже вызывало у неё сумбур из ощущений. Она густо покраснела и на секунду прервала свои движения, так как всё её тело сковал спазм, но сразу продолжила их с удвоенной силой, сама пытаясь насаживаться на палец. — Чёрт, Готье, добавь второй, пожалуйста, — она протяжно замычала, и на это среагировал Кили, запев протяжную мелодию. Мы как‑то не обратили внимания, что он в комнате, но и сейчас это нас не особо волновало. Нам хотелось больше прикосновений, ощущений, жара, больше трения, больше разрядов электричества, проходящих по телу, больше эмоций, передаваемых друг другу по воздуху. И меньше реальности, меньше проблем, меньше мыслей, гнетущих и ненужных. Только близость друг с другом, только стоны и тепло разгорячённых тел друг друга. Я удовлетворила желание Олимпиады, осторожно добавляя второй палец. Стенки не сильно сопротивлялись, и, кажется, ей даже не было больно: она рвано дернула бедрами, призывая меня зайти глубже, и я подчинилась. Она любила меня помучать, а мне доставляло удовольствие видеть, как её лицо искажается в удовольствии, а не в мольбе. Золотистые ресницы прикрывали голубые глаза; они дрожали, как и вся она, пока я продолжала гладить её пальцами изнутри. Кажется, она совсем ушла в ощущения; её рука остановилась, заставляя меня захныкать, но что тут поделаешь — не прерывать же из‑за этого и её удовольствие. Большим пальцем я нащупала напряжённый, горячий клитор, немного надавила и размеренными, мягкими, почти манящими круговыми движениями стала разминать. Стоны и выдохи полились из неё безудержной речкой. Она откинула голову, и я испугалась, как бы она не упала себе на спину — там кровати бы не хватило, и она могла удариться головой. Я видела, как дрожали её ноги, и чувствовала скорую разрядку, поэтому второй рукой, что всё это время покоилась у неё на животе, смяла её грудь, после чего нащупала вставший сосок и стала разминать его: немного тянуть, прокручивать, вдавливать. Она пыталась найти поддержку, точку опоры, которая не провалится, пока она сама летит в пустоте. Её ноги задрожали с такой силой, что казалось, сейчас разъедутся в разные стороны. Поэтому я ускорила свои движения пальцами, больше уделяя внимание её сладкому клитору, чтобы облегчить ей получение оргазма. Момент — и она вздрагивает всем телом и замирает. Глаза широко открыты, а из рта только что вырвался громкий стон. Ей нужно время, чтобы прийти в себя, и я даю его. Я вынимаю руку из её трусов — сразу чувствую холод — и кладу её на талию девушки, придерживая её неустойчивую фигуру. Её периодически бьёт крупная дрожь, и при каждом вздоге она удовлетворённо вздыхает. Её глаза прояснились спустя несколько минут. Она осмотрела меня всё ещё растерянным взглядом и провела рукой вверх по моему животу. — Сними свои штаны, а... — кажется, её сейчас раздражало, что она не могла растерзать мои ляжки, как это делала обычно, а после оргазма не сообразила, что это будет звучать немного грубо. — Тогда отодвинься. — М‑м‑м, нет, — она взялась за пояс моих джинс. — Подними свою красивую задницу. Встав на носочки, я с трудом подняла свой таз, но долго так стоять не пришлось: она быстро стянула с меня джинсы и трусы. Как только я голышом коснулась простыней, она задрала мои ноги, чтобы снять ненужные шмотки с коленок. Движение получилось резким и немного колючим, но это ничего — ведь потом... Олимпиада отодвинулась, легла на живот так, чтобы её голова была меж моих ног. Одну ногу я закинула ей на плечо, позволяя расцеловать тонкую кожу внутренней стороны бёдра. Она царапала её зубами и всасывала, оставляя багровые отметины. На видных местах их оставлять точно нельзя — если кто‑то заметит, репутации всей семьи конец. Ладно, если бы я ещё была мальчиком, но девушке такое точно не прощается. Олимпа укусила под коленкой, от чего нога дернулась сама собой, чуть не ударив её по спине. — Прости, — еле слышно прокомментировала она, но от своего дела не отказалась: она продолжала вырисовывать языком только ей известные узоры, оставляя блестящую полоску из слюны, и всё это действие закончилось тем, что она снова укусила меня в складку между ягодицей и ляжкой, от чего ещё один разряд тока прошёлся от того места к груди и обратно — к клитору. Наконец она обратила на него внимание, легонько провела пальцем, смотря на мою бурную реакцию, а после влажно, широко и тепло провела языком по всей киске. Она прижала губы к самому центру моего удовольствия и всосала его, заставив выгнуться в спине, сжаться и запульсировать изнутри, будто всё моё маленькое, трепещущее тело сконцентрировало все безумные и безудержные чувства, всю энергию в одной этой точке — так, что я увидела перед глазами яркие, лопающиеся звезды. Олимпиада двигалась с выверенной, почти инстинктивной точностью, быстро и знающе подводя меня к самому краю, к той зыбкой и невероятно тонкой грани, где всё тело сжималось в тугой, трепещущий комок напряженного ожидания, и я, задыхаясь от учащённых, прерывистых вздохов, уже была готова обрушиться в эту ослепительную бездну; моя спина прогнулась так сильно, что стало больно, руками я вцепилась в мягкую простыню и пыталась сдержать слишком громкие стоны, верывающиеся из рта; но я находилась так невероятно близко к оргазму, что не могла остановить ни одного поощряющего, молящего звука, слетающего с распухших губ. Но взгляд, так не вовремя, зацепился за не зашторенное окно. Скэриэл. Он был очень удивлённый, почти испуганный и весь красный; похоже, только что забрался на окно... Вид который пришлось ему лицезреть, был слишком непристоен. Олимпиада, со спущенными штанами сверкала перед ним своими красными трусами, а про меня тут говорить нечего, ничего не прикрывало ни одного кусочка моего тела, только язык олимпиады перекрывал самое причинное, сокровенное место от его взгляда. Какая же я дура! Чёрт возьми, забыла! Блять, забыла, что и его позвала — ведь Брумы и Леон должны были остаться на ночёвку, и почему бы не позвать ещё Скэра! Да чёрт возьми, почему? Почему я забыла про шторы, зная, что Скэриэл припрётся через окно! Я резко подскочила, всё же ударив Олимпу пяткой по спине. Она тоже оторвалась от своего занятия с большим негодованием. Ее губы покраснели и распухли, а мокрый подбородок соблазнительно сверкал под светом доносящимся из чертового окна. Золотистые брови нахмурены, — ей точно не понравилось что пришлось прерваться. — Эй, ты чего!? Скэриэл, наконец понявший, что его поймали, дернулся, соскользнув с навеса и чуть не полетел вниз. — Скэриэл! — я даже не подумала о том, чтобы одеться; в голове металась мысль: «упадёт». Я подорвалась с кровати и махом распахнула окно. Холодный воздух обдал моё разгорячённое голое тело. Я ухватилась за рукав кофты Скэра, подтягивая его к окну, пока он ногой пытался найти опору. Олимпиада наконец поняла, что произошло, и тоже подскочила к окну, помогая затащить полукровку внутрь. Мы не удержались на подоконнике: втроём повалились на пол и только тогда облегчённо выдохнули. Но спокойствие продолжалось недолго. Скэриэл и мы с Олимпой отскочили друг от друга как ошпаренные, поняв, в каком положении мы сейчас находимся. Я, полностью голая, обнимала лежащего на мне Скэриэла, который только что чуть не упал, а Олимпиада с обнажённой грудью лежала под нами. Он, весь красный как помидорка — да и мы не лучше, — отвернулся, позволяя нам хотя бы закутаться в одеяло. Потом он перешёл к рабочему столу, смотрел только в стену и даже не думал поворачиваться, пока мы с Олимпиадой пытались найти всю разбросанную одежду. Самым трудным оказалось найти мою маечку, которая каким‑то образом повисла на шторе, а водолазка канула в небытие... Было видно, насколько мы смутили Скэриэла по его красным ушам. — Можешь оборачиваться, — промямлила она. Мы с Олимпиадой сидели на кровати, тоже красные и пристыженные. Он ещё подумал, прежде чем осторожно повернуться на стуле и взглянуть на нас. В глаза друг другу посмотреть не получилось: мы ещё сильнее покраснели и уставились в пол. — Вы это... Хоть шторки закрывайте, — тихо пробормотал Скэр, пряча лицо за капной длинных чёрных волос. — Ага, — отозвалась Олимпиада. В ее голосе читалось, то, что она очень расстроена сложившейся ситуацией, и может быть, испытывает вину. Перед кем именно, не известно. И снова повисло неловкое молчание, которое разбило тихое пение канарейки. Я покраснела ещё сильнее. Оказавшись зажатой между Олимпиадой и дверью я смогла вспомнить только про дверь, совсем потеряв голову от слишком приятных, мягких и нужных ощущений. От воспоминания о них в паху снова, предательски стало покалывать. — Простите... Совсем забыла, что ты должен был прийти. Скэриэл всеже поднял взгляд на меня. В последнее время я перестала понимать этого человека. Мы очень сильно отдалились друг от друга, но сейчас я точно знала, что ему правда неловко. — Да, я тоже рано пришёл. Ты же к шести звала. Сейчас только пять. Девушка рядом со мной вся подобралась, как будто хотела в эту же секунду подорваться с кровати и кинуться куда-нибудь далеко от сюда. — Как «пять»!? — Олимпиада из ярко‑красной превратилась в мертвенно бледную. — Два часа прошло? А нас не ищут? — «Два часа»!? — теперь пришло время бледнеть Скэриэлу. — Не знаю прямо наверняка, но, по‑моему, половой акт с мужчиной точно не длится дольше тридцати минут, и это, считая прелюдию. — Ну вы даёте... И что, вообще не устали? — Ты нас прервал, — сказала я. Кажется, моё смущение сходило на нет: теперь эта ситуация казалась невероятно смешной. — Я была почти готова. Если ты сейчас выйдешь из комнаты мы могли бы продолжить. — А потом ещё кружок сделать. — подыграла Олимпа, смеясь над шоком Скэриэла. — И давно вы вообще в отношениях? — Скэриэл то ли возмущённо, то ли поражённо посмотрел на меня. — Почему я об этом не слышал — вообще ни от кого, даже от тебя, Готье! — Ну, ты ведь тоже не о всех своих партнёрах рассказываешь, верно? — его это кольнуло, но он возражать не стал. *** — Где вас так долго носило? — Оливия придирчиво нас осмотрела. В гостиной остались только она и Леон; старшие куда‑то ушли, по словам Леона, надолго — может, на всю ночь. Как же я была рада, что у меня длинные волосы и я смогла ими закрыть засос на шее. Олимпиада облокотилась локтем о стенд с дорогой вазой, приобняла меня за талию и со всем возмущением мира выдала: — Хорошо проводила время в компании добродушной девушки‑красавицы и одного полукровки. — Скэриэл здесь? — Леон немного удивлённо переглянулся с Оливией. — Значит, не показалось. Мы видели, как он пробирался к вам. Хорошо, что просто видели, а не решили, что им тоже срочно надо попасть ко мне в комнату. Вообще, Скэриэл уже видел меня голой: ведь в первые дни нашей дружбы он тоже не предупреждал, что забирается ко мне через окно, а я очень люблю спать голой. Ой, и шума я наводила — а когда весь дом сбегался ко мне, прятала его под кровать и всем говорила, что приснился кошмар.