Цена индульгенции

У этого города серо-коричневые оттенки, как у пыльной коробки, в которую запрятали сломанные игрушки, а затем так и оставили на чердаке вместе с другим хламом. До того момента, пока про нее не вспомнят случайно, когда вдруг понадобится маленькая деталь, не нужная никогда, кроме этого случая. За ней поднимутся, она испугается и задрожит, но не сможет сбежать, если крючковатые и цепкие пальцы владельца зажмут ее, прежде достав из основного, сломанного тела, в котором, однако, уже было до больного привычно. Среди сырости или между ржавыми пластинками, грозившимися превратиться в труху, с тухлым запахом смирения перед любым поворотом безнадёжной судьбы и горечью самовнушения на подгнивающем после ругани и лжи языке, надежда на лучшую жизнь была недостижимой и постыдной. Этот город никого не жалеет. Он заглатывает целиком, не прожевав как следует, будто скользкая змея. Его дороги напоминают следы ее длинного, пластичного тела, беспорядочно шныряющего между низкими домами с подглядывающими стенами, дырявыми крышами и запорошившимися соломой порогами да ступенями, ждущими, когда тот, кто продал душу дьяволу или ушел на пастбище, вернется снова помяться на них. И то, и другое в Эшленде было возможно. Те, кто не верил всем местным приметам и не вел дневники собственных мыслей, быстро терялись в веренице неслучайных странностей, происходящих с ними и днем, и ночью, и вместе с этим убивали свой шанс сохранить рассудок хоть немного дольше. Раньше местные жители прятались, завидев незнакомцев на своих улочках, но спустя столько лет изменилось многое. И пусть глубинно — Винсент был уверен — здешние люди оставались теми же бесхребетными и безголосыми животными, они научились притворяться смелыми, любопытными, подозрительными. Глазки детей, играющих рядом с лужей, образовавшейся в яме из лошадиного копыта, заглядывали Винсенту в чистые окна и смотрели пронзительно и неотрывно в самую душу. Их родители мало обращали внимания на проезжающего незнакомца, но лишь до тех пор, пока не понимали, что он уже прибыл по адресу своей остановки. Машина Винсента была его единственным доспехом против той жизни, которая, он думал, навсегда останется позади и ляжет руинами вместе с ушедшими когда-нибудь под землю зданиями его детства. Но Эшленд процветал, если сравнивать с тридцатыми, и это пугало лицемерного рыцаря сильнее, чем он был готов признать. Пожилой железный конь издавал стукающие звуки, поддерживая своего хозяина тем, что не давал задуматься слишком глубоко о причинах, по которым он проехал сквозь весь город лишь для того, чтобы развернуться и направиться в гостиницу в паре километрах. Пестрый указатель рядом со знаком скорости красными буквами ознаменовывал пункт его ночлега. Явно недавно здесь появившаяся гостиница вторила невероятной и совсем не смешной для Винсента иронии в названиях. Слово «Хазбин» смотрело на него зазывающе и почти вульгарно, как будто принимало его за идиота, который должен восхититься элементарной игрой слов так, словно сам он родился не в Эшленде. Но выбор был очевиден. В «Хазбине» хотя бы постарались над смысловой нагрузкой. Он не помнил «Хазбин», что означало, что его и не существовало то время, в которое Винсент проживал на этой земле. Беспокойство от незнания съедало его, но внутренний раздрай ещё никогда не становился причиной поставить на паузу задуманное. Напротив, чем хуже, тем интереснее — так он жил и понимал жизнь, из раза в раз показывающую ему болотистое дно, как увлекательный музейный экспонат. В окрестностях Эшленда болот было мало, территории преимущественно занимали луга и поля, которые, в свою очередь, представляли из себя общепользовательские пастбища, за исключением одного очень большого участка. Он был огорожен средним по высоте забором чисто символически, потому что никто не горел желанием пробираться туда и никто не мог покинуть его так просто. И дело было не в охране. Участок в несколько гектаров принадлежал фермерскому дому на конце города и был частью хозяйства. Винсент знал каждый камушек и скол этой фермы. Он знал то, чего не знали простые люди, живущие за границей забора, который когда-то казался ему и устрашающим, и надежным, и острым, и родным. Сейчас уже трудно сказать. Вокруг гостиницы не было никаких ограждений, но что-то все равно отталкивало людей и заставляло думать, что здание заброшено. Может, то было развитое чутье этих интуитов, а, может, выразительная брезгливость и надменность говорила им отступить. У Винсента было и то, и другое, и третье, но ещё он слишком давно чувствует себя уставшим и встревоженным вещами намного хуже, чем пауки в номере или потенциально обвалившийся потолок. Он приехал сюда работать, и его работа — дело неблагодарное. Никаких неоновых вывесок, привычных большим городам, облезшая краска, местами напоминающая такие следы, словно кто-то проводил по стенам длинными когтями и вгрызался в колонны зубами. На крыльце разворошенно птичье гнездо, чьи ветки обрамляют мутно-белые ступени. Винсент поднимает взгляд из-под ног и оборачивается на свой старенький голубой бьюик, оставшийся сторожить тесную парковку вместе с ещё двумя разноцветными машинами, а затем возвращается к витражу на дверях. В красно-зелено-рыжих стеклышках его бледное лицо с пустыми глазами смешно искажалось, отчего внутри стала подниматься тихая степенная ярость. Двери распахнулись, и внутрянка «Хазбина» оказалась ярче и уютнее фасада. Все ещё старомодный и дремучий, но теплый, устланный красным, лишь слегка пыльным ковром холл мог бы заставить любого утомленного путешественника в конец осени растаять в одночасье. Винсент же оставлял грязные следы ботинками, замерев в проходе и рукой вцепившись в тканевую шлейку перекинутой на спину черной почтальонки. Он чувствовал себя не более, чем самозванцем в чужом королевстве. «Хазбин» был ему незнаком. Неизведанная территория вблизи Эшленда не могла сулить ничего хорошего тому, кто хоть немного знал, где находится и для чего конкретно он. Каждое дальнейшее слово Винсента могло стать для него последним перед тем, как новости о его прибытии на малую родину разлетятся в течение следующего часа. Разумеется, был шанс, что гостиница существует независимо от города, но верилось в него с трудом. И все же вероятность существовала. И тогда все могло сложиться крайне удачно. Картины неизвестных личностей, развешанные по холлу, настораживали его, как параноика со стажем, но ни один мускул на лице не дрогнул в подступившем отвращении во время разглядывания проработанных маслом морщин. Винсент словно забыл, зачем вообще пришел сюда, пока не услышал вежливое покашливание за центральной стойкой. От нее отходили две не слишком крутые темные лестницы, ведущие, видимо, на жилой этаж. — Вы давно здесь стоите? — спрашивает Винсент с расползающимся в голосе холодом, будучи в состоянии отчетливо представить, как все это время за ним могли следить, а он этого даже не заметил. Поставивший локти на застеленный алой скатерью стол мужчина улыбался ему, склонив голову на бок. — Только спустился. Хотите снять комнату? Такая удача, сегодня столько постояльцев. — Там всего лишь две машины, не считая моей, — голос звучит уверенно, как и должен звучать у человека, который никогда ничего не забывает. — Цифра три символизирует завершенность. Разве не замечательное количество? Он действительно был рад и на самом деле солгал о том, что только что спустился. Винсент понимает это почти сразу, наблюдая за тем, как чужая улыбка с белоснежными клыками становится шире соответственно словам. Мужчина пытается выглядеть искренне счастливым, но куда более правдиво будет ехидство, которое он так старательно скрывал. Если бы Винсент не делал так же, он бы никогда не додумался, и поэтому он подходит ближе, переставая сжимать так сильно шлейку сумки. Непривычная обстановка, но знакомые правила игры. Администратор уже принял его за дурака-проходимца, и в дальнейшем невежество можно было использовать для обмана. До тех пор, во всяком случае, пока Винсент не узнает, связано ли это место с тем, ради чего он приехал. — Я хочу забронировать комнату на три дня. Ровно столько он готов выносить Эшленд и этот животный оскал. Дальше только сходить с ума. — Шестая свободна. Поставьте подпись в журнале, пожалуйста, вот ваш ключ… — говорит администратор даже без бейджа, что повергает Винса в неприятное удивление. Ему и так казалось нереальным то, что происходило, словно тяжёлый сон летом, но безымянность заставляет по-настоящему тревожиться, словно таким образом его обводят вокруг пальца. — Если будут какие-то проблемы, обращайтесь ко мне. Обычно я здесь. — Как вас зовут? — Совсем забыл, — улыбка смягчается, а брови приподнимаются выше в выражении легкой досады. — Аластор. Винсент кивает и не называет ему своего имени в ответ. Возможно, Аластор разочарован, но, скорее всего, ему всё равно, потому что Уиттман так или иначе оставил имя в журнале, ограничившись одной буквой фамилии. Просто на всякий случай. Он устал с дороги, которая заняла более суток, поэтому решает перенести все вещи из машины чуть позже, поднимаясь по лестнице к своей комнате. Самое важное всё равно находится у него в сумке, делая ее самым ценным из всего, что у него вообще с собой было.