Цена индульгенции

Винсент никого из постояльцев не встретил, пока поднимался по лестнице наверх, и вплоть до самой ночи не услышал ни единого звука в коридорах. Неудивительно, ведь из большого окна его номера, наполовину скрытого поникшей лозой ядовитого плюща, растущего на стенах отеля, все так же были видны только три машины, включая его собственный бьюик. Первым же делом, резким движением завесив стекло, Винсент быстрыми шагами прошел к односпальной кровати, застеленной уже бордовым (разумеется) бельем, и присел на ковер возле ее деревянных ножек в позе лотоса. Руки потянулись к сумке, а в ней письмо, картонная папка, в которой обычно хранят резюме или другие общеизвестные документы, тетрадь в толщину женского запястья и всякое разное по мелочи: кошелек, ключи, документы, набор ручек, рабочий диктофон, упаковка мятной жвачки и скомканные просроченные чеки. Уиттман замер со вскрытым конвертом в руках, содержание которого немного разъясняло цель его прибытия в Эшленд и вызывало противоречивые чувства, во всяком случае ту их степень, что ещё была для него доступна. Он читал письмо десятый или сотый раз, зная, что оно не скажет ничего нового или хотя бы того, что позволит ему уехать отсюда. Уже ничто не позволит. Эти чернильные буквы, дешевая бумага, дрожащий почерк, знакомая фамилия — манипуляция, на которую он ведется и оттого злится так, что сердце заходится в танцевальном ритме. Винсент ищет себе оправдания и находит. Профессиональное умение человека с личностью на грани патологического лжеца успешно справляется с этим, так что вместе с «это все бессмысленно» и «я сошел с ума» в голове вертится и достаточно навязчивое, и перебивающее остальное «они сами виноваты в том, что не забыли меня, позвали меня, заставили меня вспомнить о них». Но и до этого письма последний месяц Эшленд снился ему. И, чего более, он был уверен, что приснится снова — уж теперь, когда он совсем рядом. Впрочем, насколько уверен, настолько Винс был и готов к этому. План по разоблачению вырисовывался сам собой, подпитывался ненавистью и стыдом за свое прошлое (хотя и при таком раскладе он мог определить чувство грандиозности и некой исключительности, из-за которых вообще и заварилась вся эта каша и взялась смелость на все последующие поступки). Письмо с особой бережностью перекочевало обратно в сумку, а та была задвинута под кровать к другим хотя бы в какой-то попытке спрятать вещи. Просто прятать было что: в небольшом командировочном рюкзаке под запасами еды и воды убаюкивался револьвер, замотанный в тряпку. Не хватало только бантика. К тому времени, как план стал приобретать первые пункты, разноцветные машинки за окном уже совсем перестали быть видны даже под тусклым светом месяца. Он, скрытый ночными облаками и туманом, напоминал Винсенту ритуальный нож в руках человека из его детства. Изогнутый на восточный манер кинжал находился всегда где-то рядом, даже если в руках у того человека его не было. Иногда со своими братьями и сестрами он играл в игру, чей смысл заключался в том, чтобы догадаться, где оружие спрятано сегодня. Сейчас этот нож покоился у Винсента в бардачке. На лезвии, как и тогда, выгравированы две буквы: «Г. У.». Он выкрал его, когда сбегал с фермы навстречу новой жизни, и теперь раздумывал, как можно использовать его для своих целей. К слову, о них… Раздается грохот. В коридоре что-то или кто-то переворачивается. Собирающийся отоспаться Винсент дергается всем телом, вскакивает с кровати и прикладывается ухом к прохладной двери, но за ней уже тихо, будто бы показалось. Если в таких местах что-то кажется, то обычно есть два пути, которые помогут избежать трудностей: бежать и игнорировать. Проблема была лишь в том, что по-настоящему бесстрашное чутье журналиста всегда подсказывало ему такой порядок: когда вам хочется бежать — игнорируйте это, а если вы смотрите на то, что нормальный человек проигнорирует, бегите за этим на всякий случай. Поэтому, когда ещё спустя несколько секунд тишины Винс приоткрывает дверь, он замечает кое-что очень важное: ничего. Абсолютно ничего не изменилось. Коридор пуст, ни один из фикусов в углах не пострадал, лампы целы, кремовые пуфики на своих местах и в точно таком же положении, как и были. Картин всё так же много, что их невозможно сосчитать, но каждая из них висела на стене без намёка на то, чтобы сорваться с нее. Винсент думает о самом логичном: «Кто-то перебрал?», но затем принимается анализировать звук и впадает в недоумение. Это был резкий хлопок, словно в какой-то момент огромные деревянные двери, которые распахиваются исключительно со сторонней помощью, закрылись в один миг. Ни один человек не может издать такого звука, даже самый большой и неуклюжий мужчина, но иных оправданий произошедшему пока что просто не существует. Пока что. Не совсем для того, чтобы разбираться с этим отелем, он здесь находился, но раз за комнату уже уплачено, а паранойя всё равно не даст ему сегодня уснуть… Он закрывает дверь своего номера и смотрит на картину прямо напротив. Глаза женщины на ней были плоскими и закрытыми, но воображение могло додумать микрощелочки, сквозь которые она могла бы наблюдать за ним. В правой части коридора было видно лестницу, по которой несколько часов назад поднимался во второй раз, пока заносил вещи. Улыбчивый администратор был на своем месте и молчаливо проводил его взглядом, после которого Винсент точно убедился, что с ним что-то нечисто. Не смотрят так обычные люди. И даже какие-то необычные. Как будто знает, зачем он здесь, и смеется с попытки держать это в секрете. А может уже и знает? Лучше об этом не думать и попробовать подобраться к нему поделикатнее. В левую часть коридора Винсент ещё не ходил и даже не думал о ней, надеясь, что сможет отрубиться, как только закончит перечитывать материалы. Она была освещена керосиновыми лампами, что явно… в духе этого места, которое определенно отказывалось принимать участь реставрации и отрекалась от всякого осовременивания. Мужчиной, который стоял в шоколадной пижаме, переминаясь с ноги на ногу с выражением глубокой задумчивости на лице, был сам Винс, и он не понимал, куда лучше пойти. Геолокация звука уже становилась размытой для его мозга, но убежденность в нем не угасала ни на миг. Нужно подумать. — Ты мне не подскажешь? — но «Женщина дождя», как гласила надпись в углу картины, оставалась безмолвной. И тут звук раздался снова. Под ногами. Три секунды и снова тишина, нарушаемая лишь застучавшими каплями по окну в конце коридора. Нутро Винсента похолодело, а ладони сильнее сжали лампу, как будто она могла его сейчас согреть. Он взглянул на свои тапочки и поковырял красный ковер ступней. Мало ли что могло это быть. Подсобные помещения, комнаты для работников (здесь же должен быть кто-то ещё, кроме Аластора?), кухня — всё что угодно. Плохая шумоизоляция в «Хазбине» не стала бы сюрпризом. Но почему сначала звук ощущался прямо за дверью, а теперь снизу? Они были одинаковы, в этом нет никакого сомнения, Винсент же, право слово, не сходил с ума. Прекратив терзать лампу и взглянув на «Женщину дождя», к которой стал проникаться за время, пока они вместе стояли в коридоре, из-за ее шляпы, показавшейся очень мягкой, словно искуственных мех, он принял решение. Спуск вниз в этот раз ощущался куда более зловещим. Уиттман уже знал, что было какое-то пространство под полом, но еще слабо понимал архитектуру отеля, чтобы определить что-то четче. Коридоры не казались слишком витиеватыми на первый взгляд, но сказать, где они заканчиваются, так и сразу и нельзя. И общий план уловить сложно, но во всех отелях обычно существуют карты. Этот не должен стать исключением. На первом этаже тихо играла музыка. Аластор не стоял на своем посту, но на стойке его место занимал черный патефон с крутящейся пластинкой. Примерно так же крутились в голове у Винсента шестеренки. А мелодия тем временем лилась непрерывно, отвлекая от тёмных углов, смотрящих на гостя мрачно и почти хищно. Он оглянулся, утверждая отсутствие компании, и открыл журнал, в котором недавно поставил собственную подпись. Бухгалтерская книжечка формата А4 в кожаном переплете, разбитые на линейки листы и список фамилий, дат, подписей. Красивая. Только подсчет проданных душ и вести. Винс пригляделся внимательнее. Вэгги Торрадо, К. Кармайн и Нейт Бакстер числились в отеле той же датой, что и он, но было кое-что странное… Это легко не заметить, если намеренно не искать ошибок и не трогать глазами ни одной строчки, кроме своей. Как правило, так и случается, и журнал в целом не задерживается в руках у потенциального гостя дольше пары секунд во время подписи. А если ещё и отвлечь его разговором, то в голове заполнение строчек вовсе не отложится и свëдется к действию на грани бессознательности. Пустая формальность. Легко упустить из виду, что некоторые из предыдущих жильцов так и не выехали из отеля. — Вы что-то хотели? — голос раздается из-за спины, так что Винсент аккуратно, но быстро закрывает журнал и чуть меняет угол, возвращая ему изначальное положение. Аластор звучит не мягко, но и не раздраженно. Снисходительно, и это даже немного злит, поэтому изобразить капризного невежду получается весьма натурально. Лучшая защита — нападение: — Меня разбудил грохот. Вы проводите какие-то технические работы посреди ночи? Или это работники? Знаете, вам нужно лучше присматривать за ними, если хотите больше занятых комнат. Вы ведь отвечаете за это. «И лицо попроще сделай». У Винсента мурашки, потому что это целый второй раз, когда он не осознал присутствие Аластора сразу. — О… я понимаю ваше негодование, прошу прощения. Да, наверное, это персонал. Сегодня пятница, люди хотят отдохнуть. — Вот именно, хотят отдохнуть. — Я понимаю. — У них что, нет дома? А вы вообще спите? — взгляд администратора не меняется, и Винс немного расслабляется. Опираясь боком на ресепшн, он положил один локоть на деревянную поверхность, претендуя на чужое пространство, что не остается не замеченным карими глазами. Аластор обходит его и садится в выцветшее, но на вид мягкое и удобное кресло на своем рабочем месте. Не похоже, что он из тех, кто пренебрегает своим комфортом, но при этом подпитывает его весьма неординарными вещами. Даже работа в этом отеле, в этой местности… Разве Аластор был глуп? Может, он и руководил этим зданием полностью, но в таком виде оно не сулило ему ничего перспективного. Значит, смысл был в другом. Блять, он долго может так улыбаться?.. Хотя исходящая из патефона заевшая мелодия немного смягчила ему черты. — Сплю, но не сегодня. Мои сотрудники живут в отеле и иногда выезжают в город. Но если говорить о местных, то их здесь нет, — меняет пластинку на какую-то другую, но теперь песня Винсу знакома. Глаза загорелись на словах, что местных здесь не водится. Это была замечательная новость, которая стоила сегодняшней вылазки. — Кроме грохота вас ничего не беспокоило? — В остальном все было в порядке, спасибо. — Тогда могу я спросить? — Аластор обводит его локоть взглядом, очевидно, не собираясь дожидаться разрешения, потому что следующие слова срываются через секунды: — Куда вы направляетесь? — Домой, — отвечает на автомате. — Вы далеко живете? — Не далеко и не близко. На него смотрят, как на экспериментальный объект, изучающе и липко, что-то обдумывая в повисшей паузе, блуждая по застывшему лицу в попытке отыскать на нем что-то. И тогда Винсент понимает, что провалился из-за того, что вопрос был слишком внезапный. Зачем ему тогда комната на три дня? Но Аластор только кивает. И это может значить что угодно, но, глядя в чуть послабевшую улыбку, ему кажется (в большей степени потому что единственное, о чем он может думать сейчас, — странности Эшленда и громкие звуки у него под полом), что это разрешение. На что? Хороший вопрос. Впервые за все время Винсент замечает, какие яркие и упругие у администратора кудри, когда тот кивает. Они желают друг другу спокойной ночи, и тогда Уиттман поднимается в свой номер, запираясь изнутри на ключ и подставляя стул под ручку.