Недуг речи

Стоик Обширный с колыбели славился грубым громким голосом. Поговаривали, что как-то он завалил вепря, не оставив ни засечки на его шкуре: зверь выскочил из зарослей, а Стоик возьми да как заори на него во всю грудь! Зверь, значит, и помер на месте. Были те, кто руку давал на отсечение, что дело так и обстояло. Были те, кто почитал это лишь за досужие байки. Только отчего-то не нашлось смельчаков испробовать это на себе, когда средь людского гомона на пристани послышался окрик: — Расступись! Ну, по что вы тут встали?! Кто учинил столпотворение? Вождь спускался к ним из деревни. Руки его в обхвате были словно упитанные телята, плечи — столь широки, что в мастеровую при кузне он входил только боком, поступь — тяжела да тверда, а борода — космата. Он прокладывал себе путь через толпу, не скупясь на извинения, если кто-то ненароком улетал в воду от его кулачищ: столь набит народом был причал. Между тем до слуха вождя донеслись не одна и не две насмешки в его сторону. Тут и там люди взирали на него с жалостью. Посему, ещё не дошед до конца, он угадал, в чём дело. — Иккинг, во имя Всеотца! — сказал Стоик, грубо расталкивая последних на своём пути викингов. — Что ты тут делаешь?! На сырых досках, на добрых двух локтях от края стоял и дрожал крохотный комок. Он был укутан в меха — должно быть, кто-то сердобольный поделился — и был столь же мокрым и сопливым, как новорождённый як. Как чахоточный новорождённый як. Очень больной, брошенный сородичами як, которого милосерднее было добить. — Клянусь, Стоик, я не видел, как он пробрался в лодку! — стукнул себя кулаком в грудь здоровяк Олафф, дюже взмокший не то от пота, не то от недавнего купания. — Какую лодку? — Стоик кинул взгляд на место у причала, в то время как брал на руки этот сопливый комок. Место пустовало. — Ту, что он потопил, — ответил Олафф. В сторону моря, повинуясь отливу, уплывали плетни, куски парусины и с полдюжины бочек, доверху забитых съестным. Кто-то из толпы не переставал тоскливо вздыхать. Стоик отнял от себя мокрое нечто и легонько, опасаясь вышибить дух, встряхнул его, чтобы оно хотя бы издалека стало походить на его сына. На белёсой, как молоко, коже он отыскал вытаращенные глаза и заглянул в них, не скрывая усталости: — Иккинг, зачем ты потопил лодку? Иккинг вмёртвую зажмурился, хлюпнул носом и что-то залепетал слабым языком; Стоик вернее слышал удары волн о брусья причала, чем его оправдания. Он оглядел столпившийся народ. Ухмылки на подбитых рожах, шепотки меж соседками, толкотня друг дружки под рёбра. Они сбежались сюда не затем, что шибко переживали за лодку здоровяка Олаффа. Иккинг сумел выдавить слова погромче, но Стоик уже не слушал, отдавая зевакам наказ отловить потерянные бочки. Так уж случилось, вождь не уследил за сыном, и у того развилась скверная привычка мямлить себе под нос. Заговоры не помогали, отвары без всякого толку выворачивали наизнанку, знаки старейшины говорили, что это не лечится. Вождю набили много шишек на макушке, прежде чем смогли отвадить его от прочего списка услуг гадалки. — У тебя в голове есть понимание, почему напасть такая с тобой приключилась? Помяни моё слово, всё потому, что ты ходишь, как кабан горбатый, — заметил Стоик, когда они шагали прочь с горы, где стояла хижина Готти. — В довесок только и глядишь себе под ноги, словно не свой. Иккинг удивлённо воззрился на него. И следом едва не покатился с горы кувырком: тяжёлая ладонь с присказкой: «Расправь плечи, сынок, смотри вперёд», — плашмя саданула его по спине. Железный крюк Плеваки вовремя ухватил его за ворот рубахи. — А ты смотри, как бы окромя мямли он не сделался заикой, — усмехнулся Плевака, ставя Иккинга вновь рядом с отцом, как незадачливого ягнёнка. Одной ладонью Стоик вцепился в плечо сына, другую отнял от сердца. — Это я заикой с ним стану, — проговорил он сквозь зубы. — А что остаётся, раз уж Иккингом его нарёк? Иккинг вякнул что-то одобрительное. Стоик взглянул на него сверху вниз. Сын был вдвое тоньше его руки — хватило бы одного щелчка, чтобы от него осталось только мокрое место. До его рождения Стоик помыслить не мог, что обыденные вещи, аки топор или ножка стула, могут быть опасны для дитя, а ныне он молился, чтобы Иккинг не убился о мелкие камешки на дороге. Быть может, для него вправду мудрее было глядеть под ноги? Мальчик еле поспевал переставлять сапоги, пытаясь не отстать от больших шагов отца и Плеваки... — Стоик, глаза разуй! — крюк тяжело опустился на плечо вождя. Стоик поднял взгляд на Плеваку, а тот кивнул на небо. Тучи, пепельной завесой стоявшие над островом, прорядило полсотней пар гигантских крыльев. Дьявольские отродья прилетали, когда им вздумается. Если иной раз удавалось ловко от них отбиться, то они возвращались скорее и ревели вдвое яростней, целиком утаскивая стада отборной скотины. — Иккинг, живо домой, — приказал вождь, хмуро глядя в небо. Но топота маленьких ног не услышал. — Постой. Ну, чего ты хочешь сказать? — Плевака наклонился к Иккингу, заметив, что тот набрал в грудь воздуха и раскрыл рот. — Без разговоров, — отрезал вождь. — Беги что есть мочи, Иккинг. Он подтолкнул сына вперёд. Иккинг побежал. Это случалось крайне редко — то, что он слушался. Обыкновенно приходилось с пяток раз кричать: «ИККИНГ, ДОМОЙ!» — чтобы он наконец прекращал носиться по деревне сродни закуске для Ужасного Чудовища. Никакой легендарно громкий голос не выручал — наверное, мальчишка был не только косноязычен, но и слаб на уши. Стоик не ведал, за какой его проступок боги обделили его сына здоровьем. А ещё здравомыслием. — Тор всемогущий, Иккинг! — вырвалось у Стоика, когда он разглядел, что это не рыба трепыхалась на дне оврага, а пытался вскарабкаться наверх один крохотный викинг. Факелы скверно разгоняли тьму в лесу. Ветки трещали под ногами крепких парней, коих вождь взял с собой на поиски; все собрались вокруг него на краю обрыва. Иккинг что-то прокричал снизу. — Говорит, не виноват, — передал Плевака. — Ловил беглую курицу. Стоик накрыл глаза рукой. — Поймал хоть? — Нет, говорит, дракон задавил. — А как сам выжил-то?! — Мёртвым, говорит, притворился. Зверь почуял, видать, что этот только в горле поперёк встанет! — от себя добавил Плевака. Ночи нынче были холодные. Иккинг продрог до костей. Стоик сперва хотел наказать его: заставить так и шагать до дома, чтобы зуб на зуб не попадал. Но, поразмыслив, понял, что этим накажет лишь себя. Маленькое тельце, которое мечется в горячке под дюжиной шкур, — зрелище столь жалостливое, что ему хотелось наблюдать его как можно реже; для этого Стоик как-то думал закалить сына, но Готти парой довольно грубых рисунков объяснила, что окунать Иккинга за ногу в сугроб — путь исключительно к детской погребальной лодке. — Я ведь наказал тебе: ни шагу из кузни! Ни шагу из деревни! — бранил его Стоик. — Ты знаешь, что Плевака отвечает за тебя головой?! Мальчик шёл, смотря под ноги, за ним волочился по сырой земле огромный отцовский плащ. — Да, он колченогий ворчун, и язык у него помелом, и пасёт от него, как от помойного ведра, и на вид он далеко не приятен... правда твоя, я бы тоже задумался, чем огреть его по голове, дабы унести ноги. Но, — Стоик топнул ногой, отчего земля дрогнула и Иккинг взмыл в воздух. Большая тяжёлая рука мигом вернула его вниз, но плечо не отпустила, и Иккинг невольно поднял глаза, встретившись со взглядом отца. — Но моё слово весит больше, чем всё, что тебе неприятно. Услышал ты? Внял?! То-то же. Ты мог кости сложить в том овраге! Ты мог околеть до смерти! Ты мог пропасть в драконьем брюхе! Ты мог дух испустить под распоследним кустом в чаще! Тор знает что ты мог ещё вытворить, маленький, путаный, начинённый вздором лоб! Иккинг пожал плечами. Когда он подрос, вместо того, чтобы хлюпать носом, он стал пожимать плечами в ответ на любое слово, будь оно доброе или бранное, будь то совет или обращённый к нему вопрос. Он был по-прежнему нетолще щепки, а ростом едва дотянулся до кончиков бороды отца, только уже обнаружил завидное упрямство, с каким крался к себе по лестнице непременно заполночь. — Иккинг! Где тебя носило? — стены дребезжали от возгласа посреди ночной тиши. Иккинг, едва не свалившись отцу на голову, пожимал плечами и мямлил оправдания. — Иккинг, что это за порождение Хели?! — овцы падали без чувств от окрика, за исключением тех, кто удирал от горящей драконьей ловушки, к которой какой-то полудурок приладил колёса. Иккинг, пряча тесак за спиной, пожимал плечами и мямлил оправдания. — Иккинг! Тор всемогущий! — валуны катились с горы прямиком в деревню, грохотом притупляя стоны Молчуна Свена. Иккинг, оттаскивая дротик отца от отрубленного большого пальца Свена, пожимал дрожащими плечами и мямлил оправдания. — РАЗОЙДИСЬ! ЛОЖИСЬ! Стоик держал рукоять топора как никогда твёрдо. Верно, он не отправился бы к праотцам, даже когда бы и отпустил пальцы, потому что хребтины в его роду у всех были крепки: и чих не прохватил бы, рухни он оземь с высокой крыши. Но сейчас не пристало ему отпускать руки, ведь огромный зверина тут же ушёл бы за облака, унеся в придачу топор в своём боку. Стоик болтался под драконом, как хвост под бегущим яком, и радовался, что всадил лезвие глубоко. Он ждал, когда у твари кончится агония, а до тех пор надрывал глотку, чтобы никто не околачивался на пути неуправляемого полёта викинга. Вот дракон упал на брюхо, вспахав с лёту добрый клок земли. Стоик, будто зверь, запряжённый в соседний плуг, оставил за собой борозду помельче, но не сказать, что на его голову падение пришлось гораздо легче, чем на драконью. Но покуда ему самому никто не вонзил топор под печёнки, не о чем было думать — подобрав шлем, вождь поднялся на ноги и оглядел побоище — свою деревню. Пламя затухло. Не было слышно горестных плачей, заглушивших бы перекличку воинов. Крылатые твари поспешили убраться восвояси, должно быть, увидев, что самый здоровый из них пал замертво. — Добро, — сказал вождь. Теперь был черёд дракона. Туша исполина ещё исходила жаром; с клыков капала раскалённая лава, от крови, стекавшей по бугристой шкуре, дымилась трава. Это был Громмель, да таких размеров и такой свирепости, каких вождь на своём веку не видывал. Такую голову было бы несрамно повесить в Большом Зале на потеху старшим и в поучение младшим, — подумал Стоик и взялся за свой топор, торчавший из смертельной раны дракона. Шкура была плотнее всяких, каких он знал прежде, сродни железу. Раз вождь ударил по драконьей шее — лезвие оставило царапину. Два вождь ударил по драконьей шее — прочь полетели чешуйки. Три вождь ударил по драконьей шее — в руках его осталась лишь рукоять, а металл раскололся до крошек. Народ, собравшийся вокруг поглазеть, охнул. — Хель тебя забери! — рассердился вождь, яростно взирая на кусок дерева в ладонях. Он тяжело дышал, грузно переступая ногой с места на место, бросал жгучие взгляды то на поддетую драконью шкуру, то на свои ладони, словно собирался разодрать Громмеля голыми руками, а может, и любого, кто попался бы ему на глаза. Дюже смелые пробовали рассечь шею дракона с другой стороны, подальше от вождя. — Ясно, почему не выдержало. Лезвие тупилось с каждым ударом, а ты со злости бил всё сильней и сильней, — негромко, быть может, оттого, что звенело в ушах, сказал кто-то. — Чай, всем всё ясно! — прогневался вождь. Он грозно зыркнул на толпу: — Коли умный, говори, а коли попусту трепешься, ступай мыть мою крышу от драконьего навоза! — Да куда я денусь, — промямлил человек. В руки вождю сунули другой топор. Этот был сделан не так ладно, как его прежний, зато железные края были мелко зазубрены. Вождь подкинул его двумя пальцами и ловко поймал. — Такие у нас закончились, — сказал человек. — Поэтому, если сломается, не серчай, что останешься без трофея. С другой стороны туши доносились раздосадованные причитания — тоже поломался топор. Вождь нахмурился, встряхнул бородой и вернулся к дракону. Вслед ему попросили: — Ты лучше пили им, а не руби, пап, ладно? Дело вправду заспорилось. Но опомнился Стоик, только когда вернулся домой весь в смердящей драконьей крови. Крыша была чистой, а Иккинг, весь в смердящем драконьем навозе, мерно сопел на ступенях, не успев доползти до своей постели. Обыкновенно вечернюю трапезу делили молча. Порой Стоик распекал сына за самодеятельность прошедшим днём или предавался ворчанию о делах в деревне, говоря, по большей части, сам с собой. —... Седмицу назад просил Плеваку подлатать железо в катапультах, — возмущался он, набирая ложку бараньей похлёбки. — Так от него до сего дня ни слуху ни духу! Ума не приложу, ужели так сложно ему приволочь туда свою деревяшку — два шага шагнуть!.. — А, я всё уже сделал, — подал голос Иккинг. —... В последний раз драконы всё изгадили, и лучше бы нам поспеть до грядущего... — Пап, я заменил, что можно было, не волнуйся, — (Стоик оторвал взгляд от своей плошки и посмотрел на Иккинга). — ... а-а впрочем, можешь поволноваться немного, если так хочется, только не сильно, потому что всё равно это... — Ты заменил? — переспросил Стоик. — Ну, да, Плевака послал, — Иккинг пожал плечами. — Ох. Э-э... он послал меня, потому что я... сам вызвался, конечно, ведь у него полно дел — кузнецы в селении викингов, сам понимаешь, на расхват! — вот я и бегаю туда-сюда, помогаю там-сям, работёнка не пыльная, знаешь, так и живу, в общем, м-да-а... — Иккинг размахивал руками и не знал, куда себя деть, но всё же решился приоткрыть глаза, опасливо косясь на отца; у того рука с ложкой как замерла на полпути ко рту, так и не дрогнула. — Всё. Плевака отгрызёт мне голову, что проговорился. Что ж, я так и думал, — прощай, пап, но ты отгрызи ему тоже, а то ведь нечестно как-то получится... Стоик поднял другую ладонь, прекращая это словоблудие. Иккинг осёкся и подавился вдохом. — Да. Я сам виноват, что свёл тебя с Плевакой, — вздохнул Стоик. — Что, что, что, почему?! Я же пошутил, отец, не надо никого грызть! У него, кстати, зуб железный, ты бы поостерёгся... — Не язык у тебя, а помело. — А, в этом смысле... — протянул Иккинг. Он вымучил улыбку и принялся за браваду, вскинув кулаки: — Тут ты прав: я ж такой, я ж кого хочешь до смерти заговорю! Э-э, загублю! Было бы только кого, а то я бы их всех как взял и... — Угомонись, Иккинг. Никого ты не загубишь. Никто по доброй воле слушать тебя не станет, — Стоик устало подпёр голову рукой. И указал ложкой на его плошку: — Доешь ты наконец или нет, зачем ты упорно оставляешь на дне всю силу? Иккинг распахнул глаза затравленного зверька. Ни свирепости, ибо ещё мал, ни покорности, ибо никогда никого не слушал, — посему ни рыба ни мясо. Стоик понятия не имел, что с ним делать. Что было на уме у этого мальчишки? Иккинг пожал плечами, опустил голову и принялся медленно хлебать. Воцарилось обычное для них молчание — не такое, когда это была их единственная встреча за весь день, но такое, когда вождь вдоволь наругал сына и тот ковырял еду, будучи наказанным. Иккинг сослался на усталость, вылез из-за стола и побрёл к лестнице наверх. Выглядел при этом он так, будто собирался выскользнуть через окно и удрать в лес, чтобы его попыталась сожрать очередная ночная тварь. Стоик со скрежетом отодвинул стул и развернулся к лестнице. — Иккинг! — (тот остановился у последней ступени). — Так ты всю седмицу работал не покладая рук? Иккинг молча кивнул, глядя под ноги. — Молодец. Грохот был жуткий. Стоик испугался, что мальчишка сломал себе челюсть: проехался подбородком до самого низа по каждой ступени. Но сын вскочил на ноги, спутанно замахал руками, затем кивнул, что всё в порядке, и уполз наверх. Стоик услышал, как он упал в постель. И в лес этой ночью не убежал. Что, Великий Один, у него было на уме?