(Не)уверен

***

      Рису роняет пепел прямиком в пепельницу, не отводя заинтересованный взгляд с Майса. Тот же обнимает колено и смотрит в пол, замолкая где-то на середине своей совсем невдохновляющей речи. Атмосфера на студии, честно, так себе, и клубы дыма под потолком от выкуренной на двоих пачки сигарет тому подтверждение.       Не совсем традиционно все ныне происходящее, ведь решение скрепить свои с партнером души брачными узами это дело крайне счастливое и праздное, и таким оно могло бы быть, не будь Сережа с Димой такими, какими они есть.       И свадьбу, в перспективе, представить не получается по тем же причинам. Все это в очередной раз вводит Сережу в тревожные помыслы об абсолютной нетрадиционности их союза, а это уже ведет прямиком к родным дверям. Как говорится, все дороги ведут... во Владивосток. И любовь эту совсем не жаль, даже если любовь к родителям, ведь улетать Москва-Владивосток он пока не планирует, ну, нет, планирует, но чуть позже. Все по списку, и первое на очереди — предложение собственных руки и сердца. А уже потом поиск билетов к семье.       — Так и че ты сделать-то хочешь? — Рису откидывается на спинку стула, докуривая последнюю сигарету.       Чужой голос отдает в голову шумным эхом, словно отбиваясь изнутри об стенки черепной коробки и тем самым провоцируя бо́льшую головную боль. Вместе с болью в мозг бьет идея о том, что, по-хорошему, с недосыпом он мог остаться и дома, но тут же спотыкается о препятствие в виде Димы. Сюрприз все же сделать хочется, но в домашних обстоятельствах миссия не выполнима.       — Ну-у-у, — тянет гласные специально, будучи не совсем уверенным в правильности формулировки, да и вообще того, что он собирается сказать, — дело такое, короче...       — Я слушаю.       Конечно, он слушает, Сережа в этом даже не сомневается. Ведь начать свой спич на счет своих ближайших планов он не может вот уже как минут пятнадцать, отчего друг самую малость начинает раздражаться.       — Короче, я рассказывал про Диму, и... Я подумал, что, наверное, нужно сделать ему предложение?       Сказано это совсем неуверенно и боязливо, будто он — на страшном суде, и сейчас ему прилетит по ебалу. Но Рису во всей своей дружелюбности, слава богу, не судья, а лишь его близкий друг и просто важный человек в жизни, и потому идее такой он только радуется. А вот тому, как Дмитриев мнется и сомневается — совсем нет.       — Ты чет не особо этому рад, — лицо не выражает ничего, кроме сомнения, а густые брови сводятся к переносице, — не хочешь?       — Хочу, как раз таки, проблема не в этом, — Сережа чешет затылок и хмурится сам, — надо прост еще родителям рассказать, а они даже про нас с Димой нихуя не знают.       Наверняка, зайди к ним посторонний человек, он бы подумал и решил, что между молодыми людьми бесспорно идут дебаты с уклоном в философию, и отчасти это было самой что ни на есть истиной. Ведь замужество и скорое потомство — экзистенциальная часть собственного бытия, и кто, как не близкий человек мог помочь в рефлексии этого непростого вопроса. А Сережа друзей выбирать умеет.       — А, даже так...       — Ну, я расскажу обязательно, просто хз, как они отреагируют на... Димины особенности. Кхм.       — Ну да, — Рису отводит взгляд, — хочешь их добить окончательно третьей новостью, что вы женитесь?       Друг, при всем своем уважении к ближнему, смех сдержать не может и хихикает себе в руку, мысленно ругаясь на самого себя за такую оплошность.       — Ой, бля, — а ведь заставило задуматься, — ну... Я думал, что наоборот это должно подтолкнуть их к принятию, типа. Все равно выбора особо-то и нет...       — А-а-а, тогда возможно, да. Конечно.       Сарказм в чужих словах Майс настойчиво игнорирует. За годы они притерлись, привыкли к некоторого рода выебонам, чего Сережа не может сказать об истеричной части Димы, что, даже когда молчала, все равно наседала немой просьбой купить эти ебанные билеты. К ней привыкнуть тяжело, но даже ее он любил беспрекословно, и потому пальцы тянутся к телефону.       Тянутся вбить в поисковик заветные буквы, зайти на сайт ювелирки и начать искать колечко, но и тут новая проблема, которая смущает Сережу не меньше: а какое кольцо-то выбрать? Это что-то на уровне «быть или не быть», только в его случае ердшка или хром хартс. Тогда и ювелирка ему не поможет. А может...       — Бро, не хочешь мне помочь? — Дмитриев переводит взгляд с экрана телефона на Рису, что уже встал сзади.       Дружба — это чудо, правда?       — Как?       — Сгоняешь в Париж за кольцом, м?       — Мне ж делать нехуй, — от новой авантюры он устало вздыхает, — ну давай...       Хоть где-то у Сережи получилось переложить тяжелый груз ответственности в их непростой ситуации на плечи друга.

***

      По кухне раздаются гудки и Дима, пытавшийся дозвониться до сестры, второй рукой беспрерывно мешает уже остывший чай в кружке. На языке вертится что-то, да только вот не может вспомнить, что именно, когда делает пару глотков. Палец прижимает ложку к стенке, чтобы не мешало, а у уха неожиданно раздается голос Майи.       — Алло?       Кай шумно вздыхает от ощущения, что к разговору морально он не готов. Кружку отставляет в сторону, чтобы не отвлекаться от разговора, и немного хмурит брови от режущего слух молчания.       — Приве-ет, — всеми силами Ицков старается воссоздать видимость собственного спокойствия и для сестры, и для себя в надежде, что это поможет хоть немного, — ты занята ща?       — Привет, да не особо, — в родном голосе он улавливает легкую улыбку, отчего становится почему-то легче, — у тебя случилось что-то?       В горле начинает противно першить, и это заставляет Диму прокашляться (не)много нервно, возможно, а может даже наверняка вызывая у Майи на том конце провода некоторого рода сомнения о благополучии своего брата. И отчасти она даже права.       — Не совсем, — он тянет руку к затылку и чуть чешет его ногтями, — не для телефонного разговора конечно, но...       Когда Ицков замолкает, чтобы в перерыве собраться с силами, на мгновение в голове проносится мысль, с каких пор он настолько неуверенный, пока в трубке раздается тишина.       — Прости, что так сообщаю, но, короче, у нас с Сережей будет... М-м... Ребенок. Вот.       И ничего иного, кроме тишины он и не слышит. Только, разве что, неловкое дыхание, что после слов о ребенке сразу затихло следом и за всеми остальными звуковыми сопровождениями. Каю кажется, что в эту секунду затих весь мир, и даже обычно беспрерывный гул холодильника почему-то прекратился.       — Животное, что ли?       — Нет...       — Ого, — былой улыбке в ее голосе места больше не находится, а лишь шоку от услышанной новости и непониманию, как среагировать правильно, — вы.. Усыновить решили?       Однажды, кстати, такая мысль неожиданно посетила его светлую голову, не задержавшись там надолго в силу идиотских припадков Майсика. Он тогда подумал: «Ну, какие ему дети?». Странно, что об этом он не задумался, находясь во французской гинекологии и слыша новость о скором потомстве.       — Э-э-э, нет, я забеременел...       Жаль, что Ицкова не видит, как ее брат неловко сминает в пальцах край собственного худи и опускает лицо вниз. Тогда ситуация была бы в разы комичнее со стороны, а Димины изменения в ранее таком спокойном и нейтральном поведении — стали бы вишенкой на торте этих отцово-детских приключений.       — Забеременел? — сомнения присутствуют определенно, — стой, подожди...       — Да, забеременел, нет, я не шучу.       — Ты же не мог?       — Ну, видимо мог, я хуй знает...       — Охуеть, — будущая тетя в определенном ахуе, и, в целом, Дима этого и добивался, — а родителям ты рассказал?       — Маме да, а отцу... Еще нет. Я на днях хотел, но хз, он сможет или нет встретиться.       — А Сережа и его родители знают, или нет?...       Дима даже не знает, подкрадывающаяся тошнота вызвана единственным токсикозом или же незаканчивающимися вопросами от сестры. Это, он думает, семейное, и чудным образом ему от мамы не передалось, обойдя первенца в его лице стороной. То-то ли дело — младшей досталась большая доля любопытства.       — Сережа первый узнал, — Каю в воспоминания сразу врезается тот противный больничный запах коридора, в котором они просидели, как казалось, целую вечность, — а с его родителями нет еще, нет. Я жду, как он билеты во Владик купит, сгоняем поговорим.       — Бля-я, охуеть конечно... Я поздравляю тогда, наверное?       — Спасибо, — он неловко улыбается и с облегчением вздыхает, — ты когда возвращаешься?       — Девятнадцатого.       — А-а, окей. Напишешь ближе к тому времени?       — Конечно.       Они прощаются друг с другом и Ицков откладывает телефон на стол, протирая лицо руками. Нельзя сказать, что от Майи он ждал подставы в виде негативной реакции, но даже такой милый дежурно-семейный разговор вогнал его в некоторый стресс. Хочется смыть с себя остатки тревоги и невыполненных обязательств перед собой же, что все еще оставались такими, и потому Дима направляется в ванную, дабы принять отрезвляющий душ.       По прошествии минут двадцати горячая распаренная кожа касается ворса ковра, а рука тянется к зеркалу и ребром ладони смывает конденсат со стекла. Перед глазами вырисовывается отражение собственного оголенного тела, и Дима заостряет внимание на нем. Встает в профиль, кусает покрасневшую от температуры в ванной губу, опускает взгляд к собственному животу.       Он... Вполне обычный, ничем не отличается, выглядит ровно так же, как и у всех людей. Может, немного округленный? Если сравнивать с тем, что было, ну, в мае например...       Ладонь в прощупывающем жесте проводит по животу, начиная свое движение под грудью, а заканчивая над выбритым лобком. Дима чувствует выпуклость под рукой и выдыхает, наверное, впервые за эти пару недель один на один так подолгу рассматривая собственное тело. И думает он о том, что прямо сейчас это тело порождает в себе совсем новую, пока крошечную жизнь, за что ответственность лежит на его плечах.       По ванной раздается судорожный вздох, а следом и гулкое сглатывание, что свидетельствовали о скорых слезах, норовящих вот-вот стечь по распаренному лицу. Ответственность за ребенка было чуть ли ни первым, о чем он задумался, узнав о своем положении, но в полной мере, кажется, осознал лишь сейчас.       Осознание этой ноши приходит вместе со слезами, уже стекающими к острому подбородку вниз, пока внутренние переживания в обратной пропорциональности поднимаются только выше. Дима кутается в уютный махровый халат, выходя из ванной и шмыгает носом раза три, рукой подтирая сопли. Присаживаясь на край незаправленной кровати, чувство ответственности наседает на него сильнее, вызывая и чувство вины за слезы. Конечно, он слышал, что слезы и переживания будущей мамы вредят малышу, и оттого ему точно не легче. Ведь сидя вот так и заливаясь в слезах, он поджимает губы в осознании, что, находясь вот как три дня в Москве, он так и не записался на прием к гинекологу.       Три дня ведь срок небольшой, но и до этого прошло еще две недели с посещения врача, а до него три месяца неведения и абсолютного траходрома. И, вроде как, во Франции ни о никаких угрозах плоду и речи не шло, но Каю это не мешает переживать за собственную посредственность и безответственность, в которых так рьяно в своих мыслях он обвинял Сережу за многие ошибки прошлого. Ведь он такой же, получается, совсем не святой и не совсем ангел... И чем он лучше?       От мысли о том, что с ребенком может что-то случиться, накрывает только больше, и Дима упирается локтями в оголенные колени, закрывая глаза и продолжая тихо ронять слезы. Дыхание сбито, пока он плачет навзрыд, сея зерно еще большей тревоги где-то внутри.       Рыдания прекращаются минут спустя лишь десять, оставляя после себя легкую красноту глаз и флер в виде немого вопроса «а что это, блять, было?». А что это, блять, было, он не понимает, потому зачесывает пальцами волосы назад, шумно вздыхая и стирая влагу с щек. Поднимаясь с кровати, чтобы вернуться на кухню, он уже там берет телефон в руки и немного неуверенным движением пальцев записывается на прием к врачу, пока дыхание постепенно возвращается к равномерному.       Но, даже несмотря на остановившийся поток слез, в глубине души все равно он чувствует, как чувство вины за собственное бездействие, касающееся и его, и здоровья ребенка, гасит нещадно.

***

      — Дим, малыш, — Сережа тянется к осветленной макушке, чтобы оставить поцелуй, — я в магаз сгоняю. Тебе надо чет?       — Окей, — взгляд отрывается от телефона, и Дима приподнимает голову, рукой же наклоняя к себе Майса, чтобы чмокнуть его в губы, а после погладить щетинистую щеку, — молока купи.       Он послушно кивает и скрывается в прихожей, спешно обуваясь. Внутри он чувствует мандраж от предстоящей встречи, что аж руки потряхивает в волнении, когда он закрывает входную дверь и спускается к лифту. И едет он дохуя долго, что нервирует не меньше, вынуждая каждые десять секунд доставать телефон с кармана штанов и смотреть на время.       Уже внизу его ждет Рису с совершенно незагадочным пакетом из пятерочки. Заранее подготовился, видимо, чтобы Сереже не пришлось волноваться о сохранности своего секрета. Настоящий друг.              — Привет, — почти что подбегает и сразу тянет руку для рукопожатия, — спасибо те большое, реально, я хз, че делал бы щас...       — Да не за что, — он улыбается, пожимая ладонь и протягивая пакет владельцу, — а когда планируешь Диме предложение сделать-то?       Вопрос заставляет всерьез задуматься о сроках, но сразу после его посещает мысль — а нахуя ждать?       — Сегодня? — Майс кусает губу и смотрит в лицо другу, видя на нем одобрение своему поступку. От такого даже самооценка повышается в разы, и то, как он тянет с покупкой билетов к родителям уже и не кажется такой проблемой.       В собственных глазах он кажется себе не иначе, как героем, но даже таким людям нужно ходить в продуктовый и покупать молоко по просьбе своей жены. А ведь и вправду! Жены... Совсем скоро статус Димы из его молодого человека сменится на жениха (он не совсем уверен, оценит ли Дима, что его называют женой), и Дмитриев надеется, что ему ответят согласием. Ведь как может быть иначе, если еще чуть позже, буквально через пол года, у них родится их общий ребенок?       Майс окрылен до невероятного, даже сдачу за пакет молока не забирает, сразу убегая в цветочный, пока тот не закрылся. И выбирает тщательно, советуется с женщиной за кассой, что с умилением за ним наблюдает и оказывает помощь в выборе букета.       — Это вы для девушки? — она улыбается, склоняя голову чуть в бок, выдавая в жесте ненаигранную заинтересованность.       — Э-э... Да, для девушки, — о подробностях он умалчивает, пока взглядом останавливается на розах. Чтобы Дима, будто Алла, плыл в миллионах ебучих алых роз, — а можно вот эти, пожалуйста? Все.       — Конечно! — последняя фраза ее, видно, очень обрадовала, и с еще бо́льшим запалом она принимается аккуратно обрезать стебли цветов, заворачивая в красивую бумагу. — У вас годовщина?       — Нет, я ей предложение делаю, — Сережа вежливо улыбается и кусает губы, наблюдая за тем, как женщина готовила букет.       — Как это чудесно! Я помню, как мой муж делал мне предложение двадцать лет назад, это было так трогательно... Так люблю эти истории, романтика... Счастья вам, и детишек побольше!       Про детишек было лишнее уж точно... Но он все равно польщен, потому даже здесь, о невероятная щедрость, оставляет женщине сдачу и спешно идет в сторону дома. И волнительно ему почти аж до дрожи в коленках, что вынуждает его чувствовать себя влюбленным школьником. В глубине души, на самом деле, так и было, ведь его любовь к Диме — безусловна и искренна, и сейчас для него не было никого и ничего в мире, что могло бы это оспорить его чувства.       Даже сломавшийся лифт...       Этажи пролетают почти незаметно, и вот уже ключ входит в замочную скважину и Сережа проворачивает его по часовой стрелке, открывая дверь.       — Ди-им, я дома, — он разувается и достает из брендированного пятерочкой пакета коробочку с кольцом, пластик отшвыривая в сторону, а пакет молока поставив на полочку. Обе освободившиеся руки прячет за спиной, ожидая, когда Ицков выйдет, но в ответ раздается лишь тишина.       Сережа поджимает губы и хмурится, не понимая, в чем дело. Идет по коридору мимо кухни, гостиной, нигде не находя Диму. Не мог же он уйти и не предупредить, верно?       Конечно, ведь прямо сейчас он лежит на Сережиной половине кровати и забавно сопит в уголок подушки. От милой композиции перед собой пухлые губы растягиваются в нежной улыбке, и Майс присаживается на пол прямо перед спящей красавицей, аккуратно кладя букет себе на колени. Освободившейся рукой он гладит плечо, скрытое пледом, в попытке разбудить Ицкова. И получается прелестно: тот открывает глаза и непонимающе хмурит брови, когда смотрит на довольную рожу Сережи перед ним.       — Ты чего на полу сидишь? — Кай приподнимается на локтях, все еще не до конца проснувшись.       — Дим, ты выйдешь за меня? — рука протягивает бархатную коробочку с кольцом Диме, а глаза, полные нежности, неотрывно смотрят в глаза напротив.       Они молчат оба, но в Диминых глазах Дмитриев видит все эмоции разом, на которые человек вообще способен. Его взгляд опускается к кольцу, и от этого аж дыхание останавливается. Его губы приоткрываются, нижняя чуть дрожит, но никакого звука с них не выходит. Сережа опять начинает волноваться, причем сильнее предыдущих разов вместе взятых. Но и это пресекается почти с корня крепкими объятиями и шумным дыханием где-то над ухом.       — Бля-я-ять, какой же ты долбоеб, Сереж, — Дима это выдыхает судорожно прямо в плечо, сжимая пальцы на них же и стараясь быстро сморгнуть все слезы. Он уже наплакался.       Руки тянутся обнять в ответ, погладить по спине и успокоить, в надежде успокоить и себя тоже от чуть неслучившегося инфаркта. Он чувствует, в каком бешеном темпе бьется сердце, и уже даже не знает, его ли это или Димино. Хотя, и разницы нет, ведь буквально только что он предложил ему буквально стать одним целым, как они однажды и хотели, потрахавшись под Фараона. А сейчас, вообще-то, Дима так и не ответил... Пауза неприлично затянулась       — Бля, Сереж, выйду, конечно выйду, — он повторяет слова почти как мантру, оглаживая ладонями худое лицо. Кто бы мог подумать, что Кай Ангел вот так просто сойдет с ума.       Сережа же с ласковой улыбкой отнимает правую руку и аккуратно надевает кольцо на безымянный палец, а Дима тянется за поцелуем, даже не став рассматривать собственную обновку, сочтя это, по видимому, за формальность. Куда важнее сейчас целовать Майса и вкладывать всю свою любовь к нему, а еще, кстати, больше не пить чай с ложкой в кружке. Символично ему это вспомнилось именно сейчас.       И теперь они оба Дмитриевы. Возможно. Это они еще обсудят.