(Не)уверен

      — А твои родители знают, Сереж?       — С ними все немного сложнее...       Сережа отводит взгляд и шумно вздыхает. Думать о разговоре с родителями, а в частности о том, что он сам скоро станет таким же родителем — как бы типа недопустимо ранее, а уж тем более представлять за семейным столом шокированных новостью родителей, ну... Не совсем то, что он планировал в ближайшее время. И не только в ближайшее, если быть совсем честным.       От чужой матери слышится лишь полный понимания вздох. Где-то в глубинах своих ныне скрепленных всевозможными способами друг с другом душ каждый чувствует благодарность женщине за ее принятие сложившейся ситуации. Даже при всей своей неготовности. Даже при всем своем отношении к суженому сына. Другое же дело, что о суженом своего сына родители Сережи даже не в курсе. Отягчающее такое...       — Ну, я понимаю, конечно, это тяжело, — она понимающе кивает, поджимая губы. А после, неожиданно, наверное, для каждого в этом помещении, ловит Сережины лежавшие на столе руки, обхватывая их собственными ладонями, — ты только поговори с ними, ладно?       Дима неверяще смотрит на скрепленные руки двух самых важных людей в его жизни. Невероятные метаморфозы — беременность, мамино изменившееся отношение к уже-почти-жениху, переменчивость Сережи в лучшую сторону... Он будто спит. Ну, щипать его только не надо.       А на просьбу чужой матери Дмитриев кивает, с чувством прикусывая нижнюю губу. В этом жесте прямо чувствуется, как он по-серьезному задумывается, что еще чуть-чуть и Дима поверит, что ему не придется ждать месяцами желаемого. Не о таком, правда, он желал, но приходится принимать новую реальность и обстоятельства, свойственные ей сейчас.       Никогда не было причиной для капризов и ссор отсутствие знакомства между Каем и родителями Сережи в качестве молодого человека их сына, все-таки он понимающий, но теперь понимание иссякло вместе с новым статусом. Статусом около-семьи, чего Дима до сих пор не осознал, даже вот так обсуждая с мамой и еще-не-женихом (и ведь это тоже проблема не меньшая), что они уже как отдельная ячейка общества. Просто охуеть.       Семейное чаепитие подходит к концу стремительно и неумолимо, когда на часах короткая стрелка касается девятки, а многочисленные вопросы заканчиваются, вынуждая гостью в лице Эммы Николаевны покинуть молодое семейство. И Ицков, подобно воспитанному отпрыску, помогает ей надеть легкое пальто и провожает, пока Сережа в акте наказания моет посуду.       — А ты отцу рассказал уже, Дим?       — Э-э, — хочется спросить — а надо? — нет еще... Но расскажу обязательно. Попозже...       На лице матери проступает ласковая улыбка, после которой та крепко обнимает сына и гладит его по спине, оставляя ласковые поцелуи на щеках.       — Я тебя очень люблю, — тихо шепчет на ухо, — все будет хорошо.       Нежности трогают сердце и разрушают все чары тревожности и раздражительности, оставляя приятное послевкусие. Совсем как в детстве, когда мама являлась центром вселенной и ежедневно окутывала своей всеобъемлющей любовью. Материнский долг переходит практически по наследству, что даже как-то забавно выглядит в их невероятной семье.

***

      Дима абсолютно честно и искренне скучал по их родной кровати, матрас для которой он выбирал парой месяцев назад с трепетом, чтобы сейчас после тяжелых переговоров и еще не менее тяжелых перелетов устало опуститься на него, закрыть глаза и уснуть.       — Ди-им, — горячее дыхание касается оголенного участка плеча, заставляя Ицкова разлепить веки и с легким недовольством обернуться назад.       — Что?       Ответа не последовало, если не считать поцелуи вдоль шеи. Чужая рука опять норовит залезть к Диминому животу, огладить кожу и после чуть сжать бедро, чему тот никак не может препятствовать. Смущает, конечно, излишнее внимание к его почти не изменившемуся пузу, но впереди шесть замечательных месяцев, за которые он успеет привыкнуть еще раз восемь. Привычка ведь вырабатывается за двадцать один день, правда?       — Люблю тя очень, — это Майс шепчет прямо на ухо, прижимаясь со спины поближе и утыкаясь носом в изгиб плеча.       Это заставляет Диму погладить черные волосы, повернуть голову и смазано поцеловать чужую скулу. Он бесконечно тронут словами любви, но пока что хочется только спать.       — Я тебя тоже, Сереж, — вздыхает с непритворной усталостью, ложась обратно на подушку.       Горячее дыхание щекочет шею, вызывая на лице легкое подобие улыбки. Руки, обнимающие сзади, отдают приятным теплом, таким родным и успокаивающим, что заставляет после затянувшегося дня уснуть практически мгновенно.       До Сережиного слуха доносится чужое сопение, отчего он чуть улыбается уголками губ, не меняя положения и продолжая жаться к Диме со спины и утыкаться в его плечо носом. Его так сейчас хочется оберегать, гладить, целовать и заботиться, а когда в мыслях всплывает причина таким желаниям — становится немного не по себе. Но Сережа никому не скажет, конечно. Он проебался, и выглядеть обузой с поведением пиздюка в глазах любимого Димы уже не комильфо.       И ведь чтобы держать эту планку, был один пункт, почти основополагающий: поговорить с собственными родителями, рассказать им о Диме, хотя бы. Что уже говорить о беременности... Типа, да, мам, пап, вы уже хорошо знакомы с Димой, но мы уже три года вместе и так вышло, что у нас будет ребенок. Нет, пап, он не трансгендер! Ой, бля...       Эти фантазии вызывают мурашки по коже. Времена нравоучений с родительской стороны для него не заканчивались никогда, оставаясь легким флером в каждом проявлении заботы в сторону сына, и этого он боится и сейчас. Хоть бы не при Диме, и это единственная из просьб, на которую он может полагаться. Остальное, ну, переживет... Мужик же.       Во избежание проеба перед любимым и единственным, он вынужден расстроить родителей. И вот эта палка о двух концах, которая регулярно в течении всей жизни грозно то и дело тычилась ему прямо в очко — нет, стоп, о подобном и речи не шло, ведь Сергей самый что ни на есть натурал, и особая физиология Дмитрия тому доказательство, о чем он и расскажет в первую очередь маменьке с папенькой, — его заебала в край.       Было бы в разы проще, будь его родители хоть чуть более понимающими и чуть менее консервативными. Проблемы же и нет, ведь так? Они всегда хотели внуков, любили своего сына сильно и безусловно... Но, видимо, даже эта преданность не могла сломить их точку зрения. Сережа ведь помнит отчетливо и слезливо, как очередная собственная выходка, вызванная определенными инфантилизмом и непосредственностью, выбила из отца ранящие столь тонкую душевную организацию слова.       Подтверждать же ранее сказанное, о нехватки жизни, чтобы увидеть собственного сына человеком, не хочется ай-ай-ай... Прям до слез, прям ща стекающими на подушку и к Диминому плечу по щеке. Ой-ой-ой...       Такая хуятина это все, и Сережа прям жалеет, что ввязался сюда. Точнее, нет, о содеянном с Димой он не жалеет, но, видимо, ребяческий дух все еще был в нем, раз ответственность перед родителями нести не хотелось. И об этом он так же никому не скажет, по крайней мере в ближайшие лет пять.       Чтобы обязательно вязкое чувство вины за собственную бесхребетность шло за ним все эти годы, застревая в горле противным комом. А может, не все так плохо? Ведь Дима рядом, а все его страхи преодолимы.. А может, все хуже вдвойне, и тогда ему полный пиздец.       Сереже уже совестно перед Димой и их ребенком. Наверняка стоило, все же, подобно разумному хомо сапиенсу, юзать презики, чтобы не сидеть как сейчас с полной жопой огурцов. Ой, опять оно... Да что ж такое!       Но, все-таки, пока Ицков лежит рядом и тихо безмятежно сопит, ему кажется, что переживания стоит постараться отложить на потом.

***

      Донельзя сонный Майс сидит за столом и ковыряется вилкой в тарелке. Это выглядит так, словно они в браке с Димой уже лет десять, и бытовуха их съела нещадно, оставив лишь силы сидеть над едой с пренебрежением к тому, кто приготовил. У них все, правда, несколько прозаичнее, и пренебрежения друг к другу никакого нет. Просто ночные тревожности вынудили Сережу погрузиться в бессонницу, потому уснуть получилось лишь под утро и лишь после валерьянки. Так ли далеко старение, как ему казалось раньше?       — Чего ты сонный такой? — Ицков перед ним приобнимает колено, отпивая чай с собственной кружки и придерживая пальцем ложку в ней. Ой, как забавно.       Сережа же зевает и трет лицо руками, перед этим в акте своеобразного протеста чуть отодвигая от себя тарелку.       — Да ниче такого, — зевает опять, — прост уснуть не мог.       — Хуево выглядишь...       Внешний вид у Дмитриева и вправду был близок к нездоровому, что сеяло в Диме беспокойство, от которого он поджимал губы. Даже собственная тошнота, что за недели стала почти привычной, отступила на задний план.       — Я переживаю, чет случилось?       С Сережиных губ срывается тяжелый вздох, после которого он как-то слишком отчаянно кладет ладони себе на голову, ее опуская, а локтями упираясь прямо в стол:       — Нет, просто... — сука, и говорить разучился, что ли? — под утро только уснул.       Дима вздыхает следом, делая очередной глоток чая и с сожалением и жалостью глядя на сидящего перед ним Сережу. И ведь проблем со сном у него не было никогда, всегда спал, как убитый. Что ж такое...       — А че так?...       — Ну... Думал о родителях, ниче такого. Не переживай сильно, все норм.       Уже вот переживает, и процесс необратим. Правда, Кай смиренно кивает, с утра решая не развивать тему и скандал. Хочется поскандалить ему, конечно, как без этого, но у него и других дел полно. Например, традиционно с зеленоватым цветом лица убежать в уборную, отмахиваясь от помощи в виде «подержать те волосы?». Нет, спасибо.       Ранее голубые, а ныне более красноватого оттенка глаза смотрят Диме вслед, после чего веки прикрываются. И из-за родителей он переживает, и оттого из-за Димы, что ждет этого самого разговора и признания. А ощущается это как эшафот.       Рука тянется к телефону, чтобы посмотреть билеты на ближайшие рейсы в родной Владивосток, уже начинает вбивать в поисковик, как уставшую голову озаряет идея. Возможно, и абсурдная она крайне во всей своей спонтанности, но кажется ему правильной и обязательной к выполнению. Теперь, вместо поиска билетов к родителям, Сережа начинает заниматься поисками кое-чего другого. Правда, топот со спины препятствует, вынуждая закрыть вкладку и вернуться к просмотру рейсов. Чтобы Дима наоборот порадовался такой инициативе.       — Ты один поедешь? — измученный Ицков возвращается на кухню, присаживаясь обратно напротив.       Заебавшееся от токсикоза Димино лицо он привык видеть каждый день, а вот к чувству вины, что шло с этим рука об руку, — нет. Мучается ведь Кай именно из-за него и не из-за кого-то другого... С одной стороны, если окунуться в собственническую часть вопроса, это даже хорошо, а с другой, сам факт плохого самочувствия глобально радовать никак не может.       Говорили ведь, что через тернии к звездам, Сережа держит это в голове, но и это никак не утешает ни эмпатичного Майса, ни страдающую жертву в лице Димы. Едва ли их вообще может что-то утешить.       — Э-э, — задумался, — я бы не хотел, чтобы ты летал ща дохуя, тебе и так хуево...       Дима выгибает бровь, вздыхая так по-страдальчески и недовольно.       — Я не настаиваю, но, — он складывает руки на груди, — ты бы полетел со мной, если бы мне надо было сгонять к родителям?       А, ну да...       Теперь у Сережи третья проблема: как втайне от Димы купить кольцо. Бог любит троицу.