Эксцентриситет

20 ноября, понедельник. Общение с Блитцем воспринимается мной странно. С одной стороны, я рад, что он вернулся в мою жизнь, с ним действительно интересно, да и я чувствую себя не таким одиноким, находясь рядом с ним. С другой стороны, где-то в глубинах разума я надеюсь, что это просто эпизодическое общение, поскольку даже сейчас на общение с ним у меня уходит много сил и энергии, и не думаю, что я смог бы выдержать это на постоянной основе. Но думаю, будет глупо переставать с ним общаться прямо сейчас, стоит надеяться, что скоро все встанет на круги своя, и Блитц либо уйдет из моей жизни (чего я не хочу), либо просто незаметно встроится в мою рутину. Всю лекцию первого курса я периодически поглядывал на Луну, после вчерашнего разговора мне действительно стало интересно, какова её жизнь и какова её история. А какова история Блитца? Его жизнь насыщена событиями, но при этом его шрамы… Что хранят они? Тем более как я вчера заметил, огромные шрамы были ещё и на его руках. 23 ноября, четверг. Всю ночь Блитц отправлял мне глупые, но смешные картинки. А я даже не знал, как отвечать ему на это. Меня удивляет, как он может так быстро сближаться с незнакомым человеком. Да, формально мы знакомы давно, ещё с десяти лет, но и нельзя игнорировать эту огромную временную пустоту между нашими встречами. — Какой ужас, мне кажется, мой муж сломался, придется заказывать другого, — недовольно сказала Стелла, пощелкав пальцами перед моим лицом. Октавия, сидевшая рядом, посмеялась. Я с удивлением обнаружил, что какое-то время просто смотрел в пустоту перед собой, думая о Блитце. И со стороны это наверняка выглядело потешно. Я смущенно улыбнулся и посмотрел на тарелку перед собой. — Устал. Потом я вновь посмотрел на Стеллу, которая уже и забыла про меня, о чем-то говоря с Октавией. Насколько мне было известно, у неё тоже были друзья. Много друзей и подруг. Как она ведет себя с ними? Что чувствует по отношению к ним? И как быстро к ним привыкает? Как мне надо вести себя с друзьями? С другом. После работы в университете, несколько раздосадованный и уставший, я поехал в «Красную кобылу», то ли оттого, что мне хотелось вновь вживую поговорить с Блитцем, то ли оттого что само заведение мне очень нравилось. Там меня встретил Блитц. Увидев меня, он широко улыбнулся и помахал рукой. — А вот и наш академик. — Здравствуй, Блитц, — кивнул я, подходя к кассе, за которой стоял белокурый юноша. — Мокс, давай, обслужи нашего любимого клиента и не накосячь как обычно, — обратился Блитц к юноше, я невольно улыбнулся и перевел на него взгляд. — Добрый вечер, Столас. Блитц уже все уши нам прожужжал о вас, — равнодушно пожал плечами он, — Что будете заказывать? Блитц рассказывал им обо мне? Рассказывал и к тому же так много, что я заочно успел им надоесть. Интересно, что именно он обо мне рассказывал? Что вообще можно про меня рассказать? Насколько будет уместно спрашивать у него это напрямую? Сделав заказ, я пошел к свободному столику, а Блитц, тут же пошел со мной и сел рядом. — Ну и что привело вас сюда, профессор Столас? — наигранно спросил он, я уже было хотел его поправить насчет профессора, но он будто знал, что я хочу это сделать, и уже с недоверием выгнул бровь, внимательно смотря на меня. И мне резко расхотелось это делать, я просто посмеялся, выводя пальцами узоры на поверхности стола. — Разве нужен повод? — уточнил я, — Ну а вообще, произошла некоторая ситуация, которая немного меня расстроила. Дело в том, что я какое-то время публиковался в одном журнале, а сегодня узнал, что он стал… шарашкиной конторой, — я смиренно пожал плечами, скрещивая руки в замок. — И что? Это совсем плохо? — уточнил Блитц, явно ничего не понимающий в этом, но заинтересованный в желании понять. — Пожалуй, это можно сравнить с тем, что ты когда-то публиковал свои рассказы в хорошем уважаемом журнале, а сейчас там публикуют порно в виде текста. Ничего критичного, но неприятно. — Ого, пон-пон, — ответил он, о чем-то думая, — А в чем смысл порно в виде текста? — резко спросил он. Я на секунду опешил. — Чувствовать, что герои пришли к сексу не просто потому что, а поскольку имеют сильнейшие душевные позывы, — предположил я. — То есть, в отличие от видео, там есть сюжет, и люди за ним следят? — Да, и местами интересный. — А я смотрю, вы хорошо разбираетесь в данном вопросе, профессор Столас, — подловил меня Блитц. Я на мгновение подавился воздухом, а все тело сковало от неловкости и стыда. — Это очень каверзный и неуместный вопрос, я не буду давать на него ответы, — попытался отшутиться я. — А это был не вопрос, а утверждение, — самодовольно произнес Блитц, смотря на меня хитрыми сощуренными глазами. В моменте я понял, что он вовсе не пытается меня пристыдить, это просто шутки в свойственной для Блитца манере. От этого стало легче, и я улыбнулся, неоднозначно пожав плечами. 10 декабря, воскресенье Чувства мои сложны и тревожны. Я разбит. Впервые за долгие годы я чувствую себя настолько тоскливо. Руки мои дрожат, а к глазам будто вот-вот подступят слезы. Это мое наказание. Наказание за то, что сошел с основного пути, решил, что моя жизнь может быть чем-то большим, чем она является на деле. Все началось вчера, в субботу. Сразу после работы я начал собираться, надел лучший костюм. Стелла помогла мне собраться, чтобы я вновь не опозорил её, но то же самое она говорила и Октавии, ведь встреча, на которую мы собирались, была невероятно важна. Мы едем в соседний город, к моему отцу. После нескольких часов в машине, десяток возмущений Стеллы и миллионы моих попыток держать себя в руках, мы приехали. Нас встретил особняк в частном секторе города. Серый и холодный, сад был пуст, тонким слоем лежал только что выпавший снег — он все равно скоро растает, превратится в слякоть. Нас встретила Мелани, нынешняя супруга моего отца, младше его на двадцать лет. Большую часть диалога вела Стелла, она прекрасно знает, что и когда нужно сказать. Она вежливо улыбалась, кротко смеялась, притворно смущалась, когда Мелани одаривала её комплиментами. Октавия же пряталась за её спиной, коротко и неловко отвечая на вопросы, зачастую просто ограничиваясь кивком. Я стоял рядом и просто пытался быть. Мне сложно описать свои чувства, сложно и сказать, были ли они вообще. В голове была тишина, я не чувствовал своих рук, не чувствовал своего тела. Чувствовал лишь пространство коридора, пустоту среди вещей, спертый воздух с раздающими голосами. Стелла и Октавия пошли с Мелани, меня же отправили наверх, сказали, что отец ждет меня. С тех пор как я жил здесь, много чего поменялось: обои, украшения, фотографии. Старая жизнь сменилась новой, тем не менее и моей семье было уделено некоторое пространство. Кабинет же не изменился. Огромный стол, желтая лампа, книжные стеллажи, картины. Около окна стояла большая темная фигура. Обернувшись и увидев меня, он улыбнулся, довольно и спокойно. — Рад тебя видеть, — с теплой усмешкой поздоровался он, сделав пару шагов вперед. Я шагнул навстречу и пожал уже вытянутую руку. Его ладонь была больше моей, теплее, массивнее. — Да, здравствуй, — попытался улыбнуться я, смотря на его лицо: старость сделала его мягким, морщины очеловечивали его лицо. Он рассмеялся и похлопал меня по плечу. — Редко же вы ко мне заезжаете, могли бы и почаще, — он зашагал по комнате, вновь вернувшись к окну, — Как Стелла? Как Октавия? — Хорошо, но думаю это лучше спрашивать у них самих, — нервно усмехнулся я, следуя за ним. Я перевел взгляд на стол, он был заполнен исписанными листами и книгами. Я взял одну из них и прислонившись бедром к столу рассматривал обложку. В последнее время, его стало тянуть на историческую литературу, до этого он долгое время зачитывался художественной и философской, должно быть, пытался найти себя. Я невольно усмехнулся своим мыслям, водя пальцем по обложке. А кто не хочет? — Ты давно мне не звонил, — заметил он, не поворачиваясь ко мне. — Всё в делах, — с улыбкой пояснил я, — Ты ведь знаешь какое у меня расписание, кое-как успеваю замечать, как растет моя дочь. И правда, некоторое время я ему не звонил. Не то, чтобы я хотел с ним говорить. И нельзя сказать, что не хотел. Это просто надо было. Просто регулярная сводка, какая жизнь у меня, какая у него. Не более. Я не мальчик, который жить без него не может. И не юноша, который его ненавидит. Он просто есть рядом. И я просто есть рядом с ним. Мы некоторое время еще поговорили, я рассказывал про Октавию, про ее успехи в учебе и амбиции, он рассказывал про Эмиля и Мелани. Невольно разговор перетек к работе и науке. Он рассказал про свой университет, в котором когда-то учился и я, я рассказывал про свой. Патенты, гранты, оборудование. — Мне рассказывали про то, что произошло недавно, — произнес он и его мягкий тон, сменился на холодный. Я, листавший книгу, остановился. Кажется, я когда-то её читал, возможно, еще будучи аспирантом. — О чем? — уточнил я, непонимающе. Я её точно читал, вот поэтому обложка и привлекла мое внимание. — Конференция в твоем городе. Мои коллеги по кафедре ездили туда, а там знакомая фамилия, знакомое лицо, только помоложе. Я замер, руки резко показались чужими, а меня самого накрыла тошнота, она поднималась к горлу, чувствовалась через спертый запах книг и старого дерева. Отец полностью развернулся и подошёл ко мне, внимательно наблюдая за мной, пока я смотрел в книгу перед собой, большим пальцем поглаживая страницу. Я закрыл её и вернул на стол, после чего взглянул на отца. Он глубоко вздохнул и нахмурил брови, большие и темные, складки на лбу стали еще более заметными, а тень в них стала темнее. — Столас, ты замечательный учёный, — начал он, отходя от меня. Он молча мерил комнату медленными шагами, смотря себе под ноги, — Твое дело достойно. Ты лезешь туда, куда никто не лезет, пытаешься разобраться в сути, описать всё в мельчайших подробностях. Но, — он остановился и повернулся всем корпусом в мою сторону. Даже стариком он оставался крупным, широкие плечи, большая грудь, и в купе с его громким дыханием, по ощущениям он занимал свою комнату, весь свой кабинет. — Ты должен доказывать, что твои работы не бесполезны, — произнес он на несколько тонов громче, — Самое важное в нашем деле это показать, что наши труды актуальны, что мы не просто так занимаемся тем, чем занимаемся. Неважно насколько великим будет твое открытие, если ты нормально не расскажешь о его важности научному сообществу, то грош ему цена! Всем будет плевать! Он большими шагами сократил наше расстояние, встав прямо передо мной. — И когда тебя спрашивают о таком, надо отвечать чётко и ясно, гнуть свою линию, а не что-то бормотать себе под нос! — кричал он, тыча своей большой рукой в мою грудь. Я молчал, слушал. Мне нечего было ему сказать, он был прав. Отец тяжело вздохнул и вновь медленно подошёл к окну. — Ты отличный исследователь, но отвратительный продажник. На этом наш диалог закончился и мы спустились на ужин. За столом в основном беседовали Мелани и Стелла, отец тоже периодически подключался к диалогу, шутя и что-то нежно говоря своей жене, делал комплименты моей. Октавия сидела скучающе, наблюдая за всеми, иногда что-то смотря в телефоне, а потом снова возвращаясь к нам. Я молчал, периодически отвечая на вопросы, которые мне задавали. Не более. Кроме этого был еще один участник. Эмиль, или, как нежно его называли родители, Эми. Мой брат, ребенок от Мелани. Выпускник и будущий абитуриент физфака. Победитель олимпиад и талантливый математик, увлекающийся искусством. Он ровесник Октавии, но на нее совсем не похож, всем своим существом он похож на меня. Я периодически смотрел на него, он сидел тихо и слушал, не вмешиваясь, иногда замечал на себе мой взгляд, после чего неловко смотрел к себе в тарелку. Октавия пыталась с ним говорить, но было видно, что они из разных миров, и Вия быстро потеряла к нему интерес, к тому же вне семейных застолий они практически не общались. Он был тих и робок, слишком погружен в себя. Каждый раз когда наши взгляды пересекались, я видел, что он знает. И понимает то, что я тоже это знаю. Мы не особо много говорили друг с другом в целом, а об этом — никогда. Но каждый из нас знал и понимал. Каждый из нас — преступник, а вместе мы сообщники в этом преступлении. Преступлении против человечности, преступлении против существа человеческого и его личности. Фальшивые оболочки, названные человеком. От мыслей меня отвлек смех Стеллы, кажущимся искренним, но на деле вежливый и дежурный. Специальный для моей семьи, в окружении своей — она другая. Живая. И Андреалфус тоже живой, он не пытается показаться надменным и величественным, он на деле такой. Скука Октавии — живая. Она имеет право скучать, дает себе такое право, отвлекаться на телефон, разглядывать фотографии на стенах. Мелани с упоением рассказывает о своих увлечениях, отец внимательно ее слушает, понимающе кивает. Но ни я, ни Эмиль не вписываемся во все это. Мы не создаём надобность ролей и не играем их. Мы просто существуем. Наблюдаем за происходящим. Тем не менее, мы не не имеем ценности. Вовсе нет. Мы ее создаем, создаем ценность системы и мира, в который погружены. Мы убиваем дуальность всех остальных, фиксируя в настоящем моменте. Ближе к ночи все разошлись по комнатам, отец с радостью разрешил остаться у него, выделив две комнаты: одну для Вии, другую для нас со Стеллой. Я сидел в кровати и читал не в силах полноценно погрузиться в чтение, все время мысли упорно пытались меня сбить и отвлечь. Мучения над собой я прекратил когда в комнату зашла Стелла. Улыбка спала с ее лица, превратилась в усталость. Она на мгновение постояла, думая и потирая висок. После этого приступила раздеваться и готовиться ко сну, пока я внимательно наблюдал за ними. — Вы подружились, — заметил я, прокашлявшись. Стелла, находясь в одном нижнем белье, окинула меня взглядом, после чего пошла в сторону кровати. — Она хорошая женщина, но странная, — недовольно проговорила она, ложась рядом со мной. Она немного помедлила, после чего добавила: — Вся семья твоя странная, и ты тоже — странный, — произнесла она, костяшкой пальца ударяя по книге, которую я держал, — Не дай Бог, Октавия вырастет такой же. Я усмехнулся. — Она уже взрослая, не думаю, что теперь ее можно как-то изменить. — Она еще совсем ребенок. Сам на нее посмотри, ей лет десять еще до окончательного формирования, — она помолчала и смотря куда-то перед собой, — А некоторые даже в сорок ведут себя как дети, — резко возмутилась она. Я не совсем понял о чем она говорит, но мог предположить, что речь идёт об Андреалфусе и его образе жизни. — Разве он не хотел остепениться? — рискнул предположить я, вновь устремляя взгляд в книгу, однако все буквы отчужденно смотрели на меня в ответ. — Ха, когда это было? Месяц назад? Любовь прошла, завяли помидоры, теперь у него новый любимый интерес. Она некоторое время молчала, после чего, кутаясь в одеяло и отворачиваясь от меня, добавила: — Лишь бы ему боком все это не вышло. Я выключил настольную лампу и убрал книгу на тумбочку. — Спокойной ночи, — пожелал я, также ложась и отворачиваясь. — Спокойной, — еле слышно сказала она в ответ. Стелла по всей видимости уснула достаточно быстро, а мне не спалось. Мысли подобно резиновому шарику метались в моей голове. Обо всем, чтобы было и могло происходить. Так хотелось обо всем этом кому-то рассказать. Но кому? Блитц казался единственным, кому я могу что-то доверить. За последние две недели мы сильно сблизились, часто общались и с ним мне было действительно легко, его открытость завораживала и разжигала во мне нечто странное, но теплое. Хотелось идти за ним, куда бы он ни вел. И это чувство меня немного напрягло. Странное чувство. Я перевернулся на другой бок, смотрел на Стеллу, на ее спину. У нее были необычной красоты светлые волосы, бледная кожа, а сама она имела прекрасные формы, выраженные бедра и талия, большая грудь, и широкие плечи. Лицо было молодо и правильно, тонкие губы, красивые глаза. Она не работала, но много читала и рисовала. Она была человеком искусства, к которому приучала и Вию. Часто ходила в театр и много смотрела кино, глубоко и сложного. Но характера её, признаюсь, был сложен. Она была груба, цинична, высокомерна. Она знала себе цену, знала какая она, и видела какие другие. Наши семьи были знакомы давно, ещё до нашего рождения. И наш брак был ожидаемым результатом их дружбы. По началу, в юности, я пытался в нее влюбиться и, должно быть, действительно думал, что любил. Дарил цветы, звал на свидания, чувствуя, как сжимается все внутри меня. Я наслаждался её внешностью, такой правильной и красивой. Но скорее как художник, сверяющий правильность пропорций. Она была красива, умна, интеллигентна. Что еще было нужно? Сам не знаю, почему она согласилась быть со мной, выйти замуж, родить дочь, ведь я всегда на её фоне был невзрачен. Да и сама она невольно показала свое отношение ко мне, я был не таким, какой ей был нужен. Однако я никогда не лез в ее жизнь, не мешал ей заниматься тем, чем она хотела, просто был рядом, маячил, как грязное пятно, мерзкое и ненавистное, но вместе с тем был напоминанием, что я — единственный способ сохранить её свободу. Выбирая друг друга, мы не выбирали любовь и даже не выбирали партнера, мы выбирали внешнюю декорацию нашей жизни. Наиболее удачный и терпимый вариант. Будь кто-то иной на моем месте, он был бы счастлив. Я часто видел, как другие мужчины смотрели на неё, но она прижималась ко мне, несколько чтобы я ее спас, сколько показать им, чтобы она недоступна им. Но, оглядываясь назад, я никогда не был в нее влюблен, уважал, как человека, признавал её красоту и ум, но влюблённость и любовь — нет. Бабочки в животе оказались страхом и смущением. Желание влюбиться сменилось на вину за равнодушие. Любила ли Стелла когда-нибудь? Меня или кого-нибудь ещё? Известно ли ей чувство, которое описывают в книгах? Мой взгляд аккуратно скользил по мягкому белому плечу, по лопаткам, линии позвоночника. Может, в книгах все врут, может страсть приукрашена для эмоций читателей? Может фильмы и песни врут? Может сам мир нам лжет? После обеда следующего дня мы поехали обратно домой. Я попросил Стеллу сесть за руль, сказал, что неважно себя чувствую. Я и правда неважно себя чувствовал, но не физически, скорее морально и эмоционально. Я не чувствовал стабильности в своей голове как в почве, на которой стою. — Не выспался, — пояснил я, когда мы сели в машину. Она недоверчиво посмотрела на меня, но задавать вопросов не стала. Весь путь мы провели молча; Октавия спала на заднем сидении, Стелла вела, а я смотрел в окно на проносящиеся мимо поля и леса. Голый и черный лиственный лес смотрел на меня тоскливо и безучастно, терялся в темноте надвигающегося вечера. Лучше мне не становилось, скорее наоборот, каждая секунда, каждая начинающая песня на радио, каждая обгоняющая нас машина, разжигали во мне все больший огонь. Я не мог нормально сидеть, дышать, думать. Нечто, что застыло, стоило мне перешагнуть порог отцовского дома, сейчас, вне его, тут же разгорелось. Оно жгло мое горло, заменяло воздух в лёгких. Мне хотелось об этом сказать, прокричать. Но кому я могу сказать? Хотелось найти покоя и умиротворения, опоры. Я сжал ремень, чувствуя, как поверхностно дышу. — Все хорошо? — тихо непонимающе спросила Стелла, видимо, заметив мое состояние. — Да, все нормально, — поспешно ответил я, разжимая ремень и пряча руки в карманах пальто. Я даже не повернулся к ней, пытаясь успокоиться, ведь знал, что сделаю только хуже. То, что она заметила мое состояние, уже хуже некуда. Тем не менее, со дна всегда могут постучаться. Мне хотелось с кем-то поговорить, с кем-то, кто сможет меня понять, успокоить и забрать от меня это чувство. Блитц. Блитц. Блитц. Блитц. За последние две недели мы сильно сблизились. Часто общались, много шутили, были друг с другом. Рядом с ним чувствовалась некая лёгкость, будто все, что происходит вокруг, это глупость и ерунда. Мне срочно надо встретиться с ним. Я хочу встретиться с ним. Когда мы вернулись домой, я выждал некоторое время, когда Октавия и Стелла уйдут по комнатам, после чего выбежал на улицу, вызывая такси. Судя по времени, я еще должен успеть до закрытия «Красной кобылы». Я должен перехватить его. Таксист ехал медленно, чересчур медленно, это еще сильнее выводило меня из себя. Я нервно тряс ногой, смотря теперь уже на городские пейзажи, ждал когда мы приедем, надеясь, что не опоздаем. Стоило машине остановиться, я выбежал, ведь ближайшая парковка была в метрах пятидесяти. И когда я завернул за угол, то увидел. Блитц. Он ошарашенный смотрел на меня, оглядывая с головы до ног. Я выпрямился и улыбнулся. Дышал я часто, глубоко, что-то внутри растворилось в теплоте, а пространство вновь обрело объем. Я был так рад его видеть. — Привет, — удивленно сказал и улыбнулся, — Ты чего…такой? Я не знал, что говорить, мысли в голове одномоментно утихли, я пожал плечами, не переставая улыбаться. — Не хочешь… дойти до парка? — спросил я, внимательно глядя на его лицо, на большие глаза, в которых отражался теплый свет фонарей. — Ну, — он немного замялся, задумавшись, — Давай, — вновь широко улыбнулся он, — Луна, иди домой, я потом приду, — сказал он, обернувшись. И я только сейчас заметил, что в этот момент кроме меня и Блитца был ещё один персонаж, Луна. Она неоднозначно улыбнулась, пряча руки в карманах короткой куртки. — О-кей, — довольно сказала она, после чего перевела взгляд на меня, — Здравствуйте. — Здравствуй, — коротко кивнул я. Она всё это время была тут? После этого мы пошли, идти тут чуть дольше, чем от дома Блитца, но меня это не беспокоило. Времени достаточно. Мы шли, о чем-то разговаривая, обсуждая различные мелочи. Хотя я по большей части слушал. Мне нравилось слушать Блитца, его голос и то, как именно он говорил, переключаясь с пренебрежения и равнодушия в одних темах к эмоциональности и экспрессии в других. Я всегда говорил размеренно, но легко. Слова лились сами, с ним, Блитцем, мне не требовалось выверять каждое слово, обдумывать фразы. Его свобода завораживала и заражала. Парк нас встретил молча, пифагоровы деревья стояли все там же, река текла все с той же медлительностью, готовая застыть на период зимы. Почва промерзла, местами покрываясь тонкой коркой льда. — Ну, так ты можешь скажешь, что произошло? — спросил Блитц, смотря на меня. Я посмотрел в ответ, после чего сошел с тропы на небольшой участок земли, где небо не перекрывали ветви деревьев и лег на спину, положив руки на грудь. Возможно, со стороны это выглядит глупо, но меня это не волновало, я чувствовал спиной землю, дальше падать некуда. Я смотрел на темное тяжелое небо, краем глаза замечая, как Блитц повторяет за мной. — Конференция. Я провалился, — не чувствуя слов на языке, произнес я, — Расчеты были грубы, а я, как полнейший идиот, не смог объяснить актуальность своей работы. Блитц какое-то время молчал, видимо, не зная, что сказать. — А что ты в целом изучаешь? — наконец-то послышался его голос. — Диссоциация ядер железа. — Че? Я тихонько усмехнулся. — Массивная звезда в какой-то момент своей жизни умирает. Её центр, её ядро, состоит не из водорода или гелия, а из железа, из-за этого энергии внутренних процессов недостаточно, чтобы противостоять гравитации, ядро сжимается. А это приводит к взрыву сверхновой. И там происходит диссоциация ядер железа, гамма-кванты разбивают железо на альфа-частицы и нейтроны, от этого ядро сжимается ещё сильнее. — А дальше? — Звезда умирает, превращаясь в нечто новое. Исходя из своего веса и некоторых её характеристик при жизни она становится либо черной дырой, мрачным искажением пространства, гравитационной бездной, либо нейтронной звездой, сверхплотным маяком. Я продолжал смотреть на небо, изначально пустое и бездушное, но я знаю этот алгоритм. Надо найти одну звезду, смотреть на неё, после чего рядом появятся и другие, а за ними и следующие, те что изначально прятались во тьме. — Столас, — раздался голос рядом. — Да? — А ты думаешь о чем-то кроме звезд? Я замер. Неприятное чувство поселилось в моей груди. Да, думаю. О многом, обо всем, что происходит. О Стелле, Октавии, об отце. О самом Блитце. Моих мыслей много, их всегда чересчур много, они разрывают мою голову. И лишь часть их направлена в космос. Они о моем одиночестве, о пустоте внутри, о том, как иногда тело ощущается холодным, неживым, чужим. О всей моей жизни и всей действительности, которую я могу увидеть. Но обо всем этом я не могу говорить, а то, о чем могу, слишком скучно и неинтересно, посредственно рядом с Блитцем. Блитц — это история о приключениях, я — учебное пособие. Спиной я вновь почувствовал холод земли. Я действительно слишком скучен, как всегда это и предполагал. Однако если всегда я принимал это спокойно, с неким фатализмом, то сейчас меня распирает обида и злость. — Да, — едко ответил я, сам не контролируя этого, — Но я не ты, я не могу открываться каждому встречному. — Кто сказал, что я тебе открылся? — тут же ответил Блитц, с нескрываемым недовольством и с неким оттенком злобы. Он усмехнулся, — Я показываю тебе только то, что тебе надо знать обо мне, не более. Я почувствовал себя ещё хуже, сам не знаю почему. Я поспешил повернуть голову в сторону, противоположную Блитцу, в сторону реки, боясь, что выражение моего лица может сказать слишком много. Это чувствовалось как предательство, но это было глупо, мы ни о чем не договаривались. Ничего друг другу не обещали. Дорога к дому Блитца прошла в напряжении, после этого я вызвал такси и вернулся к себе домой. Дома меня ждала Стелла, громкая и разгневанная моих внезапным уходом. Она много кричала, а я не мог ответить, стоял, как нашкодивший ребёнок, пока в груди все сжималось, от обиды, вины и осознания своей глупости. Ввалившись в свою комнату, я запер дверь и сполз на пол, утыкаясь в колени. Это было так тупо. Это было так глупо. Так безрассудно и легкомысленно. Я повёлся на искру и сжег себя дотла.