Царская весна

Март 1819 года. Санкт-Петербург. Воздух бального зала на приёме у княгини Н. был наполнен ароматами пудры, воска и дорогих духов. Великий князь Николай Павлович, высокий рыжий великан, чьи веснушки были рассыпаны по щекам золотой пыльцой, чувствовал странное беспокойство. Обычно верный муж, он ловил на себе восхищённые взгляды дам и… позволил этому польстить своему тщеславию. Что-то щекочущее и опасное этим вечером пробудило в нём — жажду приключений, и он направил им навстречу. Взгляд юноши скользил по толпе, пока не наткнулся на стройную фигуру у колонны. Незнакомец. Черноволосый, с удивительно тонкими чертами лица и насмешливым, печальным взглядом, устремлённым куда-то поверх толпы. Он был элегантен и утончён, как выточенная из слоновой кости фигурка. Николай почувствовал укол внезапного интереса. Не долго думая, он направился к нему, прокладывая себе путь локтями, словно шёл на абордаж. Незнакомец, занятый наблюдением за вальсирующими парами, не замечал его приближения, пока Николай не оказался вплотную и, под предлогом давки, не оттеснил мужчину в сторону прохода, ведущего в сад к полутемной беседке. — Проходите, сударь, тут тесно, — голос Николая прозвучал нарочито низко, почти фамильярно. — Я, кажется, никуда не собирался, — парировал мужчина, и в его голосе сквозила холодная сталь, завёрнутая в шёлк. Но Николай уже решительно оттеснял его на свежий воздух в сторону беседки. Весна в этом году выдалась на удивление тёплой. В темноте, пахнувшей сырой землёй, Николай, ободрённый тишиной и анонимностью, действовал стремительно. Его большая ладонь решительно легла на изящно обтянутый тонким сукном зад незнакомца и сжала его. Почти грубо. В следующее мгновение Николай наклонился и поймал губы мужчины в поцелуе — властном, умелом, пахнущем шампанским и дерзостью. Эффект был мгновенным, как удар хлыста. Незнакомец вырвался с силой, которой Николай никак не ожидал от его хрупкой фигуры. — Что за безобразие! Сию же секунду уберите руки! Вы с ума сошли? — Вы… вы брыкаетесь, как норовистый жеребец, — усмехнулся Николай, не отпуская его полностью, загораживая собой выход. — Молчите. В темноте все кошки серы, и все тайны — сладки. Незнакомец выпрямился, поправил смятый фрак. В луче света, пробивавшемся из окна, его лицо раскраснелось от гнева, и глаза горели яростным, почти демоническим огнём. — Поздравляю. Вы только что совершили сразу две фатальные ошибки, сударь. Во-первых, приняли за «кошку» не того, с кем можно так обращаться, а во-вторых, украли поцелуй, который стоит целого состояния. — Охо-хо, — фыркнул Николай. — Какой пафос. Вы, я смотрю, не только красивый, но и с претензией. Актёр, может быть? Или очередной поэт, сочиняющий вирши для альбомов светских львиц? Он сделал шаг ближе, снова пытаясь взять инициативу, но незнакомец ловко уклонился, как фехтовальщик. — Поэт? Близко. Но очередной… — он язвительно улыбнулся. — Это спорно. А вы, судя по манерам, либо гусар, у которого шпоры зацепились за последние мозговые извилины, либо… охотничья собака, потерявшая нюх. Рыжий, неуклюжий лис. Николай засмеялся, совершенно не обидевшись. Ему нравилась эта игра. — Гусар — верно, но вот нюх у меня отменный. Чую, пахнет от вас не только пудрой, но и… чернилами и скукой. И ещё чем-то запретным. Говорят, на вечере тут один поэт есть. Жуковский… — Николай намеренно понизил голос, делая многозначительную паузу. — Учитель моей собственной жены, между прочим. Так вот, ходят слухи, что он… как бы помягче выразиться… предпочитает общество юношей. Как вы к этому относитесь будучи тоже поэтом? В беседке воцарилась тишина, которую нарушал лишь сдавленный смешок Николая от сдерживаемого смеха. Он ожидал, что незнакомец смутится откровенному вопросу, но тот лишь замер, а потом тихо, с ледяной вежливостью, спросил: — В первую очередь… каково ваше личное мнение об этих слухах, сударь? — Моё? — Николай развёл руками. — Да мне всё равно. Слышал, он старый, скучный тип. Бормочет что-то о душах и призраках. Наверное, потому и не женат. Холодный, сухой, как прошлогодний листок. Должно быть, неприятный субъект. Не то что вы… — он снова попытался приблизиться. «Незнакомец» медленно, словно наслаждаясь моментом, вышел в полосу лунного света. Теперь его лицо было видно идеально. — «Старый, скучный тип», — повторил он со сладкой интонацией. — «Холодный, сухой, как прошлогодний листок». Позвольте представиться, сударь. Василий Андреевич Жуковский. Тот самый учитель вашей супруги. Тот самый неприятный субъект и, судя по вашему… энтузиазму… далеко не такой уж сухой. Николай остолбенел. Его медные брови поползли к волосам, а рот приоткрылся. Он видел перед собой не портрет старого, чопорного литератора, а этого черноволосого, ироничного, дьявольски привлекательного мужчину с красиво изогнутыми губами, которые он только что целовал. — Вы… Жуковский? Но… вам должно быть и тридцати нет! Вы… — Должны быть седым и сгорбленным? — закончил за него Жуковский, делая лёгкий, насмешливый поклон. — Увы, природа сыграла со мной злую шутку, сохранив видимость молодости, а вот вам, сударь, как раз должно быть лет двадцать? Двадцать два? Но манеры ваши… манеры у вас, простите, как у двенадцатилетнего безпризорника, впервые укравшего сигару и бутыль портвейна. Николай покраснел так, что веснушки исчезли в алом море смущения. Он был пойман на горячем, унижен и… чертовски возбуждён. Эта опасность, этот стыд подливали масла в огонь. — Так вы… вы и есть тот, кто целует юношей в тёмных беседках? — выпалил он, пытаясь перейти в контратаку. Жуковский рассмеялся — мягко, почти нежно. — О, нет. Я обычно жду, пока меня прижмут к стене и схватят за… хм… сердце. Как вы это ловко проделали пару минут назад. Хотя, должен признаться, после таких слухов обо мне, которые вы так живописно изволили пересказывать, мне стало даже интересно: а что же вы делаете здесь, в этой самой беседке, с тем самым «старым, скучным типом»? Неужто ищете материал для новых сплетен? Или… желаете проверить их на практике? Поэт шагнул вперёд. Теперь уже он был агрессором, тихим и уверенным в себе. Его палец с длинным, отточенным ногтем легонько провёл по воротнику мундира Николая, от погон до пояса. Юноша невольно вздрогнул. — Я… я не знал. — Очевидно. Знание — не ваша сильная сторона. Чувство — вот что вами правит. Грубое, неотёсанное, но… искреннее, — Жуковский задумчиво наблюдал, как под его взглядом горит этот рыжий великан. — Вам следует извиниться. — Простите, — пробормотал Николай, глядя в пол. — Недостаточно. И прежде чем Николай что-либо понял, Жуковский сам закрыл расстояние между ними. Теперь поцелуй был совсем иным — не грабёж, а искусство. Изучающий, дразнящий, полный скрытого обещания и ядовитого мёда. Николай, оглушённый, ответил с неожиданной для себя самого нежностью, забыв и про гнев, и про стыд. Когда они наконец разъединились, Василий снова отступил в тень, его лицо стало нечитаемым. — Вот теперь мы квиты. Вы получили свой запретный плод, хоть и по ошибке, а я… получил подтверждение того, что слухи — удивительно живучая и гибкая материя. Спокойной ночи, гусар. Передавайте моей ученицей, что её муж — человек весьма… прямого действия. И скажите, что её старый учитель простудился на сквозняке и потому завтра не придёт. Он повернулся и вышел из беседки, растворившись в лучах бального зала, оставив Николая одного в темноте — с губами, пахнущими розмарином, пылающими щеками и полным хаосом в голове, где теперь навсегда поселился образ не «старого, скучного типа», а стройного, чёрноволосого демона, который знал цену и себе, и слухам.

***

Неделю Николай ходил сам не свой. Образ черноволосого демона-искучителя с насмешливыми глазами преследовал его повсюду. Он пробовал заглушить это чувство — занимался строевой подготовкой с удвоенной силой, флиртовал с женой с преувеличенной нежностью, отчего та лишь поднимала удивлённые брови, и временами пил с товарищами. Но всё было тщетно. Слова «старый, скучный тип» жгли его изнутри стыдом, а воспоминание о втором, искусном поцелуе заставляло кровь стучать в висках. Наконец, он не выдержал. Выведав адрес Жуковского — тот снимал квартирку в одном из переулков близ Аничкова моста — Николай отправился туда без приглашения, в полной парадной форме, будто на смотр к императору. Он даже пробовал причесать свои медные кудри, но бросил это гиблое дело. Ему открыл сам Василий Андреевич, в домашнем халате из тёмно-синего бархата, с пером в руке и следами от чернил на длинных пальцах. На его лице не отразилось ни малейшего удивления. — А, это наш буйный гусар. Заблудились? Казармы в той стороне, — произнёс Жуковский, впрочем делая шаг назад, чтобы впустить его. Взгляд поэта скользнул по блестящим сапогам Николая. — Хотя, судя по блеску, вы пришли с официальным визитом. Неужто с извинениями от супруги? — Я пришёл сам, — отрезал Николай, шагнув через порог и оглядывая убранство дома. Повсюду книги, рукописи, томики в кожаных переплётах. Воздух пах пылью, воском и табаком. — Извиниться. — Это уже входит в привычку. Присаживайтесь, пока не сбили с ног какую-нибудь метафору, — Жуковский указал пером на кресло, уставленное книгами. Николай грузно опустился, сдвинув фолианты с глухим стуком. — Я был не прав, — начал он, глядя в пол. — Оскорбил вас и… и повёл себя как последний… — Скот? — мягко подсказал Василий Андреевич, устраиваясь напротив в вольтеровском кресле. Он закурил длинную трубку, наблюдая за Николаем сквозь дымок. — Не спорю. Но что вас, собственно, беспокоит? Моральная сторона вопроса или эстетическая? То, что вы оскорбили поэта, или то, что оскорбили меня лично, и теперь вам неловко? — Я не знаю! — взорвался Николай, вскакивая. Он забегал по кабинету, едва не задев хрупкую этажерку. — Вы меня с ума сводите! Я о вас думаю. Постоянно. Эти ваши… слова. Этот поцелуй. Вы всё это сделали нарочно! Сначала дали себя оскорбить, а потом… потом… — Потом показал, как это можно сделать красиво? — Жуковский усмехнулся. — Дорогой мой, вы вели себя, как варвар у стен изящной Византии. Я всего лишь дал вам урок цивилизованного общения. — Это был не урок! Это был… — Николай замер перед ним, тяжело дыша. — Вы дразнитесь. Как кошка. — А вы похожи на большого рыжего пса, который хочет играть, но не знает, как подойти, и потому сразу пускает в ход зубы и когти, — парировал поэт. Он поднялся, и они оказались нос к носу, как тогда в беседке. — Что вам, собственно, от меня нужно? Новые слухи для светских гостиных? Или вы хотите продолжить практическое изучение характера «старого, скучного типа?» Его голос звучал тихо, но каждое слово било точно в цель. Николай не выдержал — его рука сама потянулась и схватила Жуковского за запястье. Тот не дрогнул. — Перестаньте говорить эти глупости. Вы не старый. Вы… вы чертовски… — Привлекательны? — закончил Жуковский, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный огонёк. — Благодарю. Но это не отменяет разницы в возрасте. Мне тридцать шесть. Вам двадцать два. Я учитель вашей жены. Вы — муж моей ученицы. Это сюжет для очень плохой поэмы, которую я никогда не напишу. — А кто просит вас писать? — Николай притянул его ближе. Бархат халата был неожиданно мягок под его грубыми пальцами. — Я не поэт. Я гусар. Я беру то, что хочу. — Ну а я — не крепость, которую можно взять нахрапом, — Жуковский высвободил запястье, но не отступил. Его пальцы легли на ворот мундира, на тёплую кожу под ним. — Я скорее лабиринт. Или мираж. Думали ли вы, что, добившись желаемого, можете разочароваться? — Думал, — честно признался Николай. Его голос охрип. — Всю эту проклятую неделю думал, но пришёл… и не разочаровался. Стало только хуже. Он наклонился, и на этот раз поцелуй был не грабежом, а обоюдным натиском, полным жадной, отчаянной искренности. Жуковский ответил, его ирония растаяла, а перо выпало из пальцев и закатилось под стол. — Вот видите. Никакого разочарования, - хрипло выдохнул Николай, когда они снова смогли говорить. Жуковский тихо, но искренне рассмеялся. — Упрямый вы человек. Ну что ж… Лабиринт согласен быть исследованным, но при одном условии. — Согласен на любое. — Вы снимете этот дурацкий, невыносимо блестящий мундир. Он царапается. Здесь… — его пальцы скользнули по пуговицам, — здесь должно быть только то, что принадлежит вам. И, возможно, на время — мне. Он сказал это с такой элегантной развратностью, что Николай снова покраснел до корней волос, но на сей раз — от восторга и с готовностью принялся расстёгивать пуговицы. Движения его были неуклюжи от волнения. — Вы… вы всегда такой? Всегда ведёте себя столь... фамильярно? — Только с особо одарёнными учениками, — улыбнулся Жуковский. — А теперь, мой рыжий гусар, забудьте на время о возрасте, слухах и прочей ерунде. И попробуйте, наконец, не брать, а… получать. Это гораздо интереснее. Мундир тяжёлой грудой золота и синего сукна рухнул на пол, и Николай почувствовал себя странно — обнаженным и уязвимым, хотя на нём ещё оставались рубашка, рейтузы и сапоги. Жуковский смотрел на него с тем особенным выражением, с каким искусный музыкант рассматривает инструмент, перед тем как извлечь из него первую ноту. — Присядьте, — мягко предложил Василий Андреевич, указывая на широкий диван, заваленный подушками. — И расслабьтесь. Вы дрожите, как осиновый лист. — Я не дрожу, — буркнул Николай, но послушно опустился на указанное место. Сапоги его гулко стукнули по паркету. — Это… от холода. — От холода? — Жуковский усмехнулся, опускаясь рядом. Его пальцы легли на щеку Николая, поглаживая скулу, покрытую веснушками. — У Вас пылает лицо. И уши. И шея. И, подозреваю, всё остальное. Николай дёрнулся, но не отстранился. Прикосновения Жуковского были легки, почти невесомы — пальцы скользнули по шее, заправили выбившуюся прядь рыжих волос за ухо, задержались на мочке уха. — Закройте глаза, — шепнул поэт. — Зачем? — Затем, что вы слишком много думаете, а думать головой сейчас — последнее, что вам нужно. Николай послушно зажмурился. Темнота обступила его, обостряя другие чувства. Он слышал тихое потрескивание свечи, шорох ткани, собственное дыхание — и вдруг почувствовал горячие губы на своей шее. Они прокладывали дорожку вниз, к ключице, оставляя за собой влажный след. — Василий Андреевич… — выдохнул он. — Молчите. Губы двинулись дальше, к ямочке между ключиц, вниз по груди. Николай закусил губу, чтобы не застонать. Руки Жуковского в это время уже расстегивали его рубашку, освобождая пространство для поцелуев. Когда прохладный воздух коснулся разгоряченной кожи, юноша вздрогнул, но тут же горячий рот накрыл сосок, и его тело выгнулось дугой. — Что вы... — выдохнул он, хватая Жуковского за плечи. — Не оставляйте… следов. Жена увидит. Жуковский оторвался от своего занятия и поднял на князя насмешливый взгляд. В полумраке его глаза казались почти чёрными. — Дорогой мой, — произнес он с укоризненной нежностью, — я, может быть, и поэт, склонный к драматическим эффектам, но не настолько глуп, чтобы помечать свою добычу, как медведь — территорию. Успокойтесь. Николай выдохнул с облегчением, но тут же снова задохнулся, потому что губы Жуковского двинулись ниже, вниз по животу, очерчивая языком дорожку медных волос, уходящую под рейтузы. — Что вы… что вы делаете? — Николай попытался приподняться, но мягкий и настойчивый толчок в грудь заставил его откинуться обратно. — Лежите и смотрите. Василий ловко справился с завязками рейтуз, и Николай почувствовал, как прохладный воздух касается того места, которого ещё никогда не касался никто, кроме него самого и его законной супруги. Но с женой всё было иначе — быстро, в темноте, ради продолжения рода. Сейчас же на него смотрели с таким вниманием, с таким жадным интересом, что стыд и возбуждение смешались в его душе в пьянящий коктейль. Он хотел закрыться, спрятаться, отвернуться, но руки Василия Андреевича мягко отвели его ладони в стороны. — Красивый, — задумчиво произнёс поэт, с интересном рассматривая его уже стоящий колом член. — Очень… по-юношески. Пылкий. Нетерпеливый. И что? Вашей супруге он не по душе? — Мы… С ней всё иначе… — прохрипел Николай. — По-супружески. В темноте. И вообще… женщины… с ними всё по-другому. — Очевидно, — Жуковский усмехнулся уголком губ. — Женщины, мой друг, теряют многое, стесняясь и не желая смотреть. Так что вы смотрите. И он обхватил его головку губами. Николай задохнулся. Мир рухнул куда-то в тартарары, оставив лишь это ощущение — влажного жара и невероятного, горячего языка. Он и представить не мог, что такое вообще бывает. С женой всё было чинно, благородно, в положенных пределах, а это… это было запредельно. Он вцепился в подушки, зажмурился. Заметив это, Жуковский отстранился, сжал член у основания и легонько шлепнул юношу по бедру. — Я просил смотреть. Николай послушно открыл глаза и едва не задохнулся снова. Зрелище того, как этот элегантный, ироничный человек, учитель его жены, знаменитый поэт, сосредоточенно и искусно ласкает его член, было таким эротичным, таким запретным, что у него потемнело в глазах. Никогда, никогда в жизни он не испытывал ничего подобного. Даже в самых смелых фантазиях. — Ва… Василий Андреевич… — выдохнул он. — Я сейчас… Он кончил с почти болезненной силой, выгнувшись и вскрикнув, заглушая крик подушкой. Стыд и восторг захлестнули его с головой. Василий не ожидал такого быстрого завершения, но послушно всё принял, когда горячая струя ударила ему в нёбо. Он поднял голову, вытер губы тыльной стороной ладони и улыбнулся — не насмешливо, а почти ласково. — Первый раз? — спросил он тихо. — Вам делают… такое? Николай кивнул, не в силах говорить. В глазах его блестело что-то подозрительно влажное. Он быстро заморгал, отворачиваясь. Стыдно было до невозможности — взрослый мужчина, офицер, муж, а тут чуть не плачет от того, что ему сделали… это. — Ну-ну, — Жуковский лёг рядом, притянул его к себе, поглаживая по волосам. — Это нормально. Вы просто… слишком долго жили в неведении. — Я не плачу, — буркнул Николай в его плечо. — Конечно, нет. Просто… нахлынуло. Николай фыркнул, потом поднял голову и посмотрел на Жуковского долгим, изучающим взглядом. Что-то в нём переменилось. Стыд отступил, уступив место жадному любопытству и новому, властному чувству. — Теперь моя очередь, — заявил он и, прежде чем Жуковский успел ответить, повалил его на спину и впился в его губы поцелуем, ощущая на своих губах привкус собственной спермы и триумфа. Жуковский, захваченный врасплох, издал приглушенное "мф", но быстро ответил на поцелуй, с той же искусной нежностью. Однако Николай, вдохновленный своей новой ролью, не собирался оставаться ведомым. Он рванул пояс халата, обнажая длинное, худощавое, неожиданно подтянутое тело. — Вы… вы ещё красивее, чем я думал, — выдохнул он, разглядывая тело поэта. — Я польщен, — иронично отозвался тот, но в глазах его заплясали весёлые чёртики. — Только, ради бога, не торопитесь. Это Вам не кавалерийская атака. Но Николай уже не слушал. Он навалился сверху, прижимая запястья Василия Андреевича к подушкам, целуя его шею, грудь, спускаясь ниже. Длинные ноги Жуковского, бледные, изящные, с идеальными икрами, привлекли его внимание. Он переключился на них, поднимаясь поцелуями от щиколотки вверх, к колену и внутренней стороне бедра. — Остановитесь, — выдохнул Жуковский, но это прозвучало скорее как просьба продолжить. Николай поднял голову. Глаза его горели лихорадочным блеском. — Я хочу Вас, — сказал он просто. — Прямо сейчас. Вы… научили меня получать. Теперь дайте мне взять. Он тихо выдохнул спустя мгновение: — Пожалуйста. Это "пожалуйста", такое детское, такое искреннее, тронуло Василия больше, чем все страстные заверения в любви. Он кивнул, потянулся к тумбочке и достал оттуда маленький флакон с маслом. — Вот. Действуйте медленно. Сначала один палец. Николай принял флакон, щедро вылил масло на пальцы и потянулся к к маленькому сморщенному отверстию между ног поэта. Тот вздохнул, прикрывая глаза, когда первый палец вошёл в него. — Не так быстро, — прошептал он. — Круговыми движениями. Да, вот так… осторожнее… Николай пыхтел от усердия, сосредоточенно пытаясь выполнять данные инструкции. Через минуту ему показалось, что он освоился. — Можно второй? — спросил он с надеждой. — Нет, — рассмеялся Василий. — Мой нетерпеливый гусар. Дайте мне привыкнуть. Я не так молод, как вы, и не так растянут, как ваша фантазия. — Но я хочу вас всего, — почти заскулил Николай, продолжая двигать пальцем и целовать внутреннюю сторону бедра Жуковского. — Вы такой… горячий внутри. Такой узкий. Я хочу… — Я знаю, что вы хотите, — Василий погладил его по рыжей макушке. — Ещё немножко. Вот так... Теперь… ещё один. Да… медленно… Николай ввёл второй палец и замер, чувствуя, как тугие мышцы сжимаются вокруг него. Это ощущение было таким интимным, таким захватывающим, что у князя перехватило дыхание. — Я сейчас умру, — выдохнул он. — Честное слово, умру. Вы такой… такой… — Такой старый, что умирать буду, скорее всего, я, — усмехнулся Жуковский, но его дыхание уже сбилось, а в глазах появился тот самый туман, который Николай уже научился распознавать. — А ну-ка, отойдите. Прежде чем Николай понял, что происходит, Жуковский ловко вывернулся из-под него, перекатился и вдруг оказался сверху, оседлав бедра юноши. Его длинные ноги обхватили гусара и сжали. — Что вы… — начал Николай. — Учитесь, — перебил его Жуковский. Он приподнялся на коленях, одной рукой направил член Николая в себя, и медленно, дюйм за дюймом, начал опускаться. Николай задохнулся. Ощущение было таким невероятным — тугим, горячим, всеобъемлющим, — что он едва не кончил снова прямо сейчас. Он вцепился в бёдра Жуковского, не зная, то ли толкнуть его вниз, то ли остановить. — Тихо, — выдохнул Василий Андреевич, закрыв глаза. Его лицо было прекрасно в этом полумраке — расслабленное, отрешенное, полное внутренней сосредоточенности. — Дайте мне… привыкнуть. Да… Николай смотрел на него снизу вверх, завороженный. Бархатный халат сполз с плеч Жуковского, открывая точёные ключицы, длинную шею, темные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Он двигался медленно, почти незаметно, приноравливаясь к ритму и глубине. — Вы… как бог, — выдохнул Николай. — Греческий. Сошедший с небес. — Помолчите, — прошептал поэт, начиная двигаться чуть быстрее. — Дайте мне… сосредоточиться. Теперь он двигался ритмично, плавно, находя тот единственный угол, ту глубину, которая заставляла его вздрагивать и тихо постанывать. Николай, забыв как дышать, смотрел на него — как откидывается назад его голова, как приоткрываются губы, как длинные пальцы впиваются в его грудь. — Василий… — выдохнул он. — Что? — Вы… вы прекрасны. Жуковский открыл глаза и посмотрел на него сверху вниз со странной смесью иронии и нежности. Но ирония быстро растаяла, уступив место чему-то глубокому, почти испуганному. — Николай… — прошептал он, и его голос дрогнул. Вместо слов он наклонился, поймал губы Николая в поцелуй — и задвигался быстрее, отбросив всякую осторожность. Мудрость, опыт, ирония, субординация — всё сгорело в этом пламени. Они кончили почти одновременно — Жуковский с тихим, гортаным стоном, излившись на грудь Николая, князь — глубоко внутри него, выгибаясь и кусая подушку, чтобы не заорать на всю улицу. Долгое время в комнате слышалось только их тяжёлое дыхание. Потом Жуковский сполз с него и уткнулся лицом в сгиб его плеча. Николай обнял его, прижимая к себе, гладя по спине и волосам. Тишина в кабинете звенела в ушах и пульсировала в висках. На полу валялись офицерский мундир, рубашка, бархатный халат и несколько книг, сброшенных в процессе. Одна, в кожаном переплёте, раскрылась на странице со стихами о каком-то «незримом страже» — это показалось Николаю дико смешным. Он чувствовал себя так, будто его разобрали на части, а потом собрали заново, но в неправильном порядке. Все мышцы были расслаблены, а ум — поразительно ясен и пуст одновременно. Он уставился в потолок, покрытый паутиной трещин, и попытался найти там ответы на вопросы, которые даже не мог сформулировать. Рядом, прислонившись к его плечу, лежал Жуковский. Он дышал ровно. Его чёрные волосы растрепались и касались щеки Николая, вызывая лёгкое, приятное щекотание. — Ну что, гусар? — голос поэта прозвучал тихо, немного хрипло, но ирония в нём уже не резала слух, а скорее ласкала. — Лабиринт оказался слишком запутанным? Выглядите так, будто только что проскакали на необъезженном коне тридцать вёрст без дороги. Николай фыркнул, а после широко усмехнулся. — Тридцать? Все пятьдесят. И конь, скажу вам, был чертовски норовистый. — Норовист? — Жуковский приподнял бровь, не открывая глаз. — это комплимент? — Не придирайтесь к мелочам, — Николай повернул голову и уткнулся носом в его волосы, вдыхая запах чернил, чабреца и чего-то сугубо личного, — Я… не знал, что так бывает. — Что именно? Возможность падения с дивана, зацепившись за «Историю государства Российского»? О, это бывает. Карамзин, знаете ли, тяжёл не только слогами. Николай рассмеялся громче, и его грудь затряслась под рукой Жуковского. — Нет. Вот… это. Всё. После. — Ах, после, — Жуковский наконец открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде не было ни насмешки, ни осуждения, только усталое, глубокое тепло. — «После» — это самая сложная часть поэмы. Многие портят её глупыми словами. Свободная рука Василия легла на веснучатое плечо Николая и начала выводить на коже медленные, ленивые круги. Каждое прикосновение отзывалось тихим электрическим разрядом где-то глубоко в животе юноши. — Я не умею говорить красиво, — пробормотал Николай, завороженно следя за движением этих длинных музыкальных пальцев. — Но я… не жалею. Ни о чём. — Вот и не говорите. Молчание — вполне приемлемая рифма для данного случая. Но Николай не мог молчать. Переполнявшие его чувства требовали выхода. — А что будет… «после»? Завтра? — Завтра, — вздохнул Жуковский, — я буду давать уроки вашей супруге, пытаясь не думать о том, как её муж, вместо того чтобы маршировать на плацу, предпочитает практические занятия в области… скажем так, чувственной лирики, а вы будете сново щеголять в своём блестящем мундире и, возможно, хвастаться перед товарищами в кабаке, как покорили столичного стихотворца. Николай резко сел, лицо его исказилось от искреннего ужаса. — Я никогда! Я никому ни слова! Это наша… наша тайна. Святая. Жуковский смотрел на него снизу вверх, и на его губах дрогнула улыбка — настоящая, безоружная. — Успокойтесь. Я пошутил. Хотя вид у вас сейчас… весьма патетический. Почти как у моей «Светланы», когда она гадает о суженом. Николай снова повалился на подушки, но уже на бок, лицом к поэту. Он притянул его к себе, обнял, чувствуя, как мужчина сам прижимается к его груди. — Не смейтесь. Не над этим. — Хорошо, — прошептал Василий ему в шею. Его дыхание было горячим. — Тогда я буду смеяться над тем, что вы, судя по всему, раздавили мой единственный экземпляр Шиллера с автографом автора. И, кажется, расшатали ножку у дивана. Они оба рассмеялись, а после несколько минут лежали, слушая, как за окном шумит вечерний Петербург и как потрескивают дрова в камине. Николай начал было дремать, но его разбудило лёгкое движение рядом. Жуковский выскользнул из его объятий и встал, накинув на голые плечи скомканный халат. В полумраке, освещённый только огнём камина, он выглядел как призрак — прекрасный и недосягаемый. Николай почувствовал внезапный укол страха, что всё так быстро закончилось. — Вы… уходите? — За вином, глупец, — Жуковский бросил на него через плечо насмешливый взгляд. — И за тем, что осталось с обеда. Не имеете ничего против холодной курицы? Героические подвиги требуют подкрепления, а то вы сейчас уснёте. Потом проснётесь посреди ночи и съедите меня самого с голоду, как какой-нибудь одержимый волколак из баллады. Он вышел, и Николай остался один, прислушиваясь к его шагам в соседней комнате. Страх сменился тёплым, ленивым чувством благодарности. Он оглядел поле битвы — сброшенные книги, перевёрнутый столик, свой мундир, навеки утративший в его глазах былой блеск и важность, и понял, что не променял бы этот хаос ни на какой придворный порядок. Когда Жуковский вернулся с подносом, полным еды, Николай уже сидел, натянув штаны, и пытался починить расшатавшуюся ножку дивана. — О, созидательный порыв после разрушительного, — заметил поэт, ставя поднос. — Похвально, но оставьте. Завтра починим. Или спишем на вдохновение. Он налил два бокала вина и протянул один Николаю. Их пальцы встретились, и снова пробежала искра. — За что пьём? — спросил юноша, глядя на него поверх края стекла. — За прозу, которая иногда бывает прекраснее любой поэзии, — тихо сказал Василий, и они чокнулись. — Я не понимаю. — Вам и не надо. Пейте. Они пили, ели пальцами холодную курицу, оставшуюся с обеда, и смеялись над нелепостью ситуации. Николай рассказывал глупые армейские истории, а Жуковский парировал язвительными эпиграммами на светских Львов и львиц. Где-то между вторым бокалом и обглоданной ножкой Николай осознал, что его тянет не только к телу этого человека. Его притягивал его ум, ирония в голосе, этот тихий, прочный мир среди книг и теней. Позже, когда вино было допито, а огонь в камине догорал, он снова обнял Василия, сидя с ним на ковре перед камином. — Я не знаю, что я делаю, — признался он шёпотом. — Но я хочу прийти сюда снова, если можно. Василий долго молчал, гладя его медные, непослушные волосы. — Это очень глупо, — наконец сказал он. — Опасно. Безрассудно. — Да. — И, чёрт побери, невыразимо банально. — Согласен. — Ладно, — сдался Жуковский, и в его голосе прозвучала усталая нежность. — Приходите. Только, ради всего святого, снимайте эти адские сапоги в прихожей. И не надевайте парадную форму. И не ломайте больше мебель. Моё вдохновение стоит дорого, а мебель — ещё дороже. Николай засмеялся и прижался губами к его плечу, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. Он не знал, что будет завтра. Не знал, чем обернётся для них эта безумная тайна, их страстный роман, но здесь и сейчас, в беспорядке книг и одежды, в тепле догорающих углей и под насмешливым, но нежным взглядом поэта, он чувствовал себя дома.