Царская весна

Апрель 1819 года. Санкт-Петербург. Апрель 1819 года выдался на редкость щедрым. Снег сошёл стремительно, обнажив мокрые мостовые, первые робкие почки на деревьях и человеческие сердца, уставшие от зимнего затворничества. Невский наполнялся людьми, экипажи месили грязь, купцы торговали то тут, то там. Весна, с её пьянящим воздухом и обещанием перемен, ударила в голову всем без разбору — от государевых министров до гвардейских поручиков. Николай стоял у книжной лавки Смирдина с видом человека, которого интересует исключительно литература. Одет он был с особой тщательностью: новый тёмно-зелёный сюртук с иголочки, сияющие туфли, цилиндр, который он нервно крутил в одной руке, и свежий букет фиалок — в другой. Он поджидал у книжного уже полчаса, растеряв всю свою великокняжескую важность. В витрине отражалось его нервное лицо, усыпанное россыпью веснушек, которые весеннее солнце делало ещё более заметными. Мысленно он проклинал их. И вот, наконец, из-за угла показалась знакомая стройная фигура в светлом весеннем плаще. Жуковский шёл неторопливо, с тростью, поглядывая по сторонам с тем особенным выражением лица поэта, который ищет рифму в уличной суете. Николай дёрнулся, словно его ужалили, отвернулся, будто оказался здесь случайно, надел цилиндр обратно на голову и уставился на витрину с таким сосредоточенным видом, будто решал уравнение с тремя неизвестными. — А, мой молодой гусар! — раздался за спиной насмешливый голос. — Какая неожиданная встреча. Вы изучаете книжные новинки? Похвально. Или ждёте, что из-под обложки выпорхнет вдохновение? Николай обернулся с деланным удивлением: — Василий Андреевич! Какими судьбами? А я вот… проходил мимо. Решил просветиться. Весна, знаете ли, время для чтения. Поэт покосился на букет, в руках юноши. Фиалки предательски качнулись. — Время и для цветов, как я погляжу, — Жуковский приподнял бровь. — Супруге? — Э… да! То есть нет. То есть это так… для настроения. — Николай густо покраснел. — А вы куда направляетесь? Жуковский спрятал улыбку. Ему было приятно это неподдельное, неуклюжее, но искреннее внимание. Великий князь стоит у книжной лавки с букетом фиалок, словно гимназист на первом свидании. В груди шевельнулось что-то тёплое, но он, разумеется, не подал виду. — Да вот, обещал зайти к Смирдину за новым изданием, — небрежно бросил Василий Андреевич. — И заодно посмотреть, что за поэтические безделицы печатает наша молодёжь. Кстати, о молодёжи… Он кивнул куда-то за спину Николая. По тротуару, о чём-то оживлённо споря, приближались двое юношей. Один — кучерявый, с быстрыми глазами и нервной улыбкой, другой — более ухоженный, с улыбчивым лицом. — А вот и наши будущие надежды словесности, — усмехнулся Жуковский. — Пушкин и Пущин. Идут, как всегда, с шумом. Николай обернулся и успел заметить, как кучерявый юноша, заметив Жуковского, мгновенно приосанился и принял вид скромный и почтительный. — Василий Андреевич! — воскликнул Пушкин, подходя к ним и слегка кланяясь. — Честь имею! А мы с Ваней как раз обсуждали вашу «Светлану». Иван утверждает, что баллады — устаревший жанр, но я-то знаю, что он просто завидует моему умению ценить прекрасное. Пущин смущённо толкнул друга локтем: — Я говорил, про подражание немецким образцам… Но Василий Андреевич, конечно, выше этих споров. Жуковский сдержанно кивнул, но в глазах его вспыхнула искра интереса: — Споры — удел молодости. А мне вот интересно, Александр, как продвигается ваша поэма? «Руслан и Людмила»? Не простыла ли муза на петербургских сквозняках? Пушкин просиял: — Муза здорова, благодарствую. Даже слишком резва — приходится осаждать. Тут его взгляд упал на Николая, стоящего чуть поодаль. Великий князь был не в мундире, и в штатском наряде Пушкин принял его за обычного светского щёголя, из тех, что толкутся у книжных лавок в надежде блеснуть образованностью. Взгляд Александра скользнул по фиалкам, по покрасневшим скулам, по неловкой позе — и на губах его заиграла шаловливая улыбка. — А это, простите, ваш спутник, Василий Андреевич? — спросил он с самым невинным видом. — Молодой человек, судя по цветам, жаждет весенних впечатлений. Николай нахмурился, но Василий Андреевич опередил его: — Мой хороший знакомый. Мы встретились случайно. — Ах, случайно! — Пушкин многозначительно переглянулся с Пущиным. — Весной много чего бывает случайно. Особенно такие встречи. И букет… Выглядит очень поэтично и многообещающе, знаете ли. Пущин фыркнул, но тут же прикрыл рот кулаком. Николай почувствовал, как уши наливаются жаром. Он бросил на Жуковского умоляющий взгляд, но тот, кажется, забавлялся ситуацией. — Александр, — мягко, но с нажимом произнёс Жуковский, — вы, я вижу, уже готовы к эпиграмме. Но не торопитесь. Молодость любит поспешность, а зрелость — осмотрительность. Пушкин, поймав этот взгляд, мгновенно стушевался. Он понимал, что Жуковский — его главный покровитель, и ссориться с ним было бы верхом глупости. Саша опустил глаза и пробормотал: — Виноват, Василий Андреевич. Язык мой — враг мой. Но тут Пущин, который всё это время всматривался в лицо Николая, вдруг побледнел. Его рука судорожно стиснула локоть Пушкина. — Саша… — прошептал он. — Саша, нам пора. — Куда пора? Мы только пришли… — Пора, говорю! — Пущин уже потянул друга прочь, на ходу бормоча извинения. — Честь имею, Василий Андреевич… и вы, сударь… извините… Они скрылись за углом так стремительно, словно за ними гнались. Пушкин, увлекаемый товарищем, успел лишь обернуться и бросить на Николая последний, недоумённый взгляд. — Что это с ними? — пробормотал Николай. — Пущин, кажется, узнал вас, — спокойно заметил Жуковский. — Он бывает при дворе. Полагаю, вашему инкогнито пришёл конец. Николай выдохнул: — Чёрт. Надо было не соваться в штатском. — Или не брать с собой фиалки, — добавил Жуковский с едва заметной усмешкой. — Это был перебор. Николай посмотрел на букет, потом на Жуковского, потом снова на букет. И вдруг, решившись, схватил поэта за руку и потащил в ближайший переулок. — Ваше Высочество! — возмутился Жуковский, пытаясь сохранить достоинство, но его уже прижали к кирпичной стене, пахнущей сыростью и первой зеленью. Фиалки упали на землю. — Что вы делаете? Мы на улице! — А мне всё равно, — выдохнул князь, прижимаясь к нему всем телом. Его руки скользнули под плащ и нащупали плоскость груди Жуковского сквозь тонкое полотно рубашки. — Пусть видят. Пусть знают. Я устал прятаться. Василий хотел ответить колкостью, но слова застряли в горле — тёплая ладонь великого князя накрыла его сосок и сжала, по телу пробежала дрожь. — Вы с ума сошли… — прошептал поэт, но его руки сами легли на плечи Николая, не отталкивая, а притягивая ближе. — Сейчас мой плащ… он же новый, белый… от него ничего не останется… — Куплю вам сто таких плащей, — пробормотал Николай ему в шею, целуя нежную кожу. — Тысячу. Все весенние запасы Петербурга скуплю. — Вы несносны… — Жуковский зажмурился, чувствуя, как тает последняя ирония под напором этой рыжей, веснушчатой, бесстыдной нежности. — И фиалки ваши… уже помялись. — К чёрту фиалки, — Николай поднял голову и посмотрел ему в глаза. В них не было ничего, кроме обнажённого, почти детского счастья. — Я вас люблю. Жуковский молчал. Пальцы его сами собой гладили рыжие вихры, пахнущие весенним ветром и порохом. — Вы молчите? — насторожился Николай. — Думаю, — тихо ответил Жуковский, — как это я, старый циник, позволил себя окрутить какому-то рыжему гусарёнку. И почему мне это… нравится. Николай просиял, чмокнул его в нос и снова прижался, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я приду к вам сегодня, — шепнул он. — Ждите. — А если у меня будут гости? — слабо возразил Жуковский. — Выгоните, — безапелляционно заявил Николай, улыбаясь. — Или я их сам выгоню. В переулке было сыро, пахло талым снегом и близкой грозой. Где-то на Невском звенели дрожки, кричали разносчики, а здесь, в тени, двое мужчин стояли, обнявшись, и мир вокруг них переставал существовать. Белый плащ Жуковского был безнадёжно испачкан кирпичной крошкой, фиалки валялись под ногами, но ни тому, ни другому не было до этого никакого дела. Весна только начиналась. И она обещала быть жаркой.

***

Город тонул в апрельских ливнях, Нева вздулась и потемнела, а по тротуарам приходилось передвигаться исключительно галопом, чтобы не сесть в лужу. Но в кабинете Василия Андреевича Жуковского было тепло, сухо, пахло воском, лавандой и чем-то неуловимым — то ли первой зелёной веточкой, которую Николай принёс ему на днях, то ли парфюмом, который Василий Андреевич купил недавно в английском магазине. Великий князь Николай Павлович ворвался в его жилище без стука, как обычно. С него текло ручьями. Шинель промокла насквозь, цилиндр потерял форму, а сапоги хлюпали при каждом шаге. — Чёртова погода! — объявил он с порога, стаскивая с себя мокрую амуницию и бросая её прямо на пол. — Утонуть можно. Весна называется. Жуковский поднял взгляд от рукописи. Он сидел за столом в халате, с пером в руке, и вид имел самый поэтический — если не считать лёгкого прищура, с которым он оглядел лужу, что натекла с юноши. — Ваше Высочество, — протянул он, — у меня, конечно, бывают сквозняк и протечки, но не до такой степени, чтобы разводить здесь Венецию. Раздевайтесь давайте, а то простудитесь. Николай, не дожидаясь второго приглашения, стащил промокший сюртук и жилет, оставшись в одной рубашке, которая прилипла к телу и подчёркнула каждую мышцу. Он подошёл к камину и встал спиной к огню, блаженно жмурясь. — Хорошо у вас. Тепло. И пахнет вкусно. — Это лаванда, — рассеянно ответил Жуковский, возвращаясь к рукописи. — От моли. Хотя, глядя на вас, я думаю, что моль — не самое страшное, что может завестись в моём гардеробе. Николай фыркнул, но промолчал. Он стоял у огня, грелся и смотрел на Василия. Тот сидел, склонив голову набок, и что-то быстро писал, изредка макая перо в чернильницу. Чёрные волосы падали на лоб, губы шевелились беззвучно — он явно проговаривал про себя рифмы. Картина была до того домашняя и уютная, что у Николая защемило в груди. — О чём пишете? — спросил он, подходя ближе. Жуковский поднял голову, и глаза его загорелись тем особым светом, который появлялся у него только когда речь заходила о стихах. — О весне, — ответил он. — О том, как природа пробуждается, как тают снега, как душа стремится к обновлению. Вот послушайте: Легкий, легкий ветерок, Что так сладко, тихо веешь? Что играешь, что светлеешь, Очаровательный поток? Чем опять душа полна? Что опять в ней пробудилось? Что с тобой к ней возвратилось, Перелетная весна? Он отложил перо и посмотрел на Николая с ожиданием: — Ну как? Хорошо? Николай слушал, но мысли его были далеко. Вернее, очень близко — вот здесь, в двух шагах, в этом халате, который так и хочется развязать. — Красиво, — кивнул он. — Очень. Про что ещё пишете? — Про что ещё? — Жуковский нахмурился. — Про любовь, конечно. Про то, как сердце оттаивает после зимней спячки. Про встречи под луной, про трепет души… — А про это? — перебил Николай, кладя руку ему на колено. Жуковский замер. Перо застыло в воздухе. — Про что «это»? — осторожно переспросил он. — Ну… про это, — Николай многозначительно повёл бровями и его рука скользнула чуть выше. — Про весеннее… обострение. — Ах ты господи, — Василий Андреевич закатил глаза к небу. — Я тут о высоком, о вечном, о гармонии души с мирозданием, а вы… Вы как тот самый пёс, который вломился в оранжерею и топчет редкие орхидеи. — Почему сразу пёс? — обиделся Николай. — Я просто… ну весна же. Вы сами сказали — природа пробуждается. Вот и я пробудился. — Вы, сударь, судя по всему, и зимой не спали, — парировал Жуковский, пытаясь сохранить остатки серьёзности. — Дайте хоть строчку дописать. — Пишите, — великодушно разрешил Николай, но руку не убрал. Наоборот, начал медленно водить пальцами по бедру, вырисовывая круги. Жуковский вздохнул и попытался вернуться к рукописи. Я смотрю на небеса... Облака, летя, сияют Пальцы Николая скользнули выше, под халат. И, сияя, улетают За далекие леса. Рука проникла под полу халата и легла на внутреннюю поверхность бедра. Отчего в душе моей Так невольно, так и больно... — Чёрт бы вас побрал! — Жуковский выронил перо, оставив на бумаге жирную кляксу. — Вы видели? Это была клякса! Из-за вас я испортил целую строфу! — Я напишу вам новую строфу, — пообещал Николай, пододвигаясь ближе и усаживаясь на подлокотник его кресла. — Хотите, прямо сейчас? Продиктуйте рифму, а я… Он наклонился и поцеловал поэта в висок, потом в щёку, потом в уголок губ. Василий было дёрнулся, но остался сидеть, закрыв глаза и сжав губы в попытке сохранить негодующий вид — впрочем, совершенно безуспешную. — Вы невыносимы, — выдохнул он. — Знаю. — Наглец. — Безусловно. — И совершенно не цените поэзию. — Это вы не цените кое-что другое, — Николай уже дышал ему в шею, целуя нежную кожу за ухом. — Вот тут, например, у вас пульс бьётся, а тут... Его рука накрыла грудь, прямо над сердцем Василия, и тот непроизвольно выгнулся, запрокидывая голову. — Боже, — прошептал он. — Никакого покоя. Никакого. Я же стихи писал. Серьёзные. О высоком! — А мы сейчас про высокое и поговорим, — Николай уже снял халат с его плеч, целуя открывшуюся ключицу. — Только на другом языке. — На каком же? — Жуковский уже не сопротивлялся, только смотрел на него потемневшими глазами. — На языке тела, — торжественно объявил Николай. — Самый древний язык в мире. Не использует рифм, зато очень выразительный. Жуковский открыл было рот для очередной колкости, но слова застряли в горле — Николай накрыл его рот поцелуем, глубоким, медленным, обжигающим. Руки его уже хозяйничали под халатом, гладя спину, спускаясь ниже, сжимая ягодицы. — Николай Павлович, — выдохнул Василий в перерыве между поцелуями, — а что там с моим плащом? Вы обещали мне сто плащей за один испорченный... — Куплю, — пообещал Николай. — Сто один. Двести. Все плащи Петербурга. — Рукопись… она упадёт… — Пусть падает. Рукопись действительно упала, разлетевшись листами по полу. Халат последовал за ней. Жуковский запустил пальцы в его медные, всё ещё влажные волосы и притянул к себе. — Глупый, — прошептал он. — Невыносимый. Рыжий. Гусар. Мой. Николай замер на мгновение, вглядываясь в его лицо. В полумраке кабинета, при свечах, Василий казался почти призрачным — бледная кожа, тёмные глаза, чёрные волосы разметались по подушке и в то же время он был таким живым, таким настоящим, таким… его. — Прочтите ещё что-нибудь, — попросил он. — Что именно? — Что хотите. Жуковский усмехнулся, и усмешка эта была полна такой нежности, что у Николая перехватило дыхание. О, если б крылья мне! О, если б мог я внять Тот глас, что в тайне мне велит: «Пари, дитя!» Как сладко бытия полетел бы я снять И в пламень бы души небесное принять! — Годится? — спросил он. — Вполне, — выдохнул Николай и снова поцеловал его, уже не отпуская. Поцелуй был долгий, тягучий, как майский мёд. Когда они наконец оторвались друг от друга, Николай отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза поэту. В них плескалось тёмное желание, но Николай увидел и другое — ту самую усталую нежность, от которой у него самого всё переворачивалось внутри. — Василий, — сказал он вдруг тихо, и Жуковский удивился — обычно великий князь называл его по имени-отчеству, но просто по имени... почти никогда. — Что? Николай вместо ответа медленно опустился на колени. Прямо на холодный пол, не обращая внимания на сквозняки. Его руки легли на ноги Василия — сначала на щиколотки, потом медленно, дюйм за дюймом, поползли вверх по икрам, обводя пальцами контуры мышц. — Николай Павлович, — Жуковский приподнялся на локтях, — что вы делаете? Пол ледяной, простудитесь... — Тсс, — Николай поднял на него глаза. Рыжие ресницы, веснушки на носу, упрямый подбородок. — Я хочу вас. Руки его добрались до колен, сжали, погладили. Потом скользнули выше, на бёдра. Жуковский почувствовал, как дыхание сбивается. Он хотел сказать что-то ироничное, но слова застряли в горле, потому что Николай смотрел на него снизу вверх с такой обнажённой, почти детской преданностью, что поэт забыл все свои колкости. — Вы... — начал Жуковский. Николай замер на мгновение, добравшись до самого главного. Потом, чуть помедлив, словно собираясь с духом, он осторожно сжал его пальцами. Тёплая тяжесть, пульсирующая в ладони. Василий выдохнул сквозь зубы и откинул голову на подушку. — Ох... Николай провёл большим пальцем по головке, чувствуя, как гладкая кожа натягивается. Он понятия не имел, правильно ли делает, но отчаянно хотел, чтобы Василию было так же хорошо, как ему самому совсем недавно. — Подождите, — поэт нашёл в себе силы взять его за руку, останавливая. — Подождите. Вы уверены? Николай поднял глаза. В них не было ни тени сомнения. — Да. — Вы никогда... я имею в виду, недавно мы... — Знаю, — перебил Николай. — Потому и хочу. Вы показали мне, как это бывает. Теперь я хочу показать это вам. Жуковский смотрел на него целую минуту. В глазах его мелькнуло что-то, похожее на благоговейный ужас. Великий князь, член императорской семьи стоит перед ним, поэтом, на коленях и хочет... сделать это для него. — Хорошо, — тихо сказал Василий. — Тогда слушайте. Действуйте медленно. Не торопитесь. Это не атака, это... танец. Николай кивнул и снова опустил взгляд. Он наклонился и поцеловал его член — сначала робко, в самый кончик. Потом, ободрённый тихим стоном Василия, лизнул его, проводя языком по головке. Вкус был странный, солоноватый, немного терпкий — но оттого, как дёрнулся Василий под ним, у Николая самого перехватило дыхание. — Хорошо, — выдохнул Жуковский. — Теперь... глубже. Не спешите. Николай послушался. Он взял в рот, насколько мог, чувствуя, как член упирается в нёбо. Попытался двигаться, но выходило неловко, зубы задевали нежную кожу. Василий шикнул, но не от боли — от напряжения. — Тише, тише... не спешите, — его рука легла на рыжий затылок, направляя, задавая ритм. — спрячьте зубы. Вот так. Медленно. Чувствуйте. Не думайте о технике, думайте о том... как мне хорошо. Николай закрыл глаза и постарался раствориться в ощущениях. Тепло, влажно, солёный вкус, и этот низкий, сдавленный стон, который Василий пытался сдержать, но не смог. Он почувствовал, как напрягаются бёдра под его ладонями, как пальцы Василия сжимают его волосы. Одной рукой Николай продолжал ласки, другой скользнул ниже, между ног, и коснулся самого сокровенного места. Анус был обжигающе горячим. Николай собрал пальцами немного предэякулята и осторожно надавил на него пальцем, и Василий выгнулся дугой, почти теряя сознание от накатившей волны удовольствия. — Стойте! — выдохнул он хрипло. — Стой, я сейчас... Николай замер, чувствуя, как под его пальцами пульсирует готовое сорваться тело. Он поднял голову, от его губ тянулась ниточка слюны. — Почему? — спросил он, облизывая губы. — Потому что я хочу тебя, — выдохнул поэт. — Внутри. Не так. Он сел, и они встретились глазами. Николай всё понял без слов. Он поднялся с колен и, не говоря ни слова, подхватил поэта под ягодицы и усадил на край письменного стола, смахнув на пол остатки рукописи и томик Байрона. Тот жалобно стукнулся о пол, но никому не было до него дела. — Удобно? — спросил Николай, разводя его ноги и вставая между ними. Жуковский хотел сказать что-то остроумное, но в голову лезла только одна глупость: — Мне этот стол подарили, он с историей. Если мы его сломаем, Карамзин меня проклянёт. Николай почти зарычал. Этот звук вырвался откуда-то из глубины груди — низкий, предупреждающий. Он наклонился и поцеловал Василия жёстко, требовательно, давая понять, что шутки кончились. — Мне плевать на Карамзина, — прошептал он ему в губы. — И на стол. И на всё. Сейчас есть только ты. Он потянулся к баночке с маслом, что стояла на этажерке — Василий всегда держал её под рукой, у него часто сохли руки. Николай щедро смазал пальцы и вернулся к самому сокровенному. Он готовил Василия медленно, осторожно, но настойчиво — растягивая, подготавливая, чувствуя, как тело под ним дрожит и поддаётся навстречу. — Ну же, — выдохнул Жуковский. — Я готов. — Я знаю, — ответил Николай, и голос его звучал низко и уверенно. Он взял себя в руку, приставил собственный член к пульсирующему входу и медленно, сантиметр за сантиметром, начал входить. Василий зажмурился. Ощущения были остротыми и до боли знакомыми. Его рыжий, неуклюжий, обожаемый гусар, который ещё месяц назад не знал, с какой стороны подойти к мужчине, теперь входил в него так бережно и так властно одновременно, что колени дрожали. — Чёрт, — выдохнул поэт, когда Николай вошёл до конца и замер, давая привыкнуть. — Чёрт, как же... как же хорошо. — Молчи, — прошептал Николай, уткнувшись лбом ему в плечо. — Ты прекрасен. Он начал двигаться — медленно, глубоко, находя тот самый ритм, который заставлял Василия забывать, как дышать. Все мысли, все рифмы, все эпиграммы вылетели из головы, остались только — жар, теснота, тяжесть чужого тела, дыхание на коже и руки, сжимающие бёдра. — Я же говорил, что знаю, — выдохнул Николай, ускоряясь. — Я знаю, что тебе нужно. — Наглец, — простонал Жуковский в ответ, впиваясь пальцами в чужие плечи. Николай накрыл его рот поцелуем, заглушая стоны, и продолжал двигаться — всё быстрее, всё глубже, пока не почувствовал, как тело Василия начинает содрогаться в предоргазменной агонии. — Смотри на меня, — приказал он, отрываясь от губ. — Смотри. Жуковский открыл глаза — мутные, тёмные — и встретил его взгляд. И в этот момент мир схлопнулся до одной точки, до одного общего удара сердца. Василий кончил с хриплым, разорванным стоном, выгибаясь на столе и сжимаясь вокруг Николая так сильно, что тот зарычал от удовольствия. Он продолжал двигаться, ловя последние содрогания. Юноша сам был на грани, но сдержался и вышел, кончая на живот Василия горячими толчками. Несколько минут они просто лежали — Василий на столе, Николай на нём, оба мокрые, липкие, обессиленные. Потом Николай поднял голову — Я люблю тебя, — сказал он просто, без пафоса, без стихов, без красивых оборотов. Жуковский открыл рот, чтобы ответить, но слова казались такими ничтожными по сравнению с тем, что только что произошло. Вместо ответа он притянул Николая за шею и поцеловал — долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. А за окном всё лил дождь. И где-то вдалеке громыхнул первый весенний гром.

***

Они перебрались на диван. Весь вечер пролежали, переплетённые ногами и руками, слушая, как дождь барабанит за стеклом. Вдруг Жуковский тихо рассмеялся. — Что такое? — спросил Николай, уткнувшись носом ему в плечо. — Представил, что бы сказал Пушкин, если бы увидел нас сейчас. Эпиграмму бы сочинил. Ядовитую. — Пусть попробует, — лениво отозвался Николай. — Я его в Соловки отправлю. Или в Сибирь. — Тиран, — усмехнулся Жуковский. — А стихи его читать будешь? — Буду. Только после того, как ты мне своё дочитаешь. Про весну. Про любовь. Про всё. Василий повернул голову и внимательно посмотрел на него. Рыжие волосы великого князя торчали в разные стороны, веснушки на носу проступали особенно ярко, а глаза смотрели с такой собачьей преданностью, что сердце сжималось. — Хорошо, — тихо сказал он. — Почитаю, но сначала… — Что? — насторожился Николай. — Сначала принеси дров в камин. Я замёрз. И подбери мою рукопись. И кляксу эту… надо будет как-то обыграть. В конце концов, это всё ты виноват. Николай вздохнул, но послушно встал, натягивая штаны. — Зато теперь у тебя будет стихотворение с историей, — философски заметил он. — «Ода кляксе, возникшей от любовного томления». — Ты ещё и поэт? — удивился Жуковский. — Я много чего умею, — многозначительно подмигнул Николай. — Вот сейчас дрова принесу — и покажу. Василий закатил глаза, но улыбка его была такой счастливой, что сердце Николая затрепетало в груди.

***

Весеннее половодье в Петербурге случилось внезапно, как это обычно и бывает со всеми петербургскими катастрофами. Нева разлилась, вышла из берегов и решила напомнить жителям, кто здесь настоящий хозяин. Улицы превратились в каналы, тротуары — в островки, а извозчики драли втридорога, поскольку лошади отказывались лезть в воду. Николай, как обычно, рвался к Жуковскому. Он уже неделю не видел своего поэта — дворцовые дела, разводы караулов, дурацкие приёмы — и чувствовал себя так, будто у него отобрали воздух. Теперь природа, словно сговорившись против него, устроила этот потоп. Его экипаж застрял на Моховой. Вода поднялась выше колёс, лошади нервно перебирали ногами, кучер отказывался ехать дальше, ссылаясь на волю божью и собственную шкуру. — Ваше… Барин, — кучер запнулся, не зная, как называть великого князя в штатском, — дальше никак нельзя. Утонем. Николай выругался длинно, витиевато и совершенно не по-великокняжески. Вылез из экипажа прямо в воду и обнаружил, что воды ему по пояс. Хорошо хоть сапоги высокие — не успели промокнуть до неприличия. — Чёрт бы побрал эту весну! — рявкнул он в пространство. — И Неву эту чёртову! И Петра, который вздумал строить город в болоте! — Эй, сударь! — раздалось сзади. — Вас подвезти? Николай обернулся и увидел лодку. Самую настоящую лодку, которая плыла прямо по Моховой улице, огибая тонущие тумбы и плывущие вывески. В лодке сидели трое. На вёслах — крепкий молодой человек с простодушным лицом и явно армейской выправкой. На корме — Пущин, который при виде Николая побледнел и вцепился в борт лодки. На носу, свесив ноги чуть ли не в воду, восседал Пушкин. Кучерявый, с яркими, живыми глазами и улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Батюшки! — воскликнул Пушкин, делая вид, что опознала Николая только сейчас. — Да это же тот самый… господин с фиалками! Пущин, гляди! Весна продолжается! Пущин зашипел на него, как рассерженный гусь: — Саша, замолчи! Немедленно! Ты понимаешь, кто это? — Приятель Василия Андреевича, — безмятежно ответил Пушкин. — Очень милый молодой человек. Судя по тому, что он стоит по пояс в ледяной воде посреди Моховой, очень целеустремлённый. Надо ему помочь. Данзас, который грёб и вообще не вникал в светские тонкости, кивнул: — Садитесь, сударь. Места хватит. Мы до Васильевского, а вам куда? Пущин застонал и закрыл лицо руками. Николай с секунду поколебался. С одной стороны — великокняжеское достоинство. С другой — ледяная вода и перспектива топать пешком до Фонтанки. Достоинство утонуло в невской воде практически мгновенно. — Буду крайне признателен, — сказал он и, ухватившись за борт, ловко залез в лодку. Та качнулась, Пущин вцепился в борта с удвоенной силой, а Пушкин расхохотался. — Ловко! Прямо запорожский казак! А вы, сударь, случайно не с Сечи? Николай отряхнул руки и оглядел Пушкина с ног до головы. Без Жуковского рядом этот курчавый нахал казался совсем другим — не почтительным учеником, а дерзким мальчишкой, который вот-вот ляпнет какую-нибудь глупость. — Скорее с конюшни, — спокойно ответил Николай. — А вы, как я погляжу, с галеры? Пушкин моргнул, потом расхохотался ещё громче: — Остроумно! Вань, слышал? Остроумно! А говорил, он скучный. — Я говорил — опасный, — сквозь зубы процедил Пущин. — Саша, ради бога... Данзас, который всё ещё греб с равномерным усердием, вдруг спросил: — А вы друг Пущина? Я что-то вас раньше не видел. Данзас, Константин Данзас. Очень приятно. Николай чуть не поперхнулся. Иван сделал вид, что его сейчас хватит удар. Пушкин захохотал, запрокинув голову, и едва не свалился в воду. — Данзас, ты гений! — объявил он. — Это наш новый знакомый... э-э-э... — Николай, — подсказал великий князь, решив, что инкогнито всё равно давно раскрыто. — Просто Николай. — Просто Николай! — подхватил Александр. — Красивое имя. Простое. Царственное, я бы сказал. Николай посмотрел на него долгим взглядом. Пушкин выдержал его с улыбкой, но в глазах мелькнуло что-то — то ли любопытство, то ли азарт. — Куда прикажете доставить Ваше... просто Николай? — спросил он с самым невинным видом. — Не к Василию ли Андреевичу случайно? Он, знаете ли, живёт на Фонтанке, как раз по пути. Пущин издал звук, похожий на предсмертный хрип. — Угадали, — спокойно ответил Николай. — К нему. — Ах, к нему! — Пушкин сделал круглые глаза. — Передать что-нибудь? Стихи? Цветы? Или только себя? Николай усмехнулся. Этот курчавый бес явно дразнил его, проверял границы. Что ж, он их сейчас очертит. — Себя, — ответил он. — И, если позволите, совет: не суйте нос в чужие отношения, молодой человек. Можно и без носа остаться. Пушкин притворно испугался и прижал руки к груди: — Ой, страшно! Ваня, спаси! Костя, греби быстрее, нас сейчас утопят за дерзость! Данзас, который всё это время грёб с завидным спокойствием, вдруг сказал: — Саша, отстань от человека. Видишь, он к Василию Андреевичу спешит. Дело, наверное, важное. Поэзия там, литература... — О да, — Пушкин закатил глаза. — Поэзия. Очень лирическая. Такая, что хоть в воду лезь. Николай не выдержал и расхохотался. Чёрт с ним, с этим нахалом. В конце концов, он прав — ситуация была дурацкая. Великий князь, брат императора, генерал инженерного корпуса, плывёт в лодке с тремя бывшими лицеистами к своему поэту-любовнику, и все об этом, кажется, догадываются. — Ладно, — сказал он, отсмеявшись. — Вы правы. К Василию Андреевичу. И да, дело важное. Очень важное. И если вы, господа, сохраните это в тайне... — Мы могила! — торжественно объявил Пушкин, прикладывая руку к сердцу. — Пущин — точно могила. Данзас — склеп, а я... я вообще семейный мавзолей. Никому ни слова! Иван только простонал и уткнулся лицом в собственные ладони. Лодка тем временем подплыла к дому Жуковского. Окна первого этажа выходили прямо на набережную, и вода подступила почти к самому подоконнику. В одном из окон виднелась знакомая фигура — Василий Андреевич стоял у распахнутого окна, и смотрел на потоп с выражением философского спокойствия. Увидев лодку, а в ней — компанию из трёх лицеистов и своего рыжего гусара, Жуковский сначала замер, а потом расхохотался. Смех его был слышен даже сквозь шум воды. — Александр! — крикнул он, открывая окно пошире. — Вы решили изучить навигацию? И кого это вы везёте? Уж не Нептуна ли? Пушкин встал в лодке во весь рост, едва не перевернув судно, и театрально поклонился: — Василий Андреевич! Имею честь представить — ваш тайный поклонник! Был обнаружен нами в водах Моховой в бедственном положении! Доставлен по назначению! Николай сидел красный, как его собственные волосы. Жуковский смотрел на него, и его глаза сияли такой нежностью, что Николай забыл разом обо всём — о Пушкине, о лодке, о потопе. — Сударь, — сказал Жуковский, обращаясь к Николаю, — вы, кажется, промокли. Не желаете ли зайти? Правда, парадный вход затоплен, но окно, как видите, открыто. Пушкин подхватил: — Смелее, просто Николай! Вам не впервой, я полагаю! Пущин дёрнул его за полу сюртука: — Саша, замолчи! Ради бога, замолчи! Николай не стал ждать. Он ухватился за подоконник, подтянулся... и в этот момент лодку качнуло. Данзас, который пытался удержать равновесие, случайно двинул веслом по воде, и волна ударила Николая в спину. Он подскользнулся, взмахнул руками и начал заваливаться назад, прямо в воду. — Чёрт! — рявкнул он. Но в следующую секунду сильные руки схватили его за отвороты одежды и рванули на себя. Николай влетел в окно, как пробка из бутылки шампанского, и рухнул прямо на Василия. Они оба повалились на пол, сбив по пути какой-то столик с книгами. — Ох! — выдохнул Жуковский, оказавшись под тяжестью великого князя. — Ваше... вы... невыносимый человек! Вы меня раздавите! Николай, приходя в себя, уткнулся носом ему в шею и замер. Пахло лавандой, табаком и домом. Руки сами собой обхватили тонкую талию. — Жив? — прошептал он. — Кажется, — ответил Василий Андреевич. Голос его дрожал от смеха. — Но если вы сейчас же не слезете, я задохнусь, и тогда вы останетесь без поэта. Из окна донёсся гогот Пушкина, перемешанный с причитаниями Пущина и спокойным голосом Данзаса, который, кажется, предлагал всем успокоиться и выпить. — Василий Андреевич! — крикнул Александр Сергеевич. — Вас там не убили? Нам помочь? Мы можем залезть следом! У нас тут целая компания! — Не надо! — рявкнул Жуковский, приходя в себя и пытаясь сохранить достоинство. — Александр, плывите уже по своим делам! И не вздумайте никому рассказывать об увиденном! — Могила! — донеслось в ответ. — Склеп! Мавзолей! Честное слово! Лодка медленно отчалила, унося хохочущего Пушкина, бледного Пущина и невозмутимого Данзаса, который на прощание помахал им веслом. — Ты... — выдохнул Николай, поднимая голову и глядя в насмешливые, тёплые глаза, когда они наконец остались наедине. — Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучился. — Представляю, — Жуковский коснулся пальцами его мокрой щеки. — Иначе зачем бы вы полезли в эту ледяную воду, а потом чуть не утонули у моего окна? — Я не чуть не утонул. Я... эффектно вошёл. — Эффектно? Вы не вошли, а влетели в мой дом, как мешок с картошкой, сшибли мой любимый столик и теперь лежите на мне, мокрый, тяжёлый и совершенно невозможный. Николай улыбнулся и поцеловал его — долго, медленно, смакуя каждое мгновение. За окном плескалась вода, где-то вдалеке затихал хохот Пушкина и его друзей, а на полу, среди книг и счастья, двое мужчин наконец-то нашли путь друг к другу. И пусть весь мир идёт ко дну.