Благословение небес

«Три столетия назад, когда ##### ######### был ещё жив и все люди ходили по одной земле, жил на свете один человек. Имя его давно стёрлось из людской памяти, никто уже не помнит, как его звали. Но стоило ему лишь появиться, и каждый от мала до велика знал: помощь пришла. Люди нарекли его наидобрейшим из всех живущих, тем, кто протягивал руку бескорыстно, не прося ничего взамен, не ожидая ни благодарности, ни награды. Облик его был подобен ангельскому: при одном лишь его появлении сквозь самые тяжёлые тучи пробивался свет, а люди по-настоящему начинали верить в чудеса.

Однако всему на свете приходит конец. Людская память коротка на добро, но цепка на ошибки, помоги тысячу раз, но оступись однажды, и тебя осудят. Так и случилось. Он не сумел спасти дитя, ребёнок угас прямо у него на руках, и никакая сила не смогла этому воспрепятствовать. Горожане, ослеплённые горем, пришли в неистовую ярость. Они забили его насмерть, и лишь когда тело обмякло у их ног, осознали, кого лишились. С того рокового мгновения и началась вся эпопея.»

Именно так гласит легенда.

XXXX/XX/XX (за пару лет до казни)

— Будь терпимее к людям и помни: оставайся добрым и… помогай им, несмотря ни на что, хорошо? — мягко говорила женщина средних лет, склонившись над мальчиком. Её голос звучал ровно и ласково, но в глубине голоса таилась едва уловимая дрожь, словно она проклинала его. — Хорошо, мама. — тихо проговорил он, не поднимая головы. Его голос был почти неслышен, так говорят дети, которые слишком рано научились бояться собственного присутствия. — Хорошо. Теперь пойдём, — сказала она, взяв мальчика за руку и мягко поведя его за собой. Её пальцы обхватили его ладонь крепко, почти судорожно, с ноткой боязни, что мир вырвет его из её рук в любое мгновение. Белоснежные волосы мальчика спадали на лицо, образуя полупрозрачную завесу, за которой он прятался от чужих глаз. Он шёл с опущенной головой, привычка, выработанная из необходимости. Так было проще, таким образом на него меньше глазели. — Мама, куда мы идём? — спросил мальчик, по-прежнему глядя себе под ноги и послушно следуя за матерью. — Мы идём за продуктами, сынок. Пожалуйста… не поднимай голову, — обеспокоенно произнесла она и невольно прибавила шаг. Её взгляд метался по сторонам, выискивая угрозу в каждом встречном лице. Причина, по которой он не поднимал голову, была проста и в то же время чудовищно несправедлива. Мальчик к своим десяти годам обладал внешностью, которую невозможно было описать иначе как сверхъестественной. Белоснежные волосы, ниспадавшие мягкими прядями до плеч, кожа была белая, как первый снег, нетронутый ничьими следами, а глаза его голубые, как безоблачное весеннее небо, в которых, казалось, отражалось само мироздание. Черты его лица складывались в нечто такое, что скорее походило на воплощение божественной красоты, нежели на облик обычного ребёнка. Он выглядел так, словно некий небесный скульптор потратил на него целую вечность, выверяя каждую линию, каждый изгиб с невозможной, пугающей точностью. Люди не могли сдержать своего взгляда. Те, что поприличнее, смотрели на него лишь пару мгновений, ровно столько, сколько позволяли приличия и правила этикета, а затем отводили глаза, испытывая в груди горящее, почти мучительное желание обернуться и посмотреть снова, полюбоваться этой красотой сполна, и впитать её в себя. Но не все люди приличны. Есть те, кто не утруждает себя обузданием собственных желаний. Те, для кого чужая красота не повод для восхищения, а повод для жадности. Это произошло, когда ему было девять лет. Мальчик отпросился погулять один, впервые за долгое время. Движимый искренней, незамутнённой жалостью к людям из неблагополучного района тем, кого все обходили стороной, кого сторонились даже бродячие собаки, он отправился туда. Он не мог объяснить этот порыв. Просто чувствовал, что должен. Люди, населявшие тот район, глазели на него так, словно само божество снизошло к ним с небес. Они замирали посреди своих нехитрых дел, роняли вещи из рук, застывали с открытыми ртами. Все они инстинктивно тянулись к нему, к этому свету, к этой чистоте, которая казалась невозможной среди грязных стен и разбитых мостовых, но какой-то внутренний голос, какой-то первобытный страх перед чем-то слишком прекрасным, чтобы быть настоящим, их останавливал. По его чистой, опрятной белой одежде с изящными позолоченными узорами на вороте и рукавах, люди безошибочно понимали: он из благополучного района. Он не потомок убийцы или нарушителя закона. Так было до тех пор, пока на его пути не встретился один человек. Мужчина лежал на картонке у стены, его слабое, дрожащее тело едва подавало признаки жизни. Он просил о помощи, умолял, хрипя и задыхаясь, помочь ему добраться до дома. Голос его был полон отчаяния, а глаза были полны мольбы. Мальчик, следуя своему внутреннему голосу, тому самому голосу, который вёл его сюда, помог ему без единой задней мысли, без тени сомнения. Он подставил своё хрупкое плечо и, пошатываясь под чужим весом, довёл мужчину до его жилища. Однако стоило им переступить порог, как мужчина выпрямился, резко, одним движением, словно боли никогда и не было. Дверь захлопнулась за ними с тяжёлым, гулким ударом. В полумраке тесной комнаты мужчина обернулся, и в его глазах мальчик не увидел ни благодарности, ни даже остатков той мольбы, что была минуту назад. Там было что-то другое, что-то тёмное, алчное и бездонное. Он воспользовался беспомощностью ребёнка. Жестоко и безжалостно обесчестил его, нанося телесные раны, от которых мальчик кричал так, что, казалось, сами стены должны были рухнуть от этого крика. Но никто не пришёл. Вот к чему приводит красота, когда мир не заслуживает её. Это не осталось без последствий. Слух об изнасиловании мальчика разлетелся мгновенно, быстрее лесного пожара. Виновника схватили и сбросили в «Бездну», в ту самую пропасть, куда сбрасывают весь мусор, куда низвергают худших из худших. Но наказание преступника не стёрло того, что произошло. Некоторые смотрели на мальчика с жалостью, тяжёлой и давящей жалостью, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Другие же - с плохо скрываемым отвращением, словно он сам был виноват в том, что с ним сделали. И все, все без исключения, винили одну лишь мать. Как она могла отпустить его? Как она допустила? С тех пор она не отходила от него ни на шаг. Ни днём, ни ночью. Подойдя к одной из торговых лавок, мать принялась расспрашивать продавца о продуктах, разложенных на деревянном прилавке, — придирчиво осматривая каждый плод, каждую склянку, привычно торгуясь и переспрашивая о свежести. Мальчик же в это время осторожно поднял голову и огляделся вокруг. Он уже почти привык, насколько вообще можно привыкнуть, к этим постоянным, неотрывным взглядам, направленным прямо в его лицо. Он научился не замечать их, пропускать сквозь себя, как ветер проходит сквозь ветви дерева, не задевая ни одного листа. Но вдруг его внимание привлекло нечто иное. Девочка вдалеке, она была маленькая, худенькая, с растрёпанными волосами. Она склонилась над чем-то, чего он не мог разглядеть с такого расстояния, а её плечи мелко подрагивали. Ладонь матери, сжимавшая его руку, в этот момент медленно расслабилась, она потянулась за кошельком, чтобы расплатиться, и в этот момент пальцы мальчика выскользнули из её хватки. Он неспешно направился в сторону девочки. Подойдя ближе, присел на корточки рядом с ней и тихим, спокойным голосом спросил: — Тебе… помочь? Девочка вздрогнула. Вытирая слёзы тыльной стороной ладони, шмыгнув носом, тяжело и прерывисто дыша, она подняла на него заплаканные глаза, и замерла. На несколько долгих мгновений она перестала дышать, перестала плакать, перестала существовать во всём, что не было его лицом. Она смотрела на него с невероятным, почти священным благоговением, рассматривая каждую черту, каждый изгиб, каждую линию его прекрасного лица, словно перед ней раскрылись врата в иной, лучший мир. Затем она помотала головой, возвращаясь в реальность, вспомнила его вопрос и перевела взгляд на то, что лежало перед ней. Игрушка. Это была мягкая, потрёпанная временем коровка из ткани. Брюшко её было распорото, широкий, неровный разрез, из которого вывалились клочья белого пуха, рассыпавшегося вокруг, как крошечные облака. — Она… порвалась… Это был подарок моей бабушки… — сквозь рыдания проговорила девочка, и каждое слово давалось ей так, будто вместе с пухом из игрушки вывалилась часть её собственного сердца. Мальчик посмотрел на игрушку с тяжёлым, недетским сожалением, а затем на девочку. Придвинувшись чуть ближе, он тихо произнёс: — Я могу… посмотреть? Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мальчик бережно взял игрушку обеими руками. Он осмотрел распоротое брюшко игрушки, разрез был широким и уродливым, почти безнадёжным. Многие бы просто сдались. Выбросили бы игрушку на помойку, не дав ей второго шанса. Но мальчик был не из тех, кто сдаётся. Правая рука скользнула к шее, и он снял серебряное ожерелье, тонкую цепочку, на которой висел кулон в форме шестикрылого существа с единственным глазом посередине. Заслонив кулон обеими ладонями и поднеся руки вплотную к игрушке, он закрыл глаза, и из-под его пальцев просочился мягкий золотистый свет. Тёплый и пульсирующий, словно само солнце на мгновение поселилось в его ладонях. Глаза девочки расширились, а её рот приоткрылся. Она не могла поверить в то, что видела. Мальчик убрал руки. На месте, где мгновение назад был уродливый разрез, теперь была лишь целая, ровная ткань, без единого следа, без единой царапины. Словно ничего и не было. Мальчик поднял на девочку глаза и мягко, едва заметно улыбнулся. — Ты… как ангел из сказок, которые мне рассказывала мама… — прошептала она, и в её голосе звучало такое благоговение, какого не услышишь даже в самых истовых молитвах. Но к их несчастью, из сумрака тёмного переулка неторопливо выступила сгорбленная фигура, мужчина, укутанный в длинный, засаленный плащ с низко надвинутым капюшоном. Из-под капюшона торчала неопрятная, спутанная борода. От него доносился тяжёлый, густой запах, тошнотворная смесь давно не мытого тела, прогорклого масла и чего-то ещё, гнилостного и сладковатого. Очертания его лица тонули в тени, были видны лишь его жадные глаза поблёскивающие в полумраке. — Та-а-ак… это-о и е-есть ты-ы… — протянул он тягучим, вкрадчивым голосом, появляясь за спиной мальчика почти бесшумно, как тень. Девочка, увидевшая мужчину первой, пронзительно вскрикнула и бросилась бежать, прижимая к груди исцелённую игрушку. Её шаги застучали по полу, удаляясь и растворяясь в шуме улицы. Мальчик не успел. Грубая, костлявая рука схватила его за запястье и сжала довольно жёстко и безжалостно, стискивая руку. Лицо мальчика исказилось от боли, и холодный, парализующий страх, тот самый знакомый и ненавистный им страх, от которого он просыпался по ночам в холодном поту, вернулся к нему с удвоенной силой. Он хотел закричать, но широкая, шершавая ладонь мужчины вовремя зажала ему рот, вдавливая крик обратно в горло. — Тсс-с… Нельзя же, чтобы кто-то услышал нас, ве-ерно? — прошипел мужчина ехидным, елейным голосом и начал медленно пятиться назад, в темноту переулка, волоча мальчика за собой. Мальчик извивался изо всех сил, бился, дёргался, издавал все звуки, на которые был способен, но они были глухие, это были лишь задавленные ладонью мычания, хрипы и стоны. Но всё было тщетно. Мужчина был сильнее беззащитного и слабого мальчика, и тьма переулка была всё ближе, и казалось никто не слышал их, не— — ТВАРЬ!! КАК ТЫ ПОСМЕЛ!! Голос прорезал воздух, как раскалённый клинок. Перед ними, загораживая выход из переулка, стояла мать мальчика. Её лицо было белым как мел, а глаза горели такой яростью, такой истинной, испепеляющей ненавистью, что сам воздух вокруг неё, казалось, раскалился. Она рванулась вперёд, вырвала сына из хватки мужчины одним резким движением, оттолкнула мальчика себе за спину и набросилась на незнакомца. — Я НЕ ПОЗВОЛЮ! НЕ ПОЗВОЛЮ, ЧТОБЫ КТО-ТО СНОВА НАВРЕДИЛ МОЕМУ СЫНУ!! — её голос сорвался на нечеловеческий крик. Её руки, казалось бы, хрупкие и женственные руки, обрушились на мужчину с чудовищной, неистовой силой. Она повалила его на землю и оказалась сверху, её кулаки поднимались и опускались снова и снова прямо на его голову. В каждом ударе была не просто ярость, в каждом ударе была вся боль последнего года, все бессонные ночи, все слёзы, весь невыплаканный ужас, вся вина за её сына которая разъедала её душу, словно кислота. Мужчина истошно кричал и визжал зовя на помощь, пытаясь прикрыть лицо руками, но женщина не останавливалась. Удары сыпались один за другим. Кровь брызнула на стены, алые росчерки на сером камне. Крики мужчины становились всё слабее, тише, пока не превратились в бульканье, а затем в тишину. Но она продолжала бить. А мальчик стоял, он смотрел. Широко раскрытыми голубыми глазами, в которых отражались кровь и безумие, он смотрел на то, что делала его мать.

-----

Из-за угла показались трое мужчин в белых длинных офицерских колпаках, это были Апостолы. Стражи порядка, те, чьё слово было равнозначно приговору. Они направили оружие в сторону побоища, быстрым и отточенным шагом приблизились к женщине, которая, не замечая ничего вокруг, всё ещё остервенело молотила кулаками по тому, что уже давно перестало быть живым человеком. Один из Апостолов вскинул тазер. Сухой щелчок издал короткий треск разряда,и тело матери мальчика обмякло, рухнув на окровавленный асфальт. Мальчик стоял, не двигаясь. Мир вокруг него расплывался, теряя очертания. Мысли сталкивались друг с другом и разлетались осколками, не успевая оформиться ни во что осмысленное. В голове было пусто и оглушительно одновременно. — Что… вы… — он попытался произнести хоть что-то, но слова застревали в горле, отказываясь складываться в предложения. — Всё в порядке, мальчик. Теперь ты в безопасности, — сказал ровным и бесстрастным голосом произнёс один из Апостолов, даже не взглянув на ребёнка. — Мы, как Апостолы, покараем эту убийцу. Они подняли бессознательное тело его матери, как поднимают мешок с тряпьём, и спешно удалились. Мальчик остался один. Он был ошарашен, не понимающий абсолютно ничего, что только что произошло. Стоящий посреди переулка, залитого чужой кровью, смотря глазами, в которых что-то тихо и необратимо погасло. Вот к чему приводит доброта в мире, который её не заслуживает