Благословение небес

Прошёл ровно год с момента казни матери мальчика. Триста шестьдесят пять дней, каждый из которых тянулся, как целая жизнь. Триста шестьдесят пять ночей, которые были для него сущими кошмарами. За этот год мальчик понял одну простую, жестокую истину: если он будет скрывать свою внешность от чужих глаз, на него перестанут смотреть. Люди перестанут жаждать его так неистово и ненасытно, как прежде, и он сделал всё, чтобы стать невидимым. Его тело, лишённое полноценного питания, иссохло и стало походить на скелет, обтянутый полупрозрачной кожей. Некогда мягкие, но отчётливо мужественные очертания его лица заострились и истончились, приобретя болезненную женственность, щёки впали, скулы проступили резче, а подбородок сузился. Белоснежные волосы, за которыми больше некому было ухаживать, отросли и спадали до плеч неровными, спутанными прядями, скрывая половину лица, словно занавес. Лишь серебряное ожерелье, холодное и тонкое, с шестикрылым кулоном, по-прежнему висело на его шее, единственное, что согревало его в промозглые ночи, не теплом металла, разумеется, а теплом воспоминания о тех руках, что когда-то застёгивали его на детской шее. Еду он получал лишь по прихоти тех людей, которым ему удавалось помочь, а случалось это до обидного редко. Ведь не каждый в этом месте был готов поделиться последним куском хлеба с чужим ребёнком. Не каждый мог позволить себе милосердие. Здесь милосердие было роскошью, которую могли себе позволить лишь те, у кого оставалось что-то сверх необходимого для собственного выживания. А таких почти не было.

-----

— Ауч! Смотри, куда идёшь! Мальчик столкнулся с одним из прохожих, налетев на него не заметив, по привычке вжимая голову в плечи и уставившись себе под ноги. Он нервно потерел свой ушибленный затылок, он торопливо пробормотал: — Простите… — и слегка поклонился, как учила когда-то мать. Перед ним стоял мужчина средних лет: коренастый, широкоплечий, с густой тёмной бородой и лицом настолько заурядным, что оно забывалось ещё до того, как на него успевали толком посмотреть, он был самым обычным человеком. Он окинул мальчика быстрым и оценивающим взглядом, скользнул глазами по его потрёпанной, грязной одежде, по худобе и по его опущенной голове, и слегка презрительно скривил губы. — Ты что, племенной? — бросил он тоном, каким разговаривают с бродячими собаками. Женщина, словно появившаяся из ниоткуда, материализовавшаяся из толпы за его спиной, а может, просто стоявшая рядом незамеченной, наклонилась к мужчине и прошептала ему на ухо: — Ты что… Это же тот самый. Тот мальчик, что неописанной красоты… — в её голосе прозвучало нечто среднее между восхищением и суеверным трепетом. Она разглядывала его, не мигая, пытаясь рассмотреть сквозь завесу грязных волос и лохмотьев то, о чём ходили слухи. Мужчина недоверчиво посмотрел на неё, затем снова перевёл взгляд на мальчика, но тот уже спешил уйти, ускоряя шаг, вжимая свою голову поглубже в плечи. Мальчик бросил последний короткий взгляд через плечо на их ошарашенные, застывшие лица и, развернувшись, направился к железной калитке, которая служила воротами в трущобы.

-----

Идя по одной из кривых, затоптанных улочек трущоб, мимо покосившихся стен, мимо луж с мутной водой, мимо тряпья, развешанного на верёвках между домами, он вдруг остановился и повернул голову направо. Вдалеке, за последним рядом жилищ, был провал. Бездна. Он видел её и раньше, видел десятки раз, но каждый раз его взгляд невольно притягивался к ней, как притягивается к открытой ране. Огромная, чудовищная пропасть, уходящая бесконечно вниз, в непроглядную темноту, откуда не доносилось ни звука. Бездна, гигантская помойка, куда сбрасывали мусор и преступников. Тех, чью вину сочли достаточной для того, чтобы их существование было прекращено самым простым и дешёвым способом, без могилы. Его мать сбросили туда же. Тяжесть навалилась на его грудь. Тяжесть за всех, кого поглотила эта пропасть. За виновных и невиновных. За тех, кто не заслуживал наказания. Мальчик сглотнул и отведя взгляд пошёл дальше. Дома в трущобах напоминали картонные коробки, только вместо картона они были сколочены из ржавых стальных листов, на удивление прочных, хотя и уродливых. Их стены были покрыты потёками ржавчины, а крыши, кривые и просевшие, были завалены всяким хламом, старыми тряпками, обломками досок и мотками проволоки. Вдалеке мальчик заметил движение. Трое фигур, стоявших полукругом, склонились над чем-то, или кем-то. Почуяв неладное, он прищурился, вглядываясь, он увидел: трое мальчишек примерно его возраста, может, чуть старше, били другого мальчика. Тот лежал на земле, свернувшись в клубок, прикрывая голову руками, а они пинали его, размашисто и с оттягом, попутно смеясь. Тело на земле не сопротивлялось, оно даже не вздрагивало. Мальчик побежал в их направление. — Прекратите! — закричал он, подлетев к ним и выставив руку вперёд, прижав ладонь к груди ближайшего из них. Его голос, просевший за год от голода, и молчания, и гормональных перемен, прозвучал высоко и звонко, больше похожий на женский, чем на мужской. Но в этом голосе звенела такая решимость, что трое обидчиков на мгновение опешили. Они остановились, отступив от избитого мальчика на шаг. Повернулись к новоприбывшему и оглядели его с ног до головы, медленно и оценивающе, с нарастающим недовольством на их лицах. Тот, что стоял посередине, видимо, был их главарь, скрестил руки на груди и с вызовом произнёс: — Ты что, не видишь? Этот мальчишка, урод! Посмотри на его руки! — он ткнул пальцем в сторону избитого, который сидел на земле, шмыгая носом и потирая места, куда прилетали удары. Мальчик бросил быстрый взгляд на руки пострадавшего. Они были покрыты бинтами и серыми грубыми перчатками. Но мальчик чувствовал своей душой, что за этими перчатками скрывается нечто, приносящее ему боль. — Это не причина его бить! — мальчик повернулся обратно к троице, и в его голосе горячая, почти болезненная жалость к избитому. — Он ведь тоже человек! Он чувствует боль так же, как и вы! Лица обидчиков скривились в одинаковых гримасах, словно он сказал что-то невыносимо глупое, нечто оскорбительное в самой своей наивности. Один из них, тот, что стоял слева, сплюнул слюну на землю и процедил сквозь зубы: — Да его папаша столько людей поубивал! И сам он будет таким же! Яблоко от яблони, слыхал? — голос его звенел уверенностью, жёсткой и непоколебимой, как стальные стены вокруг. — Дети не в ответе за поступки своих родителей! — мальчик выпрямился и расправил плечи, насколько это было возможно для его истощённого тела, и посмотрел им прямо в глаза. — И вы тоже! Вы не ваши отцы. Ни он, ни вы. Повисла тишина. Она была короткая и ломкая, как натянутая до предела струна. Главарь, тот, что стоял посередине, медленно двинулся к нему. Каждый его шаг был тяжёлым и нарочито громким. Он приблизился вплотную, и нависнув над мальчиком, глядя прямо ему в лицо, прошипел с чистой ненавистью: — Что ты сказал? Да я ангел по сравнению со своим отцом! — его голос сорвался на рычание. Рука плохиша дёрнулась, резко и хлёстко, как взведённая пружина, и устремилась прямо в тело мальчика.

-----

Мальчишка, тот самый, которого избивали, слабо привстал, морщась от боли и потирая один из багровеющих ушибов на рёбрах. Пошатнувшись, он всё же устоял на ногах и осторожно, подошёл к беловолосому мальчику, который лежал на земле после удара. Протянул ему свою грязную руку. — Ты… в порядке? — слабо произнёс он дрожащим голосом. Беловолосый мальчик, чьи кончики волос были слегка окрашены в чёрный, словно их обмакнули в чернила, поднял на него взгляд. Одежда избитого была простой до убожества: грязная белая футболка, некогда, видимо, принадлежавшая кому-то покрупнее, и потрёпанные шорты с потертыми краями. Мальчик ошарашенно посмотрел на лицо своего спасителя, грязное и худое, едва различимое из-за белоснежных прядей, налипших на лоб и щёки. Медленно, с какой-то робкой нерешительностью, он взял его хрупкую руку и, слегка прихрамывая, поднялся на ноги. Опустив свой взгляд вниз на свои покалеченные ладони, он тихо пробормотал: — Зачем… ты помогла мне? Беловолосый мальчик, потерев ушиб на плече и поморщившись от прикосновения к горячей, наливающейся припухлости, спокойно ответил: — Ты не в ответе за грехи своего родителя. И никто из нас тоже. Так… просто нельзя. Нельзя бить человека за то, кем был его отец, — он говорил негромко, осматривая мальчика напротив, скользя взглядом по ссадинам и кровоподтёкам, которые расцветали на его коже тёмными, уродливыми пятнами. Мальчик лишь промолчал. Его слов застряли где-то в горле. Он отвернулся и уже хотел уйти молча и не оглядываясь, как всегда, но беловолосый мальчик окликнул его: — Где у тебя… больше всего болит? — жалобным и участливым тоном спросил он и осторожно взял мальчика за руку, словно боясь причинить ещё больше боли. Тот посмотрел на него озадаченным взглядом, в котором мелькнуло недоверие, привычное ожидание подвоха. Но, поразмыслив, он молча указал пальцем на ушиб, вздувшийся багровой шишкой на его лбу. Беловолосый мальчик медленно подошёл к нему вплотную. Тонкие пальцы скользнули к шее, и нащупав знакомую прохладу серебряной цепочки он бережно снял ожерелье. Положив кулон с шестикрылым существом между сомкнутых ладоней, он поднёс руки к ушибу и проговорил что-то себе под нос, едва шевеля губами, произнося слова, которых нельзя было разобрать. Из-под прощелин между ладонями просочился тёплый и мягкий золотистый свет, такой живой и пульсирующий, будто маленькое солнце поселилось в его руках. Свет коснулся кожи мальчика, и тот вздрогнул от ласкового тепла, какого он, быть может, не чувствовал уже очень давно. Спустя всего несколько секунд беловолосый мальчик убрал руки. На том месте, где мгновение назад вздувалась багровая шишка, теперь был лишь чистый, гладкий лоб, будто ушиба и вовсе не существовало. — Сейчас… не болит? — тихо спросил мальчик, надевая ожерелье обратно на шею. Серебряный кулон мягко звякнул, ложась на привычное место у ключицы. Мальчик с перчатками на руках разинул рот. Его глаза расширились так, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Он шокированно закивал, ощупывая место ушиба кончиками пальцев, не веря и не понимая, что только что произошло. — Спасибо… — тихо, почти беззвучно сказал он. Он повернулся и уже готов был бежать, но, сделав всего пару шагов, резко замедлился, схватившись за колено обеими руками. Боль прострелила ногу, и лицо его скривилось в болезненной гримасе. Беловолосый мальчик тут же подбежал к нему, подхватил, не давая упасть, подставил своё худое, костлявое плечо и, обхватив его за пояс, помог выпрямиться. Так они и пошли, два мальчика, поддерживая друг друга, два тощих и побитых, никому не нужных существа, похрамывающих в унисон по грязным улочкам трущоб. Один указывал дорогу, другой нёс на себе его вес. Они миновали ещё несколько узких, петляющих проходов между стальными стенами и протиснулись через щель, заваленную обломками какой-то конструкции, и наконец остановились перед жилищем. Впрочем, назвать это сооружение домом было бы непростительной щедростью. Ржавая стальная коробка, стоящая на шатком бетонном фундаменте, к двери которой вела кривая лестница из четырёх ступеней, каждая из которых жалобно скрипела под любым весом, а стены были покрыты потёками ржавчины. Беловолосый мальчик помог ему подняться по ступеням. Дверь, тяжёлая и скрежещущая, отворилась, и они вместе вошли внутрь. На продавленном диване прямо перед ними сидел мужчина. Он был средних лет, высокий и стройный, с лохматыми тёмно-синими волосами средней длины, которые торчали в разные стороны. У него были яркие голубые глаза, которые казались неуместно красивыми на его небритом лице, украшенном неопрятной козлиной бородкой. Одежда на нём была изношенной и грязной. — Рудо, что за помятый вид? — произнёс он, не отрываясь от книги, в которую что-то торопливо записывал, водя ручкой по странице. Затем, скользнув взглядом по второму мальчику, добавил: — А ты кто? — Я уп… — начал было Рудо, но беловолосый мальчик мягко перебил его. — Нас побили. Я помог ему, — сказал он коротко и без лишних подробностей. — Снова те ребята, да? — мужчина вздохнул, отложил ручку и медленно привстал с дивана, опираясь на подлокотник. Пружины жалобно скрипнули под ним. — Я сказал им, что вещи живые, и они начали смеяться надо мной… а потом бить, — тихо проговорил Рудо, опустив голову и разглядывая свои перчатки. Мужчина посмотрел на них обоих долгим и тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость и сожаление. Он потянулся, хрустнул суставами, и заговорил: — Это из-за того, что я тебе рассказал? Что если долгое время дорожишь какой-то вещью, в ней появляется душа, да? Рудо лишь молча кивнул, не поднимая головы. Мужчина подошёл к столу, заваленному книгами, обрывками бумаг и всяким хламом, облокотился на него и продолжил, задумчиво почёсывая бородку: — Так обычно говорят старики. Полагаю, это значит, что нужно беречь то, что имеешь, ценить каждую мелочь, каждую вещь, прошедшую с тобой через время. Но я… я и впрямь в это верю. Вещи помнят руки, которые их касались. Помнят тепло, которое им отдавали. Беловолосый мальчик, стоявший чуть поодаль, машинально коснулся пальцами серебряного кулона на своей груди. Шестикрылое существо с оком посередине мягко блеснуло в тусклом свете. — Беречь… — едва слышно проговорил он, и в этом единственном слове уместилось столько тоски, что воздух вокруг него, казалось, загустел. Мужчина тем временем что-то негромко объяснял Рудо, жестикулируя свободной рукой, но беловолосый мальчик не слышал его слов. Он потерялся в собственных мыслях, глубоко погрузившись в них. Воспоминания накатывали волнами, он помнил руки матери, застёгивающие ожерелье на его шее, её голос, повторяющий те самые слова снова и снова… — Мальчик! Он вздрогнул, вынырнув из омута воспоминаний. Мужчина стоял перед ним, склонив голову набок, и с мягкой, чуть виноватой улыбкой говорил: — Спасибо тебе за помощь. И… походу тебе тоже досталось от них, да? Мальчик коротко кивнул, не вдаваясь в подробности. Мужчина подошёл к одной из тумбочек, порылся среди вещей, тряпок и каких-то инструментов и извлёк оттуда рулон бинта, потрёпанного, но чистого. — Где болит? — обеспокоенно спросил он, присаживаясь перед мальчиком на корточки и разматывая бинт. Мальчик молча указал на свой лоб, туда, куда пришёлся удар кулака главаря. Тонкие, худые пальцы поднялись к лицу. Медленно, словно совершая нечто запретное, мальчик убрал белоснежные пряди со своего лица, зачесал их назад, открывая своё лицо полностью. Мужчина замер. Рулон бинта остановился в его руках. Дыхание прервалось на полувдохе. Он смотрел на это лицо, и взгляд его остекленел, словно он увидел нечто такое, что выходило за рамки его понимания, за рамки всего, с чем он когда-либо сталкивался в своей жизни. Тонкие и точные, безупречные черты, словно вырезанные из слоновой кости рукой гениального мастера. Его голубые глаза, такие бездонные, как само небо, обрамлённые длинными белыми ресницами. Кожа его была белая, как первый снег, сквозь который просвечивали тонкие голубоватые прожилки. Даже ушиб на лбу, набухающий сизым пятном, не портил этого лица, а лишь подчёркивал его хрупкость, его невозможную, почти пугающую красоту. Спустя несколько долгих секунд мужчина пришёл в себя. Моргнув и тряхнув головой, натянул на лицо ухмылку, за которой попытался спрятать собственное потрясение, и с нарочитым сарказмом произнёс: — Рудо, да тебе, наверное, крупно повезло, что за тебя заступилась такая красивая девочка. Рудо, до этого момента тихо стоявший справ от меня и прижимавший мокрую тряпку к ушибу на рёбрах, поднял глаза, и его взгляд упал на открытое лицо беловолосого мальчика. Он замер, точно так же, как минутой ранее замер мужчина. Его рот приоткрылся, а глаза расширились. Прошло пару секунд, и краска стремительно прилила к его лицу, от шеи до корней волос, заливая щёки жарким, пунцовым румянцем. Он поспешно отвернулся, уставившись в стену с таким усердием, словно обнаружил на ней нечто бесконечно интересное. Беловолосый мальчик слегка опустил голову и тихо, смущённо проговорил: — Я… мальчик. Наступила пауза. Густая и неловкая тишина, заполнила маленькое пространство жилища. Мужчина медленно моргнул. Затем моргнул ещё раз. Потом перевёл взгляд на Рудо, который по-прежнему пылал как варёный рак и отказывался поворачиваться. Информация, только что озвученная, повергла их обоих в абсолютный, немой шок. Мужчина, извинительно потирая затылок и натянуто улыбаясь, выдавил: — Охх… прости. Как… как тебя тогда зовут? Беловолосый мальчик посмотрел на них обоих. На мужчину с его виноватой ухмылкой и растерянными глазами. На Рудо, который медленно, осторожно повернул голову обратно, всё ещё пунцовый, всё ещё не верящий. Мальчик выдержал долгую, протяжную паузу, и наконец разомкнув губы он произнёс: — Серафим.