Mockingbird.

а тебе говорили с ним не связываться. не твоё, слишком для тебя. вскрывает наживую. он весь про свободу. драные джинсы, кожанки эти безбашенные на белую майку, убегать из дома без телефона и денег, лежать на мокром песке у залива, косяки и распотрошённые пачки антидепрессантов, влажные сигареты в мусорку, голодные худые щёки, не спать белыми ночами под розовыми закатами, не есть неделями, пить до помутнения мира вокруг. стоять на коленях перед тем, от кого замирает пульс. и центр всего мира, всей вселенной, как радиомаяки далёкого космоса — сияющие синие радужки под трепетными ресницами. ••• набираешь сто двенадцать дрожащими пальцами.       — здравствуйте. что у вас случилось? пожалуйста, мне надо хоть с кем-то поговорить. я не вывожу. я на дне, и это дно всё глубже.       — мужчина потерял сознание, сорок два года.       — адрес точный диктуйте. что было до этого?       — он попал в аварию несколько часов назад. размотался на мотике. от госпитализации отказался. а сейчас просто упал и отключился. ••• отказался, случайно не влетев прямиком под огромную фуру. отказался, пропахав двадцать метров мокрого асфальта так, что кожаная куртка разорвана, наискосок до лопаток, а мот — просто в сопли. отказался.       — дай мне слово, что закончишь рисковать собой на этой хуйне.       — просто потому, что ты так хочешь?       — водителей грузовиков жалко. инфаркт будет у них, а не у тебя.       — ой всё. разъёбанный кавасаки увозит эвакуатор. разъёбанного Арсения забирает Шаст с пыльной обочины шоссе, бросив неподалёку свой внедорожник на аварийке. протягивает руку, передумывает, присаживается рядом, обхватывает поверх разодранной одежды. спасатели смотрят искоса, в огнеупорных рукавицах сжимая противопожарные рукава. они едут в красноречивой тишине. слишком давно знают друг друга, чтобы не слышать мысли. Шаст не истерит по поводу больницы просто потому, что отлично выучил за все эти годы. шаг влево-шаг вправо — и Арс сбежит. из-за этого у него дома собрана нихуёвая раскладка всего на свете, включая препараты для капельниц, перевязочные материалы всех сортов и тяжёлые обезболы. не мы такие, жизнь такая. а ещё у них кровь одинаковой группы и резуса. когда самый близкий человек наглухо отбитый, ты пытаешься выдумать сто способов его спасти. не то чтобы выходит.       — тебе же всё это нравится, — Арс усмехается и морщится. бочина ноет страшно, гематома будет размером с карту России.       — что мне нравится?       — волноваться за меня.       — ты ебанутый на всю голову.       — как и ты.       — выключай клоунизм, Арс. сегодня я соскребаю тебя с обочины, а завтра? от слов и злости начинает тошнить. голова кружится, и если он продолжит, то размотаются они повторно уже по его вине. •••       — дышит? пульс есть? откройте дверь и не отходите от него. голову держите, чтобы не разбил, если начнутся судороги. называешь код подъезда и опускаешься рядом на пол в дереализации. это же всё не по-настоящему? ставишь на громкую связь, просишь диспетчера не класть трубку. потому что страшно один на один оставаться со смотрящей из-за плеча смертью. очнись, Шаст, бьёт по ебалу внутренний стражник. очнись, блять. ты таскаешься за этим адреналиновым наркоманом сколько лет уже? может, хватит? или хочешь ещё? если мало — так он тебе добавит. руки дрожат. Шаст рычит, выталкивая всё это из головы. держит одной ладонью под шею, другой под затылок. боясь отвести взгляд от сухих тонких губ. ощущая под указательным и средним неверный пульс. адреналиновый, наркоман, похуй, вообще неважно. неважно всё это, когда он — единственный, кто даёт ощущение, что живёшь. кто за одну секунду воскрешает, освящает, возносит на небо, лишь посмотрев напрямую в глаза. без страха и сомнений. если адреналиновый выбрал тебя — уже не соскочить. из приоткрытого окна пахнет тёплым июльским вечером, немного липой и земляникой. на нём же любая грязь превращается в сладкие ягоды. а Шаст готов отдать всё на свете за это. звук резко открывающейся двери врывается в уши через тысячелетие (через семь минут). две высокие фигуры в синем быстро забирают Арсения с Шастовых коленей, фонарик в зрачки, разрезанная футболка, датчики на грудь, кислородная маска. Шаст тупо пялится на надпись по кругу «скорая помощь Москва» на спине форменного жилета с крестом. снова начинает тошнить.       — ближе всего Боткинская, девяносто процентов реанимация понадобятся в пути, вы будете мешать. адрес вбейте в навигаторе, если хорошо водите — держитесь за нами, мы матюгальником всех разгоняем. вместе с заученной скороговоркой появляются жёсткие носилки. к полу прибивает ощущением, что он уже ничем не поможет. в вечерних сумерках люстра реанимации и кислотно-жёлтый окрас светят маяком. орёт сирена, оказывается, она сумасшедше-громкая, когда ты к ней настолько близко. как крик младенца, от него хочется вскрыться, лишь бы перестать слышать. ••• из приёмки неподвижное тело в маске и проводах увозят в противошоковое отделение. прекрасный нейминг для его, Шастовой, жизни. наверное, вид у него слишком жалкий — его почти сразу ловит медработник в форменной флиске, пытается обрисовать, что как только что-то будет понятно — ему сообщат, а пока он тут не нужен. Шаст закуривает на улице под табличкой «не курить», завернувшись в зипку. знобит, и дрожащая рука вытаскивает айфон из заднего кармана джинсов. что больше похоже на температурный сон? «здрасьте, дядь Серёж, Арс в реанимации. почему я с ним здесь? мы трахаемся уже лет семь, а ещё я его люблю, вы не знали?» — или «привет, Алён, это чувак, к которому твой муж ушёл, он, кстати, умирает, передай дочери»? ещё немного и с Антоном случится истерика. поэтому потенциальной жертвой он выбирает Серёгу. знакомый голос в трубке выводит из состояния транса.       — Серёж, не хочу тебя расстраивать, но прям щас ты собираешься и летишь в Боткинскую.       — Арс? почему-то Серёга каждый раз понимает по тональности вибрации телефона, зачем ему звонит Шаст. через полчаса по полуночному мкаду он уже отмахивается от сигаретного дыма рядом с Антоном. попросив держать в курсе, Шаст сбегает. не с первого раза вспоминает где оставил машину. а когда находит — едва хватает сил забраться внутрь. его скрючивает от боли, и он плачет, плачет, крепко вцепившись в руль. хорошо, что его не слышно снаружи — тахо заглушает все звуки. ••• в кино всё не так. в кино романтика, борьба и ты герой, которому не повезло. в жизни — ты просто долбоёб в кризисе среднего возраста. и в безумной, яркой, нежной, сносящей всё любви — на которую не имеешь права. уже не так страшно, как в тачке Шаста. только вот холодно слишком и ничем не пахнет. тело начинает бесконтрольно бить озноб, окончательно выталкивая в реальность.       — Арсений Сергеевич! Арсений, просыпаемся, просыпаемся! открываем глазки и не закрываем, смотрим на меня, вот так. тело бьёт такой крупной дрожью впервые, и Арсений гадает, то ли он на небесах, то ли на отходах, то ли всё вместе. в яркой хирургичке анестезиолог, судя по бейджику, на котором фокусируется взгляд, громким голосом пытается окончательно выбить из него остатки наркозного марева.       — что помните последнее?       — помню аварию, Антона, его квартиру… очень больно… потом ничего не помню, уже не полу и он меня держит.       — ну спасибо ему не забудьте сказать! если бы его рядом не было — мы бы не успели. а вот и киношные штампы подъехали. родимые.       — обязательно скажу. если он меня видеть захочет, — каждое слово даётся героическим трудом. все последние годы он делал всё, лишь бы Шаста зацепить. лишь бы он остался. всё дальше уходил на дно, лишь бы он пришёл и спас. только вот пранк вышел из-под контроля.       — судя по тому, что он здесь провёл уже двенадцать часов и спал в машине — он хочет вас видеть. пальчиками пошевелите на руках… отлично, теперь на ногах… всё чувствуете? дышится как?       — тяжело, как будто разучился, — на шутки и подъёбы наконец нет сил.       — ну так вы шесть часов на ивл провели, пока шла операция. повреждения внутренних органов, сломанное ребро почти критически проткнуло. и травма головы. подробнее ваш доктор расскажет про операцию и восстановление, но это позже. сутки в интенсивке, потом решит доктор по состоянию. трясти скоро перестанет — вы просто слишком долго пролежали неподвижно в холоде, так тело согревает себя. скоро пройдёт. если тошнит — можем вколоть противорвотное. Арс пытается что-то запомнить, но он слишком устал. наркоз — нихуя не сон, а просто иной формат бодрствования. поэтому в тишине палаты на сильных обезболах его вырубает мгновенно, и даже яркий свет белых ламп не может этому помешать. ••• Шаст разлепляет глаза, слыша тихий стук над своей головой. уже совсем рассвело — через запотевшее стекло видно помятое уставшее лицо Серёги, который стучит костяшкой прямо в мозг. прорыдавшись, Антон просто переполз назад и отключился тревожным сном, даже не думая возвращаться домой. за ночь машина остыла, адски затекло всё тело и безумно хотелось пить. неловко распахивая дверь чуть ли не об Серёгу, Шаст вытаскивает себя наружу.       — давай шуруй к нему. а я пока посплю. всю ночь официально на ред булле. ну вы даёте, пацаны.       — в смысле вы! это он всё, блять…, — Шаст начинает гундеть, но замирает, переваривая, — всё норм? Серёг??       — конечно, норм. у этого девять жизней же. ну, теперь может восемь. у врача его спросишь потом, я тебе скинул в телегу номер, но он тоже спать поехал. там какие-то хитровыебанные сложные термины, но суть, что уже всё в порядке, — Серёжа хлопает его по плечу, — ты спас его, Шаст. пока Серёжа забирает ключи от тахо, блокирует двери и вытягивается на заднем сидении — в микро порше-то своём так не разляжешься —  Антон стоит посреди пустынной больничной парковки, смятый, бледный, улавливая отдалённые звуки оживающей летней Москвы. «ты спас его, Шаст». убить тебя мало, Арс. но ты и сам неплохо с этим справляешься. •••       — дай попить, пожалуйста. шрамы останутся… пока Арс имеет законное право ныть — Шаст имеет законное право о нём заботиться без ссор и сцен. протягивает бутылку с пластиковой трубочкой. за несколько часов, что Арсений спал, Антон успел выучить всё оборудование палаты, обойти все коридоры, погипнотизировать пасмурные облака через оконное стекло и даже найти вендинг с кофе — для себя, Арсу не светит ни кофе, ни сигарет ближайшие недели. почему-то именно тут ему то ли совершенно спокойно, то ли это просто постстрессовые отхода. оказывается, все дела, проблемы и заботы резко растворяются, когда на горизонте маячит госпожа с косой. из страдающего средневековья снова превратился в собранного, внимательного, быстро принимающего решения. как вчера. это наедине с собой или с друзьями он может казаться плюшевой обезьянкой. когда Арс рядом — мозг Антона мобилизовался за секунду.       — эй, не трогай, не лезь туда, — Шаст едва успевает одёрнуть, когда Арсений уже готов заглянуть под чистые белые повязки над рёбрами. — сказали же, не снимать пока и не беспокоить швы. позже вместе посмотрим на перевязке, ладно? Арсений вздыхает мученически.       — я долбоёб? ещё какой.       — ты мой долбоёб, — Антон берёт его ладонь в свою, гладит пальцы, проходясь по каждому изгибу. вокруг пищат датчики, из шеи Арса торчит двойной катетер, на который даже смотреть больно. из-под послеоперационной рубашки по ключице тянется бордовая гематома. — и как бы ты не хотел, даже на том свете, в аду или в раю, или что там ещё бывает — я тебя не отпущу. вслух это звучит ужасно, Шаст хмурится, в носу снова щиплет. Арс смотрит на него — и видит Антона настоящего: маленького, ранимого, нескладного, близкого. единственного.       — догонишь и ещё добавишь? — хмыкает и сразу морщится, шипит от боли.       — догоню и добавлю, — тянется рукой к его одеялу и кладёт ладонь поверх острого колена. сжимает, поглаживает.       — Тох…       — я вчера думал, что ты умрёшь. прости, знаю, что тебе всё это не надо, а я тут со своими соплями. но всё равно. спасибо, что не умер.       — Шаст. да завали и послушай. не заставляй раненого напрягаться, — Арс подтягивается повыше на подушке, чтобы выглядеть чуть менее жалко. — я не подарок, а часто просто уебан, каких поискать. но знать, что ты у меня есть — это самое лучшее в этом грешном мире. особенно теперь. прости.       — всё же повторится.       — мотику пизда, а новый я могу и не покупать.       — серьёзно? больше не хочется на тот свет?       — Шаст, ты невозможный.       — кто бы говорил. Арс улыбается, и даже щёки немного розовеют. живой и очень везучий. а большего Антону сейчас и не надо. тянется к нему, невесомо льнёт к животу, почти не касаясь одеяла и опираясь на свои локти по обеим сторонам от худого побитого тела.       — спасибо, — шепчет Арс, зарываясь пальцами в русые завитки на макушке. Антон ещё не знает, что после больницы Арсений придёт в себя. Антон будет думать, что во время операции ему вправили мозг в прямом смысле — ну или просто немного смягчили сердце. они будут долго говорить обо всём, что есть между ними, сидя на антоновой кухне заполночь. рядом с тем местом, где Антон закрыл его своими плечами от смерти — и она поверила, что ещё не пришёл её час. ещё не знает, что Арс молча достанет из кармана тонкое кольцо из розового золота и протянет ему в открытой ладони. а Шаст ещё долго будет пытаться выяснить, это рофл или нет, подозрительно глядя из-под отросшей чёлки и улыбаясь со смешными морщинками вокруг глаз. абсолютно счастливо. а пока — пока за окном серые облака прорываются мелким дождиком, действие обезболов заканчивается и скоро придёт медсестра с капельницей, а из-за туч проглядывают лучи солнца, создавая нежный веер радуги. как знак надежды для всех выживших — и переживших эту ночь.