Встреча в тишине

      Майк ощущает, как в ушах звенит. Звенит пустотой и одновременно какофонией звуков. Они не снаружи — внутри. Зрение плывёт, и, в поисках поддержки, он садится на ближайший стол.       Каждый удар сердца, каждый новый вопрос эхом звучит в постукивании пальцев по краю деревянной опоры. Тук. Ждёт ли её кто-то дома? Тук, тук. Что подумают близкие, узнав о том, что случилось? Они предостерегали её?       Тук. Что чувствовали его родители, когда им сообщили?       Карусель мыслей завлекает в липкий, бесконечный поток. Пропитывает его тело запахом сырости, ржавчины и страха. А перед глазами вновь возникает тёмный переулок.              Он не помнит в какой момент осознал себя. Мгновение — и всё внимание обращено на тело, что лежит в луже крови. Та растеклась ручейками между каменными плитками и скопилась в щелях. А свет дорожных фонарей не достигает угла — темнота плотная и густая.       В нём кипит злость — на себя, на мир, на две фигуры поодаль, что стоят и не двигаются. Он сжимает кулаки, но не чувствует преграды; не чувствует себя. — Я не хочу… есть ли другой путь?       И у слов его нет голоса. Лишь тишина, прохладный ночной ветер и отзвук шагов.       Тот, что старше, останавливается в полуметре, молча протягивает руку. Но Майк не двигается.              Сначала смотрит на ладонь, затем на лицо. На морщинки в уголках глаз — не старые, но заметные. Вглядывается в зрачки и не находит в них ни жалости, ни холода. Там было что-то другое, чему Майк решает верить.              Второй стоит, переминается с ноги на ногу, хмурится. Они встречаются взглядом.       И только потом Майк тянется к протянутой руке. — Майк.              Голос идёт откуда-то сверху. Или сбоку. Или изнутри.       Он моргает. Веки тяжёлые, будто спал столетия.       Ладонь и переулок исчезают и вместо них — тусклый свет бара, пол, липкий от пролитого алкоголя и Лео, который сидит на стуле напротив. Его брови нахмурены, обеспокоенный взгляд. — Ты в порядке? — спрашивает, осторожно касаясь плеча кончиками пальцев.       Майк осматривает свои руки. Пальцы сжаты в кулаки так сильно, что ногти оставили следы на коже. Он разжимает их медленно — ладони горят — и трёт лицо.       Лео теребит край футболки, и Майк ловит себя на мысли, что не знает, ощущают ли они одно и то же. Для рождённых жнецов жатва — лишь работа, набор имен, статистика? Или также выбивает воздух впервые? — Нормально, — ответ выходит хриплым. — Вы хорошо справились для первого раза.       Голос Уилла, подобный маяку среди бушующей морской воды, ощущается единственным настоящим в это мгновение.       Майк поднимает глаза. Уилл стоит в паре метров, в руках две бутылки, на стекле которых скопились капельки конденсата. Он покачивает их, и те тихо позвякивают друг об друга. Уголки его губ едва приподняты, словно он действительно считает, что они справились.       Они переглядываются секунду, две, а затем Майк наконец подходит, берёт обе и отработанными движениями открывает каждую ударом об край стола. Лео следит за тем, как крышки укатываются в темноту зала, а затем принимает бутылку из рук Майка.       Делает глоток, кривится от неожиданности и только тогда вглядывается в этикетку.       Майк следует за его жестами, ощущая, как изнутри — словно пёрышком пощекотали — вырывается смех. И вместе с ним что-то далёкое; что-то, что он старался закопать в себе всё это время.       Он садится на стул, откидывается назад, ощущая как дерево неприятно давит в поясницу, и поворачивает голову к Уиллу. Тот стоит, сложив руки на груди, прислонившись к колонне. — Слушай, — Майк поворачивает бутылку, ведя большим пальцем по одной из капель. — А это вообще… легально? Ну, там правила, работа, этика жнецов? — В правилах не существует запрета на подобное. — Уилл издаёт короткий смешок. — Да и вы сейчас не на работе.       Майк замирает. Бутылка застывает в сантиметре от губ. Мир чуть покачивается — или это не мир, а он сам?       Глоток. Фруктовое пиво то же самое, что и минуту назад, но тепло, растекающееся внутри, — не от алкоголя. Оно тянется нитями от кончиков пальцев, окутывает сердце и тянется к шее, к кончикам ушей. — А ты… вы чего не пьёте? — голос молчавшего всё это время Лео звучит нерешительно. — Он всегда на работе. — Майк пожимает плечами, замечая, как уголки губ Уилла дергаются.       Лео переводит взгляд с одного на другого, открывает рот — и закрывает, кивнув.       Ранее шумное, кишащее людьми место теперь тонет в тишине. В помещении осталось лишь несколько официантов да бармен — они переговариваются у стойки вполголоса, будто боятся озвучить свои мысли слишком громко.       Майк замечает, но не вслушивается. И так понятно, о чём они.       Его внимание приковано к мутноватому окну. Там, снаружи, несмотря на время, всё ещё кипит жизнь. Люди смеются, спешат, покачиваются от выпитого. И Майк всматривается в лица каждого. Мельком, без надежды.       Никого знакомого. — Ты скучаешь? — голос Лео звучит медленнее, чем обычно. — Не то чтобы, — Майк ставит на стол пустую бутылку, ведёт указательным пальцем по горлышку. — У меня было время смириться.       Лео трёт край этикетки пальцами, от чего та отклеивается.       Уилл оборачивается к часам над дверью. — Не хотите прогуляться? Перед возвращением.       Лео поднимается сразу, словно только этого и ждал. Майк же медлит.       На выходе он замечает: персонал даже не оборачивается. Дверь открылась, ветер вместе с шумом пробрались в пространство, а в ответ — ничего.       На улице тёплый летний воздух накрывает с головой, забивается под одежду и путается в волосах. Мир пробует их на вкус и отпускает, забирая платой всё то, что копилось внутри. — Я впервые попробовал такое, — выпаливает Лео. Слова у него быстрые, тягучие, будто он не уверен, правильно ли их произносит. — Ну, ты знаешь, у нас такого нет. А тут… сладко, шипит, в голову ударяет.       Майк смотрит на луну, выползающую из-за крыш. — Тут много всего, что ударяет.       Идущий впереди Уилл замедляется, оборачивается. Взгляд падает на Майка — и тот ощущает как по позвоночнику пробегает холод. Давящий, не дающий расправить спину. Майк замирает.       А потом Уилл смеётся. Коротко, почти не слышно из-за проезжающей рядом машины.       Майк задерживает внимание на губах, на морщинках в уголках глаз и ощущает как, гнетущий мгновение назад груз медленно растворяется в этих звуках.       Лео переводит взгляд с одного на другого. — А что смешного? — Ничего, — Майк толкает Лео плечом и кивает в сторону Уилла. — Не бери в голову.       Лео бормочет что-то под нос, а затем ускоряется, догоняя наставника. Майк не отстаёт, слушая их разговор: поток вопросов от его напарника и редкие, короткие ответы Уилла.       Рядом проходит человек с собакой. Маленькая, вертлявая — то ли щенок, то ли порода такая. Она принюхивается, лает несколько раз в их сторону. Хозяин цокает языком, тянет поводок, и собака идёт за ним, оглядываясь. Майк провожает её взглядом, машет на прощания.       Они выходят на мостовую. Внизу, под каменным парапетом, — чёрная гуща воды. Тяжелая, без единого просвета. Майк всматривается в неё и понимает: пора. — Назад? — тихо, на грани с мольбой.       Уилл кивает, ладони ложатся на его плечи.       Майк чувствует это кожей — тот самый переход, когда исчезают запахи, гаснут звуки, мир людей остаётся позади. Мгновение и Департамент встречает их тусклым светом, пустыми коридорами и звенящей тишиной.       Лео выдыхает. Прислоняется к стене, запрокидывает голову. Майк садится рядом, ощущая, как холод пробирается сквозь ткань.       Уилл достаёт из кармана листок, вчитывается в новое имя, а затем прячет обратно. — На сегодня всё. Отдыхайте.       Лео открывает глаза, кивает. Отклеивается от стены и направляется к выходу.       Уилл разворачивается. — А ты? — голос Майка режет тишину, от чего он сам морщится. — Работа.       Майк проводит языком по губам. Слова застревают где-то в горле, и он выталкивает их в спешке. — Подпись поставишь? — он пожимает плечами, холод пробирается к затылку. — Я не сбегу.       Уилл медлит, оглядываясь назад. Уголки его губ дёргаются — Майк видит это в профиль, в полумраке. Ни слова.       Шаги затихают.       Майк остаётся сидеть на полу, закрыв глаза.       Где-то там, в глубине Департамента, Уилл берёт листок. Здесь же — только тишина и тяжесть, которая не даёт встать.