Твоя цепь

Утро было серым и тяжелым. Свет, пробивающийся сквозь окна, казался слишком ярким, почти болезненным. Джухун сидел на кухне, обхватив пальцами чашку с остывшим кофе. Его лицо, обычно безупречно спокойное и сосредоточенное, за ночь будто осунулось. Под глазами залегли глубокие тени, а взгляд был прикован к одной точке на столе. Он не шевелился, даже когда Конхо, потирая заспанные глаза и застегивая на ходу чистую рубашку, ввалился в столовую. — О, док, ты чего такой кислый? — Конхо затормозил у стола, вглядываясь в лицо Джухуна. — Выглядишь так, будто сам себе аппендицит вырезал. Без наркоза. Джухун не ответил. Он даже не моргнул. Его пальцы на чашке побелели от напряжения. — Эй, Джухун, я с кем разговариваю? — Конхо наклонился ниже, пытаясь поймать его взгляд. — Ты ночью что, спирт медицинский дегустировал? Что с тобой? — Отвали от него, Конхо, — раздался резкий голос Мартина. — Чего это ты такой дерзкий с утра? — Конхо выпрямился, картинно вскинув брови. — Я просто спросил. Наш Джу выглядит так, будто увидел призрака. Или, может, он наконец-то осознал, что мы теперь официально цепные псы этого Пака? Конхо нервно усмехнулся, пытаясь сбросить собственное напряжение. — Слушай, Джухун, если ты так переживаешь из-за того, что нам пришлось вчера играть в благородство, то расслабься. Кровь с рук отмывается мылом, а совесть — деньгами. — Заткнись, — прошипел Мартин, захлопывая ноутбук. — Просто закрой свой рот и иди отсюда. — Ой, какие мы нежные! — Конхо закусил губу, его несло. Адреналиновый откат после казино требовал выхода, и он выбрал самую дурацкую тактику — насмешку. — Может, мне вам колыбельную спеть? В этот момент чья-то тяжелая рука мертвой хваткой вцепилась в плечо Конхо и дернула назад с такой силой, что он едва не потерял равновесие. — Пошел вон, — голос Сонхёна прозвучал низко, как рык перед броском. Сонхён стоял за его спиной, и от него буквально веяло холодом. Он видел всё: и остекленевшие глаза Джухуна, и то, как Мартин пытается его закрыть собой. И он понимал, что Конхо сейчас своими шутками методично вскрывает свежую, кровоточащую рану, о которой сам даже не подозревает. — Пусти! — Конхо попытался вырваться, но Сонхён только сильнее сжал пальцы, почти вдавливая их в кость. — Ты че, Сонхён? Я просто шучу! — Я сказал: замолчи, — Сонхён развернул его к себе, и Конхо осекся. В глазах старшего была не просто злость, там была темная, беспросветная ярость. — Ты ни черта не понимаешь. Твоя тупость сейчас опасна для всех нас. — Моя тупость?! — Конхо вспыхнул. — Да я вчера нас всех вытащил! Я сидел за этим столом и улыбался этой свинье, пока вы... Сонхён не стал слушать. Он просто обхватил Конхо поперек туловища, приподнимая над полом, и потащил в сторону их спальной зоны. Конхо брыкался, орал, пытался ударить его локтем, но Сонхён был как каменная стена. Он ввалился в комнату Конхо, буквально швырнул его на кровать и сделал шаг назад к двери. — Ты совсем спятил? — Конхо вскочил, тяжело дыша, его волосы растрепались, а лицо залил гневный румянец. — Кто ты такой, чтобы так со мной обращаться?! — Тот, кто не хочет, чтобы ты сдох сегодня только потому, что не умеешь вовремя закрыть рот, — Сонхён схватился за ручку двери с той стороны. — Посиди здесь. Остынь. И не вздумай выходить, пока я не разрешу. — Ты мне не отец! — выкрикнул Конхо, бросаясь к двери. — Открой эту чертову дверь, Сонхён! Раздался резкий звук поворачивающегося ключа. Конхо ударил кулаком в массивное дерево, но дверь даже не вздрогнула. — Сонхён! — заорал он, его голос сорвался на хрип.  Это было самое горькое оскорбление, которое он мог выдать. Запереть его, лишить свободы, превратить в «имущество», которое нужно охранять — это было именно то, чего Конхо боялся больше всего в «Золотой Цепи». И то, что это сделал Сонхён, ударило его в самое сердце. За дверью послышались удаляющиеся шаги. Конхо сполз по двери на пол, обхватив колени руками. Обида душила его сильнее, чем вчерашний галстук. Он чувствовал себя не напарником, не частью семьи, а комнатной собачкой, которую заперли, чтобы она не лаяла на важных гостей. А в это время в коридоре Сонхён привалился лбом к холодной стене, сжимая кулак так, что костяшки хрустели. Он ненавидел себя за этот ключ. Конхо не просто услышал звук удаляющихся шагов — он почувствовал, как вместе с ними из коридора уходит последний глоток воздуха. Сонхён не просто запер дверь, он нанес удар в самое незащищенное место. Сонхён знал эту его слабость, знал, что Конхо готов на любую боль, на любой крик, лишь бы не оставаться один на один с гулким молчанием четырех стен. И всё же он это сделал. Опять. Конхо вскочил и снова ударил по двери, на этот раз ногой. — Сонхён! Открой, ублюдок! — закричал он, но голос в пустой, стерильной комнате прозвучал жалко.  Он прижался ухом к дереву, надеясь услышать хоть вздох, хоть скрип, свидетельствующий о том, что Сонхён стоит по ту сторону, охраняя его. Но за дверью была пустота. Сонхён ушел к Джухуну и Мартину. Он выбрал их. Он выбрал «порядок» и «безопасность», оставив Конхо задыхаться в этой золотой клетке. Конхо отошел от двери, тяжело дыша. Его взгляд заметался по комнате. Эти стены не защищали его, они его переваривали. — Опять... — прошептал он, обхватывая себя руками за плечи. — Опять ты это делаешь. — Ненавижу тебя, — прохрипел он. — Слышишь, Сонхён? Ненавижу. Ему хотелось разбить здесь всё. Разорвать простыни, опрокинуть стол, выбить это чертово окно. Но он знал: Сонхён не придет на шум. Он даст ему выплеснуть ярость в пустоту, а потом, когда Конхо обессиленно упадет на пол, просто откроет дверь и посмотрит на него тем самым тяжелым, разочарованным взглядом, который ранил больнее любой пули. Тишина начала давить на уши, превращаясь в низкий, вибрирующий гул. Конхо сполз на пол прямо у окна, чувствуя, как обида сменяется ледяным, оцепенелым отчаянием. Сонхён снова оставил его в темноте его собственной головы. Сонхён стоял, привалившись плечом к стене напротив закрытой двери, и чувствовал, как ярость, которая только что гнала его на этот поступок, медленно вытекает, оставляя после себя липкое, удушливое раскаяние. Он слышал сначала яростные удары Конхо, его крики, полные ненависти и обиды, и каждое слово впивалось в Сонхёна ржавым крюком. Эти слова жгли сильнее любого ожога. Сонхён закрыл глаза, сжимая в кулаке злополучный ключ. Он ведь хотел как лучше. Он хотел защитить Джухуна от лишних слов, хотел уберечь самого Конхо от его собственного длинного языка, который в мире «Золотой Цепи» мог стать смертным приговором. Но вместо защиты он выбрал клетку. Он опять ударил по самому больному — по страху Конхо быть ненужным, запертым, выброшенным из жизни. Сонхён ненавидел себя за то, что его единственным способом заботы была грубость. Он знал, что Конхо там, за дверью, сейчас не просто злится — он рассыпается на куски в этой тишине. Но гордость и страх дать слабину не позволяли ему просто повернуть ключ обратно. В это время внутри комнаты Конхо сидел на полу, прижавшись спиной к двери. Его ярость перегорела, оставив после себя лишь горький пепел. Вдруг в прихожей раздался шум — тяжелые шаги, хлопок входной двери и низкий, уверенный голос Джеймса. Конхо замер, ловя каждый звук. — ...Ли больше не проблема, но Пак хочет, чтобы мы проверили склады в Инчхоне, — доносился приглушенный голос лидера. — Мартин, что по камерам? Они там. Все вместе. Обсуждают дела, планируют следующий шаг, живут. А он здесь, запертый, как надоедливый щенок, которого убрали, чтобы не мешал взрослым. Чувство исключенности было физически болезненным. Конхо казалось, что его стерли, что его присутствие больше не имеет значения. Обида вспыхнула с новой силой. Он резко вскочил и снова начал долбить в дверь кулаками, вкладывая в удары все остатки сил. — Выпустите меня! Сонхён, ты, трус, открой эту дверь! Он кричал, пока горло не начало саднить, но за дверью никто не отозвался. Сонхён, должно быть, запретил им подходить. Или им было просто всё равно. Постепенно крики стихли. Конхо обессиленно сполз вниз, упираясь лбом в холодное дерево. Его руки дрожали, костяшки были разбиты в кровь. Снова воцарилась тишина, прерываемая лишь далеким гулом голосов парней из кухни. И тогда Конхо начал стучать снова. Но это уже не был протест. Он начал ритмично, монотонно постукивать костяшкой указательного пальца по нижней панели двери. Тук... тук... тук... Ровный, механический звук, похожий на тиканье часов или на замедленный пульс. В этом ритме было что-то жуткое и обреченное. Конхо смотрел в одну точку перед собой, а его палец продолжал этот бесконечный, сводящий с ума такт. Тук. Тук. Тук. Он словно отсчитывал секунды своей жизни, которые Сонхён у него украл, оставив гнить в одиночестве, пока настоящая жизнь происходила по ту сторону порога. Ритмичный стук оборвался внезапно. Конхо замер, прижавшись лбом к холодному дереву двери, и на секунду повисла такая звенящая тишина, что Сонхён в коридоре невольно задержал дыхание, впиваясь пальцами в ключ. Конхо почувствовал, как по разбитым костяшкам течет что-то теплое, а в суставах пульсирует острая, ослепляющая боль. Эта боль на мгновение прояснила его разум, выжигая остатки унизительной мольбы. — Надоело, — прошептал он сам себе, и на его губах появилась та самая кривая, надломленная усмешка, с которой он обычно шел на таран в порту. Он выпрямился, стряхивая капли крови на пол. Его взгляд стал пустым и колючим. Конхо с размаху, вложив в этот жест всю свою ярость и обиду, ударил в дверь последний раз — так сильно, что в запястье что-то неприятно хрустнуло, а костяшки вспыхнули невыносимым огнем. Развернувшись, он нетвердой походкой прошел вглубь комнаты. Каждый его шаг казался ему движением по эшафоту. Он подошел к их широкой кровати — месту, которое еще вчера казалось ему единственным островком безопасности в этом роскошном аду — и просто рухнул на нее. Конхо уселся прямо по центру, подтянув колени к подбородку и обхватив их здоровой рукой. Разбитую ладонь он просто положил на покрывало, наблюдая, как на ткани расплывается маленькое алое пятно. Он не лег, не попытался уснуть. Он сидел неподвижно, глядя в стену остекленевшим взглядом. Он больше не прислушивался к голосам Джеймса или Мартина за дверью. Для него мир сузился до размеров этой комнаты. Сонхён за дверью услышал этот последний, сокрушительный удар и последовавшую за ним абсолютную, гробовую тишину. Это было хуже криков. Это было молчание человека, который перестал бороться за то, чтобы быть услышанным. Сонхён зажмурился, чувствуя, как внутри всё переворачивается от осознания: он сам, своими руками, заставил Конхо калечить себя в этой изоляции. *** — Мы не в детском саду, — Джеймс нахмурился. — У нас через четыре часа выход на точку. Выпусти его. Нам нужен его драйв, а не твои воспитательные меры. Мартин, сидевший за диагностическим стендом в мастерской, перестал крутить гаечный ключ и посмотрел на Сонхёна. Джухун, всё еще бледный и с застывшим взглядом, молча подошел к своему медицинскому кейсу и начал доставать бинты, словно заранее знал, что сейчас увидит. Сонхён медленно достал ключ. Металл холодил кожу. Он знал, что Конхо там, в этой серой коробке, уже не кричит. И эта тишина, которую он так жаждал пару часов назад, теперь казалась ему приговором. Он вставил ключ в замок и медленно повернул его. Щелчок прозвучал в пустом коридоре как взвод затвора. Сонхён толкнул дверь и замер на пороге. Конхо даже не вздрогнул. Он продолжал сидеть на кровати, глядя в стену. Его лицо под слепящим светом светодиодов казалось восковым. — Конхо, — негромко позвал Сонхён. Тишина в ответ была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками. Конхо не повернул головы, не выругался, не бросил в него подушку.  Сонхён медленно подошел к кровати, но Конхо среагировал мгновенно. Он не вскочил, не закричал — он просто демонстративно отвернулся, подтягивая колени к груди и упираясь взглядом в серую бетонную стену. Это было хуже пощечины. Это была стена, которую Конхо воздвиг внутри этой комнаты, и Сонхён оказался по ту сторону. В дверях появился Джухун. Его лицо было серым, руки всё еще подрагивали после ночного кошмара, но профессиональный инстинкт взял верх. Он молча подошел к Конхо, присел на край кровати и открыл свой кейс. Конхо медленно развернулся к нему. Он не посмотрел на Сонхёна, который стоял в метре от него, словно тот был прозрачным. Конхо протянул Джухуну разбитую руку — костяшки распухли, покрылись коркой запекшейся крови, а палец неестественно посинел. — Прости, Джу, — тихо сказал Конхо. Его голос был лишен привычного ехидства, в нем осталась только глухая, искренняя усталость. — Извини. Джухун лишь коротко кивнул, осторожно промывая раны антисептиком. Конхо даже не поморщился, хотя спирт должен был жечь немилосердно. Он смотрел только на руки Джухуна, игнорируя тяжелый, полный вины взгляд Сонхёна. Весь мир для него сейчас сузился до этих бинтов и тихих щелчков медицинских инструментов. Когда Джухун закончил и молча вышел, Сонхён не дал двери закрыться. Он резко перехватил ручку и зашел внутрь. — Нам надо поговорить, — отрезал Сонхён, делая шаг к кровати. Конхо снова откинулся на подушку, уставившись в потолок, где гудела светодиодная лампа. Его забинтованная рука неподвижно лежала на животе. — О чем? — бросил он, и в этом коротком слове было столько яда, что Сонхён невольно замер. — Ты же сам сказал — мне надо «остыть». Ну вот, я холодный как лед. Всё, как ты хотел. Доволен? — Конхо, я запер тебя, потому что ты нес чушь! Ты лез к Джухуну, когда он… — Сонхён запнулся, не в силах произнести правду. — Ты просто не понимал, что происходит. — О, конечно, я же тупой, — Конхо резко сел, и его глаза, до этого пустые, вспыхнули злым, лихорадочным блеском. — Зачем мне что-то понимать? Проще ведь повернуть ключ и выкинуть меня из жизни на пару часов, пока взрослые дяди решают вопросы, да? — Я пытался тебя защитить! — рявкнул Сонхён, теряя терпение. — От чего? От самого себя? — Конхо сорвался на крик, подаваясь вперед. — Ты ударил туда, где болит больше всего, Сонхён. Ты оставил меня в этой гребаной тишине, зная, что я её ненавижу. Ты не защищал меня. Ты просто показал мне моё место. Он снова отвернулся к стене, натягивая на плечо колючее серое одеяло. — Выходи из комнаты, Сонхён. Ты же любишь тишину? Вот и наслаждайся ей. Только уже без меня. Сонхён заскрипел зубами, чувствуя, как внутри него закипает бессилие. Он сделал шаг к кровати, нависая над Конхо, и его голос сорвался на тяжелый, прерывистый рык: — Ты думаешь, мне это доставляет удовольствие? Думаешь, я запирал тебя, чтобы поиздеваться? Конхо, посмотри на меня! — Пошел ты, Сонхён, — глухо отозвался тот, не шелохнувшись под одеялом. — Ты просто любишь контролировать всё вокруг. Ты боишься, что я вылезу из твоей идеальной коробочки и всё испорчу. Заткнись и уйди. В дверь резко и требовательно постучали. Это не был осторожный стук Джухуна или быстрый перебор пальцев Мартина. Удары были тяжелыми и короткими — почерк Джеймса. — Хватит устраивать сцены, — раздался за дверью холодный, властный голос лидера. — Мы не в приюте и не в подворотне. Пак прислал уточнение по грузу, и мне плевать, кто из вас на кого обиделся. Живо вышли оба. Конхо медленно поднялся. Он не стал спорить, не стал огрызаться. Он просто встал, поправил смятую футболку и прошел мимо Сонхёна, даже не задев его плечом, словно тот был всего лишь деталью интерьера — такой же серой и бездушной, как стена. В общей зоне штаба горел холодный белый свет. Джеймс уже разложил на металлическом столе схемы складских терминалов Инчхона. Мартин, всё еще поглядывающий на Джухуна, быстро выводил на экран планшетника графики патрулирования охраны. Джухун сидел в стороне, сложив руки на груди, его взгляд был направлен в пустоту. — Садитесь, — коротко бросил Джеймс, когда Конхо и Сонхён вошли. Обычно Конхо в таких ситуациях влетал в комнату с какой-нибудь колкостью. Он бы закинул ноги на стол, стащил бы у Мартина стилус или начал бы ныть, что светодиоды слишком сильно слепят его глаза. Его голос всегда заполнял пространство, разбавляя густую атмосферу их дел напускным легкомыслием. Но в этот раз повисла мертвая тишина. Конхо молча сел на край свободного стула. Его забинтованная рука неподвижно лежала на колене. Он не перебивал Джеймса, не задавал уточняющих вопросов и даже не усмехнулся, когда Мартин вскользь упомянул о «дырявой системе безопасности» порта. Он просто смотрел на чертеж, и его глаза были похожи на две выгоревшие угольки — черные, холодные и абсолютно пустые. — Конхо, — Джеймс постучал пальцем по схеме ангара №4. — Ты пойдешь вторым номером с Сонхёном. Понял? Все за столом невольно напряглись, ожидая привычного: «Опять я на побегушках у этого придурка?». Конхо лишь коротко, едва заметно кивнул. — Понял, — отозвался он бесцветным, чужим голосом. Мартин на секунду перестал печатать и обеспокоенно посмотрел на парня. Джухун медленно поднял голову, фиксируя эту перемену. Даже Джеймс на мгновение задержал взгляд на Конхо, нахмурившись, но продолжать расспросы не стал. Сонхён сидел напротив, и ему казалось, что эта тишина Конхо медленно перерезает ему горло. Он добился своего: Конхо больше не мешал, не нес чушь и не лез под руку. Но цена этой тишины оказалась такой высокой, что Сонхёну вдруг захотелось, чтобы Конхо прямо сейчас швырнул в него этот тяжелый планшет и начал орать. *** Выезд в Инчхон напоминал похоронную процессию. В старом фургоне, пропахшем бензином и дезинфектором Джухуна, было тесно, но казалось, что между ними километры пустоты. Сонхён сидел напротив Конхо, пытаясь поймать его взгляд, проверить снаряжение, но тот смотрел сквозь него, в мутное стекло задней двери. Когда они добрались до портовых складов, холодный ветер с залива пробирал до костей. Сонхён привычно протянул руку, чтобы проверить, плотно ли сидит гарнитура на ухе Конхо, но тот резко дернул головой, уклоняясь от касания. — Заходим через север, — прозвучал в наушниках голос Джеймса. — Сонхён, Конхо — ваш сектор Б. Они двинулись вдоль контейнеров. Раньше Сонхёну не нужно было оборачиваться — он затылком чувствовал присутствие Конхо, его рваное дыхание, его готовность сорваться с места. Сейчас за спиной была тишина. Конхо шел в двух шагах, двигаясь с пугающей, механической точностью, но он не страховал спину. Когда Сонхён подал знак «замереть», Конхо проигнорировал его, просто пройдя мимо к следующему углу, даже не проверив слепую зону. — Конхо, стой, — прошипел Сонхён в микрофон. — Слева камера. Ноль реакции. Конхо просто пригнулся и скользнул в тень, действуя так, будто Сонхёна вообще не существовало в этой реальности. Это было не сотрудничество. Джеймс, наблюдавший за ними через тепловизоры с командной точки, резко выдохнул. — Сонхён, ты дестабилизируешь связку. Ты слишком дергаешься из-за него. — Я не дергаюсь, он меня не слышит! — огрызнулся Сонхён, прижимаясь к ржавой стене ангара. — Хватит, — отрезал Джеймс. — Рокировка. Мартин, оставляй планшет, выходи к ангару №4. Ты идешь с Конхо. Сонхён — ко мне на прикрытие периметра. Живо. В эфире повисла секундная пауза, а потом Мартин буквально взорвался. — Ты с ума сошел, Джеймс?! — его голос в наушниках сорвался на крик. — Какая нахрен рокировка в разгаре миссии?! Ты их видел? Ты видел, что Сонхён с ним сделал? — Мартин, выполняй приказ, — холодно отозвался лидер. — Да пошел ты со своими приказами! — Мартин выскочил из-за фургона, срывая с плеча сумку с инструментами. Его лицо под светом портовых фонарей было бледным от ярости. — Ты хочешь их окончательно добить? Конхо сейчас — оголенный провод, он взорвется от любого прикосновения! А ты ставишь меня к нему, потому что «связка дестабилизирована»? Мартин подошел к Джеймсу почти вплотную, тыча пальцем в сторону складов. — Конхо не будет работать со мной, он вообще ни с кем не будет работать! Ты меняешь их местами сейчас, под камерами, просто чтобы спасти свой план? Да иди ты к черту, Джеймс! Джеймс медленно повернул голову к Мартину, и в его глазах блеснул опасный огонек. Но Мартин не отступил. Он впервые не боялся лидера, потому что видел, как на его глазах рассыпается единственное, что было ему дорого — их семья. А Конхо в это время сидел на кочках у самого края причала, глядя на темную воду. Ему было всё равно, кто к нему придет — Мартин, Сонхён или сама смерть. Он просто ждал, когда этот цирк закончится. Конхо не стал дожидаться конца перепалки. Он просто отключил канал связи, оставив в ухе лишь пустой статический шум, и шагнул из тени контейнера прямо на открытую площадку, залитую холодным светом прожекторов. Сонхён почувствовал, как сердце пропустило удар. Конхо двигался пугающе ловко — бесшумная, гибкая тень, скользящая между ящиками с такой скоростью, что камеры автоматизированной системы охраны просто не успевали сфокусироваться. Но в этой ловкости не было жизни. Это была грация камикадзе. Конхо не проверял углы, не ждал отмашки, он шел напролом, полагаясь только на свою реакцию и какое-то болезненное везение. Впервые в жизни у Сонхёна начали опускаться руки. Он стоял, прижавшись к ржавому металлу, и смотрел, как его «второй номер», его личное проклятие и единственная привязанность, методично уничтожает их общий план. Сонхён всегда знал, что делать: запереть, надавить, приказать. Но сейчас, в соленом тумане порта, его методы превратились в прах. Он чувствовал себя беспомощным, потерянным ребенком. Растерянность сковала его движения — он не знал, бежать ли за ним, прикрывать ли его или просто смотреть, как Конхо окончательно уходит во тьму. Когда Конхо уже готов был прыгнуть на погрузочную платформу, прямо под датчик движения, Сонхён рванулся вперед. Он не думал о скрытности. Он просто сократил расстояние в три прыжка и мертвой хваткой вцепился в предплечье Конхо, дергая его назад, в узкую щель между ангарами. Конхо попытался вырваться — резко, с оскалом, готовый ударить, — но Сонхён прижал его спиной к холодному бетону. Он не стал бить или кричать. Он просто сжал его забинтованную руку — не до боли, но так крепко, что Конхо пришлось замереть. — Пожалуйста, — выдохнул Сонхён. Его голос дрогнул, и это было страшнее любого крика. — Конхо, просто... хотя бы здесь. Сонхён смотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли той яростной уверенности, к которой Конхо привык. Там была голая, неприкрытая мольба. — Ненавидь меня дома. Убей меня, когда мы вернемся. Запри меня самого, если хочешь. Но сейчас... — Сонхён судорожно сглотнул, чувствуя, как пальцы Конхо под его ладонью дрожат. — Просто сотрудничай со мной. Я не вытяну это один. Мы все здесь подохнем, если ты сейчас не вернешься. Конхо замер. Он смотрел на Сонхёна так, словно видел его впервые. Ледяная маска безразличия на мгновение треснула, пропуская через себя ту самую невыносимую боль, которую он прятал за молчанием. Он видел, как Сонхён, его нерушимая скала, буквально рассыпается перед ним. — Ты просишь? — прошептал Конхо. Его голос был сухим, как песок. — Ты, который всегда решает за всех... ты просишь меня? — Да, — Сонхён прижался своим лбом к его, закрывая глаза. — Прошу. Тишина порта, прерываемая лишь криками чаек и гулом моторов, навалилась на них. Конхо медленно выдохнул, и Сонхён почувствовал, как напряжение в его теле понемногу уходит, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. Конхо не улыбнулся, не пошутил. Он просто медленно положил свою здоровую руку поверх ладони Сонхёна.