Твоя цепь

Сонхён, шатаясь, поднялся на ноги. Он был еще слаб, его вело из стороны в сторону, но он подошел к Конхо и с силой, почти болезненно, притянул его к себе за плечо, закрывая собой от Джеймса. В этом движении было всё: защита, владение, ярость. — Отвечай, ублюдок, — прохрипел Сонхён, его пальцы впились в плечо Конхо так, что тот поморщился. — Ты продал его. Ты выставил его на витрину, как кусок мяса, после всего, что мы для тебя сделали.  Тишина Джеймса была ответом, который не требовал слов. Она была ответом, который превращал их общую историю в товарный чек. Конхо мелко задрожал. Он перевел взгляд с Джеймса на Сонхёна, и в его глазах, где еще недавно горел азарт победителя, застыл ужас. Он был не просто продан. Он был предан человеком, который был для него единственным мерилом реальности в этом жестоком мире. — Значит, правда, — тихо сказал Конхо, и этот шепот прозвучал как приговор. Конхо смотрел на Джеймса, и в этой тишине штаба что-то внутри него начало надламываться — медленно, с хрустом, как лед под тяжелым сапогом. Сначала из его груди вырвался короткий, сухой смешок. Он был настолько неуместным, настолько чужеродным в этой гнетущей атмосфере, что Мартин невольно вздрогнул. Смех становился громче, переходя в нервное, надрывное хихиканье. Конхо запрокинул голову, глядя на потолок, и в его глазах блеснуло безумие. — Потрясающе, — выдохнул он сквозь смех, в котором не было ни грамма веселья. — Просто... гениально. Я думал, мы — команда. Я думал, мы — единственные, кто держит этот мир за горло, а мы просто... — он запнулся, и смех резко оборвался, сменившись резким, судорожным вдохом. Улыбка сползла с его лица, оставляя после себя пустую маску. Реальность ударила его под дых с силой товарного поезда. Джеймс не просто лидер, который оступился. Джеймс — человек, который годами учил их быть «семьей», теперь официально стал тем самым цепным псом, готовым порвать их на части ради одобрения Пака. Всё, что было их домом — их общие шрамы, их секреты, их незримая связь — оказалось дешевым расходным материалом. Конхо пошатнулся, и Сонхён, стоявший ближе всех, успел подхватить его. Как только пальцы Сонхёна сомкнулись на его плечах, плотина внутри Конхо рухнула. Вся та броня, которую он выстраивал годами, все его навыки «идеальной боевой единицы», вся его холодная решимость — всё это превратилось в прах. Он уткнулся лицом в плечо Сонхёна, вцепившись в его куртку так, будто это был единственный якорь в бушующем океане. Первый всхлип вырвался из его груди, похожий на крик раненого зверя. Конхо зарыдал — беззвучно, но так отчаянно, что у стоящих рядом Мартина и Джухуна сжались сердца. Это был плач человека, который понял, что он — лишь вещь. Но еще страшнее была мысль о другом. — Сонхён... — прохрипел он, захлебываясь слезами, пряча лицо на груди парня. — Они заберут меня... Они разведут нас... Сонхён, я не смогу... я не существую без тебя, ты же знаешь... я просто рассыплюсь, если они вырвут меня из этой комнаты, из твоих рук... Его плечи содрогались в судорогах. Каждое слово давалось ему с мучительным трудом, между всхлипами он пытался вдохнуть запах Сонхёна — табака, пороха, боли — их общий, единственный реальный запах. Мысль о том, что через неделю этот запах исчезнет, что их разделят холодные стены чужой лаборатории или клетки другого владельца, парализовала его сильнее, чем любая угроза смерти. Он был готов убивать, был готов умереть, но мысль о разлуке с Сонхёном казалась ему чем-то более невыносимым, чем сама смерть. В этот момент Конхо был сломленным мальчишкой, который обнаружил, что единственный человек, которому он верил, продал его, а единственный человек, ради которого он жил, вот-вот будет отобран. Сонхён прижимал его к себе с такой силой, что, казалось, хотел вплавить его в свою кожу, спрятать от всего мира, от Пака, от Джеймса, от самой судьбы. Его лицо было жестким, почти окаменевшим от ярости, но глаза, впившиеся в спину Джеймса, обещали только одно: если их попробуют разлучить, мир содрогнется. В их комнате было тихо, но эта тишина больше не приносила покоя. Она была наэлектризована, тяжела, как воздух перед грозой. Конхо сидел на краю койки, ссутулившись, уперев локти в колени. Его лицо, еще час назад залитое слезами, теперь застыло в маске холодного, ядовитого раздражения. Сонхён сидел рядом, не пытаясь его обнять или утешить. Он просто был рядом, как верный, ощетинившийся пёс, готовый вцепиться в горло любому, кто нарушит их границы. Конхо смотрел в одну точку на стене, и внутри него с каждой минутой разгоралось нечто новое. Истерика прошла, сменившись ледяной, расчетливой злостью. Его начало бесить всё: то, как скрипит кровать, то, как тускло мерцает лампа под потолком, и особенно то, кем он теперь для всех стал. — «Товар», — процедил Конхо сквозь зубы, почти выплевывая это слово. — Понимаешь, Сонхён? Я для них теперь просто код на балансовом счете. Они даже не скрывали этого. Пак, Джеймс... они смотрели на меня так, будто ценник уже приклеен к моему лбу. Конхо резко дернулся, его кулаки сжались до побелевших костяшек. — Меня это бесит, — он повернул голову к Сонхёну, и в его глазах больше не было того испуганного мальчишки. Там горел огонь, от которого хотелось держаться подальше. — Больше всего меня бесит, что я выполнял их задания, я рисковал, я верил, что мы работаем на общее дело! А они просто готовили меня к продаже, как породистого пса для аукциона. Как они вообще посмели? Как Джеймс посмел? Он поднялся и начал мерить комнату шагами, выбрасывая слова, как удары ножа. — Они думают, что могут распоряжаться моей жизнью? Что я встану, когда мне прикажут, и пойду в клетку к новому хозяину, как послушная кукла? — Конхо остановился, резко обернувшись к Сонхёну, и его голос сорвался на рык. — Ты представляешь, насколько сильно мне хочется сейчас снести им головы? Просто пойти и перерезать им глотки, пока они спят, чтобы ни один из этих ублюдков не получил ни цента за меня! Его трясло от ярости. Он был в бешенстве от самой мысли, что его кто-то купил, что его жизнь была оценена, взвешена и оплачена. Это было оскорбление, которое не смыть кровью. Конхо внезапно замолчал. Ярость, еще секунду назад клокотавшая в нем подобно извержению вулкана, вдруг схлынула, оставив после себя лишь выжженную пустоту и острую, пульсирующую потребность в чем-то реальном. Он тяжело выдохнул, и этот звук прозвучал в тесной комнате как всхлип. Он медленно опустил плечи и обернулся к Сонхёну. Тот сидел на их койке, привалившись спиной к холодной бетонной стене, и не двигался. Он не проронил ни слова за всё время, пока Конхо метался по комнате, круша всё внутри себя, но его взгляд... этот взгляд был единственным, что удерживало Конхо от того, чтобы просто выйти в коридор и перерезать горло первому попавшемуся охраннику. Сонхён смотрел на него не с жалостью, а с тем самым болезненным, собственническим обожанием, которое граничило с одержимостью. Он смотрел на Конхо так, словно тот был единственным живым существом на планете, а все остальные — лишь серый шум. Конхо почувствовал, как в груди заныло от этого взгляда. Он медленно подошел к кровати и опустился на колени прямо перед Сонхёном. Его движения стали мягкими, почти кошачьими. Он прижался лбом к колену Сонхёна, чувствуя под щекой жесткую ткань его брюк, а затем, словно кот, ищущий тепла, пополз выше, пока не уткнулся лицом в изгиб его шеи. Сонхён наконец шевельнулся. Его грубые, теплые ладони легли на плечи Конхо, а затем одна рука зарылась в его волосы, сжимая их с такой силой, что Конхо невольно выдохнул. Это было их негласное признание: они оба были искалечены, оба были отравлены этим союзом, но никто из них не хотел противоядия. — Ты не отдашь им меня, — прошептал Конхо, вдыхая знакомый до боли запах пота, оружейного масла и чего-то неуловимо горького, что было ароматом самого Сонхёна. — Никому, — отозвался Сонхён. Его голос был низким, вибрирующим, проходящим прямо через ребра Конхо. Конхо прильнул к нему еще плотнее, почти вдавливаясь в его тело, словно пытаясь слиться с ним в единое целое. Это было то самое токсичное притяжение: Конхо ненавидел тот факт, что он зависит от Сонхёна, ненавидел эту слабость, но в то же время находил в ней единственное спасение. Он был «товаром» для Пака, но здесь, в объятиях Сонхёна, он был единственным владельцем — и единственной собственностью. Сонхён потянул его за подбородок вверх, заставляя поднять голову. Их губы встретились в поцелуе — медленном, жадном и до омерзения собственническом. В нем не было нежности, только клеймо: «моё». Конхо чувствовал, как Сонхён облизывает его губы, как его рука скользит вниз, впиваясь в бедро, оставляя невидимые следы, как будто помечая территорию, которую у него пытались отобрать. Они были как двое заключенных, которые в тесной камере нашли способ ненавидеть друг друга так сильно, что это превратилось в любовь. Конхо зажмурился, чувствуя, как его собственные руки блуждают по плечам Сонхёна, сжимая его куртку, сминая её, вымещая в этих касаниях весь гнев, всю боль от предательства Джеймса. Воздух в комнате стал густым и тяжелым, пропитанным адреналином, который теперь переплавлялся в нечто более темное и тягучее. Движения Конхо замедлились. В этом было что-то болезненно-торжественное, словно он совершал ритуал перед тем, как отдать себя на алтарь их общей обреченности. Его пальцы, все еще подрагивающие, начали медленно расстегивать куртку Сонхёна. Каждый звук — щелчок молнии, шорох ткани — отдавался в тишине как выстрел. Конхо не отрывал взгляда от его лица, изучая каждую линию, каждую черточку, будто пытался выжечь этот образ на сетчатке глаз, чтобы никакие покупатели и никакие продажи не смогли его стереть. Сонхён замер. Он позволял Конхо делать с собой что угодно, лишь изредка подергивая скулами, когда пальцы Конхо касались обнаженной кожи на груди. Его дыхание стало тяжелым, сбивчивым, а руки — теперь оглаживали Конхо с такой собственнической бережностью, словно он боялся, что если надавит чуть сильнее, тот рассыплется на тысячи осколков. — Ты чувствуешь? — прошептал Конхо, проводя кончиками пальцев по шраму на ключице Сонхёна. Его голос был влажным, тихим, пронизанным этой извращенной, ядовитой нежностью. — Мы всё еще здесь. Пока ты касаешься меня, они не могут меня забрать. Сонхён не ответил словами. Он сжал ладони на талии Конхо и резко притянул его к себе, сажая на колени. Конхо охнул, обхватывая его за шею, и их губы встретились снова — уже без прежней ярости, но с еще более пугающим голодом. Это был поцелуй-прощание, поцелуй-клятва. Конхо целовал его с жадностью человека, лишающегося всего, перетирая губы, впиваясь в них зубами, выпивая из него остатки спокойствия. Руки Сонхёна блуждали по телу Конхо — властно, жестко, не оставляя ни одного свободного сантиметра кожи. Он не просто трогал, он «присваивал». Каждое нажатие его пальцев было меткой. Конхо в ответ выгнулся, вжимаясь в Сонхёна всем телом, чувствуя его жар, его напряжение, его безмолвную ярость, которая теперь выплескивалась в их близости. Они двигались медленно, почти синхронно, словно находились под водой. В этом не было спешки — спешить было некуда, мир вокруг уже перестал существовать. Конхо уткнулся лицом в шею Сонхёна, вдыхая его запах, и чувствовал, как по щекам снова текут слезы, но теперь они были горячими, очищающими. — Не отпускай меня... — хрипел Конхо, когда Сонхён с силой притянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову. — Даже если они придут за мной... убей меня, но не давай им... Сонхён замер, его пальцы всё ещё сжимали пряди волос Конхо, заставляя его голову откинуться назад. В тусклом свете лампы лицо Конхо казалось чем-то неземным, почти болезненно прекрасным. Его кожа, влажная от слёз, блестела, а слипшиеся от солёной влаги ресницы бросали причудливые тени на высокие скулы. В этом изломанном, уязвимом выражении лица — с приоткрытыми губами, в которых всё ещё читалась мольба, и горящими глазами — было что-то такое, от чего у Сонхёна внутри всё сжалось в тугой, пульсирующий узел. Конхо выглядел чертовски, опасно красиво в этом своём отчаянии. Он был как разбитая фарфоровая кукла, которой вернули жизнь самым тёмным способом из возможных. Сонхён смотрел на него, и в этот момент всё в мире — и предстоящая неделя, и приказ Пака, и проклятая сделка — потеряло всякий смысл. Существовало только это лицо, этот живой, дышащий хаос перед ним. — Никто не получит права даже коснуться тебя, — прошептал Сонхён, и его голос сорвался, превратившись в хриплый рык. Он большим пальцем провёл по нижней губе Конхо, стирая влагу, и его взгляд потемнел от невыносимой жажды обладания. Конхо, чувствуя на себе этот тяжелый, изучающий взгляд, подался вперед. Его движения были грациозными, почти змеиными, в них проснулась та самая врожденная ловкость, которая делала его лучшим в «Золотой цепи». Он медленно, почти дразняще, скользнул ладонями по бедрам Сонхёна, чувствуя под пальцами напряженные, как сталь, мышцы. Его пальцы, прохладные и уверенные, коснулись горячей кожи, изучая каждый дюйм, каждую линию мускулатуры, словно вырезая на ней своё присутствие. Сонхён невольно выдохнул, его пальцы, сжимавшие волосы Конхо, на секунду разжались, только чтобы в следующую секунду впиться в плечи партнера с удвоенной силой. Конхо, чувствуя эту реакцию, издал тихий, горловой звук, похожий на мурлыканье, и опустился ниже. Он приник губами к пульсирующей жилке на шее Сонхёна. Его поцелуи были медленными, тягучими, почти голодными — он оставлял на коже Сонхёна свои метки, вдыхая его жар, его пряный, мускусный запах. Каждое касание зубов к чувствительной коже шеи заставляло Сонхёна терять контроль, его собственное дыхание сбивалось, превращаясь в рваные, тяжелые вздохи. Конхо продолжал ласкать его шею, переходя к ключицам, его движения становились всё более смелыми, а взгляд был полон такой яростной преданности, что Сонхён на секунду забыл, как дышать. Они были одни в этом бетонном склепе, и в этот момент Конхо был готов сделать всё, что угодно, чтобы стереть саму мысль о том, что он когда-нибудь будет принадлежать кому-то другому. — Только ты, — едва слышно выдохнул Конхо прямо в шею Сонхёна, и в этом было больше правды, чем во всех словах, которые они произносили за всё время. Сонхён прижал его к себе так крепко, что Конхо стало трудно дышать, но он даже не попытался отстраниться. *** Пока в соседней комнате пламя отчаяния и страсти Конхо и Сонхёна выжигало всё на своем пути, в жилом блоке Мартина и Джухуна повисла иная, тяжелая и вязкая тишина. Это была тишина людей, которые осознали, что их мир не просто дал трещину — он рухнул, похоронив под собой всё, во что они верили. Мартин сидел на своей кровати, ссутулившись. Перед ним на коленях лежал раскрытый ноутбук, но экран был погашен. Он просто смотрел в темноту пластика, чувствуя, как внутри него дрожит каждая жилка. Предательство Джеймса ударило по нему больнее, чем он готов был признать: Мартин всегда считал их лидера непогрешимым, тем, кто выше грязи «Золотой цепи». Дверь в ванную тихо скрипнула, и в комнату вошел Джухун. От него пахло мылом и горькой свежестью антисептика — запах, который всегда сопровождал его, как вторая кожа. Он только что из душа, и влажные кончики его волос еще блестели в тусклом свете лампы, а на шее медленно скатывалась одинокая капля воды. На нем была растянутая белая футболка, которая, несмотря на свою поношенность, сидела на нем безупречно. Ткань мягко облегала его тело — Джухун всегда казался худощавым, почти аскетичным, но сейчас, без тяжелой экипировки, было видно, как под белым хлопком перекатываются сухие, мускулистые плечи и четко очерченные мышцы рук. В его фигуре была та скрытая, жилистая сила, которая присуща хирургам и бойцам — людям, привыкшим к предельной концентрации. Он поправил серые спортивные штаны, которые низко сидели на бедрах, и подошел к своей кровати, не глядя на Мартина. Его движения были механическими. Джухун всегда лечил их раны, зашивал плоть, вытаскивал пули, но сейчас он чувствовал, что против той раны, которую нанес Джеймс, у него нет ни инструментов, ни лекарств. — Ты даже не включил свет, — негромко произнес Джухун, садясь на край своей койки напротив Мартина. Белая футболка подчеркивала бледность его кожи и ту темную, глубокую усталость, что залегла в складках у губ. Он опустил голову, упираясь локтями в колени, и его мускулистая спина напряглась, создавая рельеф под тонкой тканью. — А смысл? — Мартин наконец поднял голову. Его глаза были красными. — Ты слышал, что там творилось? Сонхён чуть не разнес штаб. А Конхо... ты видел его лицо? Джухун, мы должны были это предвидеть. Мы же видели отчеты Пака. Джухун медленно поднял взгляд. Его лицо было спокойным, но это было спокойствие человека, который только что вынес смертный приговор. — Мы видели цифры, Мартин. Мы не видели ценника на человеке, — Джухун сжал ладони в замок, и костяшки его длинных пальцев побелели. — Я зашил им сотни ран. Я знаю каждый шрам на теле Конхо. И теперь Пак хочет передать это тело другому владельцу, как будто я просто готовил товар к продаже. Он глубоко вздохнул, и его грудная клетка мощно расширилась под футболкой. Джухун выглядел сейчас не как врач, а как человек, который готов нарушить клятву Гиппократа, если это потребуется. Мартин чувствовал себя соучастником. Каждая строчка кода, которую он писал для Пака, каждый взломанный сервер — всё это было кирпичиками в золотой клетке, которую они сами построили для Конхо. — Мы же могли… — голос Мартина сорвался, превратившись в едва слышный хрип. — Мы могли уйти еще тогда, в порту. Зачем мы поверили Джеймсу? Джухун медленно поднял голову. В его взгляде, обычно стерильном и холодном, сейчас плескалась такая темная горечь, что Мартину стало трудно дышать. Медик поднялся и сделал два шага к Мартину. Его движения потеряли привычную точность, они стали тяжелыми, человеческими. Он опустился на пол прямо перед ногами Мартина, упираясь ладонями в его колени. Ткань штанов Мартина была тонкой, и он почувствовал, какие ледяные у Джухуна руки. — Потому что мы хотели выжить, Мартин, — тихо сказал Джухун, глядя ему прямо в глаза. — А выживание — это самая грязная сделка, которую только можно заключить. Мартин смотрел на него, и в этом полумраке Джухун казался еще более монолитным, чем обычно. Его белая футболка слепила глаза, а спокойствие пугало. Мартину хотелось ударить его, закричать, что выживание не стоит такой цены. — Грязная сделка, — эхом повторил Мартин, и его голос сорвался, превращаясь в ломаный шепот. — Но мы ведь не товар, Джухун. Мы не байки, которые можно перепродать. Мы... Он не договорил. Джухун медленно поднялся и коснулся щеки Мартина. Его пальцы, привыкшие к холоду хирургических инструментов, сейчас были обжигающе теплыми. Этот жест был настолько непривычным для их отношений, что Мартин замер, боясь даже выдохнуть. Джухун смотрел на него так, словно проводил самую важную операцию в своей жизни — без скальпеля, прямо на открытом сердце. Его взгляд скользнул по взъерошенным светлым волосам Мартина, по его покрасневшим глазам и остановился на губах. — Пак думает, что купил нас, — Джухун подался чуть вперед, так что их колени соприкоснулись. — Но он не знает, что внутри нас всё еще есть то, что не продается. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Мартин чувствовал запах антисептика и легкий аромат табака, исходящий от Джухуна. Время в комнате словно загустело, превращаясь в тягучий мед. Джухун не спешил. Он ждал. Он давал Мартину возможность отстраниться, уйти, превратить всё в шутку, как тот всегда делал. Он замер, едва касаясь своим дыханием губ парня, оставляя это последнее, решающее движение за ним. Мартин судорожно вздохнул. В его голове проносились коды, цифры, отчеты Пака и лицо сломленного Конхо, но всё это внезапно стало неважным. Были только эти серые стены, тишина и Джухун — его единственная константа в этом рушащемся мире. Мартин медленно, почти нерешительно, подался вперед — сантиметр за сантиметром, преодолевая последние капли страха. Его пальцы на плечах Джухуна расслабились, скользя выше, к шее. И когда он наконец сократил этот последний миллиметр, их губы встретились. Это не было похоже на взрыв. Это было похоже на первый вдох после долгого погружения под воду. Поцелуй начался робко, почти невесомо — простое касание, пробующее на вкус чужую боль и надежду. Трепетный, как крылья бабочки, он постепенно становился глубже. Мартин чувствовал, как Джухун осторожно притягивает его ближе, бережно придерживая за затылок, словно боясь сломать. В этом моменте не было места ярости «Золотой Цепи» или предательству Джеймса. Были только они двое, нашедшие друг друга в самом эпицентре шторма.