Твоя цепь

Лимузин остановился не у мрачного особняка, как ожидал Конхо, а у подножия зеркального небоскреба, верхушка которого терялась в облаках смога. Его вели через подземный паркинг, затем — в отдельный лифт, где пахло озоном и дорогой полировкой. Конхо молчал. Его взгляд был направлен в металлический пол, но внутри всё клокотало от ярости, которую он едва сдерживал, чтобы не вцепиться в горло охраннику. Двери лифта бесшумно разъехались, открывая вид на огромный офис-лофт. Минимум мебели, панорамные окна во всю стену и гнетущая, стерильная пустота. За массивным столом из темного камня сидел человек. Он не был похож на Пака. Пак всегда источал угрозу, он был хищником, который наслаждался своей властью. Этот же человек выглядел так, будто он только что проснулся и очень недоволен тем, что его побеспокоили. На нем был простой серый джемпер, рукава закатаны, а перед ним не было ни охраны, ни оружия — только тонкий планшет. Он поднял глаза на Конхо. Взгляд был абсолютно скучающим, пресным, словно он смотрел на новую модель кофемашины, которую доставили в офис. — Привезли всё-таки, — негромко произнес он, откидываясь на спинку кресла. Его голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. — Садись, Конхо. Или стой, если тебе так больше нравится. Мне, честно говоря, всё равно. Конхо не шелохнулся. Он застыл посреди комнаты, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Его глаза горели такой концентрированной ненавистью, что, казалось, воздух вокруг него начал вибрировать. — О, я вижу этот взгляд, — новый владелец лениво подпер голову рукой, наблюдая за парнем. — Ненависть, жажда мести, готовность сдохнуть, но не подчиниться. Очень кинематографично. Но давай сразу перейдем к делу, я не люблю тратить время на драмы. Он смахнул что-то на экране планшета. — Тебя зовут Ан Конхо. Ты лучший в своем деле, и именно поэтому ты здесь. Пак — идиот, раз решил, что тебя можно просто продать как боевую единицу. Ты — ресурс. У тебя будет жилье здесь же, на верхнем этаже. Личный повар, любая электроника, тренажеры, всё, что пожелаешь. Ты не будешь сидеть в подвале. — Я не буду на тебя работать, — выплюнул Конхо, и его голос прозвучал как хруст костей. — Можешь убить меня прямо здесь. Мужчина наконец-то усмехнулся — слабо и как-то сочувственно. — Убить? Зачем мне портить такой дорогой актив? Конхо, ты должен понимать одну простую вещь: мир — это не твой подвал с Сонхёном. Здесь нет «своих» и «предателей». Есть те, кто владеет, и те, кем владеют. Пак продал тебя, потому что он жадный мелкий делец. Я купил тебя, потому что ты мне нужен для дела. Он поднялся и подошел к окну, поворачиваясь к Конхо спиной — жест абсолютного превосходства и уверенности в своей безопасности. — Твоя ненависть... она полезна. Она дает тебе энергию. Но направь её в работу, и твои друзья останутся живы. Джеймс, Мартин, этот медик... и, конечно, Сонхён. Если ты будешь паинькой, я позволю им существовать в их маленьком грязном мире. Но если ты хотя бы раз попробуешь взломать мою внутреннюю сеть или сбежать — я сотру их из базы данных жизни так же легко, как удаляю ненужный файл. Конхо почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Пак был понятным врагом. Этот человек был гораздо страшнее. Он не хотел его ломать — он хотел его использовать, как идеальный инструмент. — Иди в свои апартаменты, — бросил владелец, возвращаясь к планшету. — Там есть душ и чистая одежда. Завтра утром получишь первое задание. И, Конхо... убери этот взгляд. Он на меня не действует. Ты теперь часть моей системы. Смирись с этим. Конхо вышел из офиса, чувствуя, как стены небоскреба смыкаются вокруг него, превращаясь в самую дорогую и самую высокую клетку в мире. *** Конхо стоял один посреди своих новых «апартаментов», которые больше напоминали музейный экспонат, чем жилье. Стеклянные стены, мягкий свет, запах дорогой пустоты. Он подошел к панорамному окну и прижался лбом к холодному стеклу, глядя на Сеул, расстилающийся далеко внизу. Отсюда город казался игрушечным, а люди — муравьями. Его трясло. Не от холода — здание отапливалось идеально, — а от внутреннего осознания того, в какую ловушку он угодил. «Смириться». Это слово на вкус было как ржавое железо. Всю свою жизнь Конхо бежал от этого слова. Он рисовал на стенах, взламывал системы и подставлялся под пули именно для того, чтобы никогда не слышать его. Но сейчас... сейчас всё было иначе. В голове эхом отдавался ледяной голос нового владельца. Конхо закрыл глаза, и перед ним возник образ Сонхёна, стоящего на том проклятом асфальте. Он видел его ярость, видел, как тот готов был в одиночку броситься на пулеметы, лишь бы не отпускать его. Сонхён не остановится. Он будет искать его, будет ломиться во все двери, пока его не пристрелят где-нибудь в подворотне как бешеного пса. — Идиот... — прошептал Конхо, и слеза, которую он так долго сдерживал, наконец скатилась по щеке. В этот момент Конхо понял: его сопротивление — это смертный приговор для остальных. Если он сейчас начнет брыкаться, если попробует сбежать или поднимет руку на Хозяина, Пак или этот новый игрок просто «удалят файл». Мартина, который только начал находить себя. Джухуна, который вытаскивал их с того света. Джеймса, который, несмотря на всё предательство, всё еще был частью их искалеченной семьи. И Сонхёна. Особенно Сонхёна. Конхо медленно выпрямился. Его взгляд, обычно мечущийся и азартный, стал тяжелым и безжизненным. Он посмотрел на свои руки. Больше никаких баллончиков с краской. Больше никакого ветра в лицо на байке. Теперь его руки будут ковать цифровое оружие для человека, который купил его жизнь как редкую картину. Это была сделка с дьяволом, но цена была оправдана. Его свобода в обмен на их дыхание. Его душа в обмен на их безопасность. — Хорошо, — сказал он в пустоту комнаты, зная, что его наверняка слышат через десятки скрытых микрофонов.  Он заставил себя подняться. Тело ныло, но эта физическая боль была почти уютной по сравнению с тем ледяным спокойствием, которое медленно заливало его изнутри. Ванная комната в апартаментах была верхом технологического совершенства: мрамор, скрытая подсветка и огромная душевая кабина. Конхо разделся, бросив свою старую одежду — ту самую серую худи и поношенные штаны — прямо на зеркально чистый пол. Рядом упала куртка Сонхёна, которую он так и не снял. Под горячими струями воды он стоял долго, закрыв глаза. Вода смывала пыль портовых доков, запах пороха и чужую кровь, но она не могла смыть ощущение невидимого ошейника. Выйдя из душа, он обнаружил на полке стопку вещей. Никаких дешевых тканей. Черная футболка из тончайшего хлопка и дорогие спортивные штаны глубокого графитового цвета. Вещи были подобраны идеально по размеру — Хозяин знал о нем всё, вплоть до объема запястий. Конхо медленно натянул одежду. Ткань ласкала кожу, она была мягкой, прохладной и безупречной. Но для него она ощущалась как саван. Эти дорогие тряпки пахли магазинной новизной и пустотой. Он посмотрел на кучу своих старых вещей в углу. Его рваная футболка была жесткой от пота, пропахла дешевым табаком Сонхёна и тем самым подвалом, который был их домом. Она колола кожу, она была грязной, но она была живой. В тех вещах он был свободной крысой, которая могла смеяться в лицо смерти. В этой новой одежде он стал породистым псом в золотой клетке. Конхо подошел к зеркалу и на мгновение замер. Из отражения на него смотрел стильный, ухоженный парень, который мог бы сойти за модель или сына миллионера. Но взгляд... взгляд остался прежним — диким, затравленным и полным колючей ненависти. — Приятно к телу, да? — прошептал он своему отражению, кривя губы в горькой усмешке. — Только тело теперь не твое. Он подошел к куче старой одежды и, помедлив секунду, вытащил из кармана куртки Сонхёна зажигалку. Простую, дешевую, со стертым рисунком. Он сжал её в кулаке, чувствуя холод металла. Это был его единственный якорь, его единственное доказательство того, что всё, что было раньше, не было сном. *** В это же время, на другом конце города, Сонхён не крушил мебель, не кричал и не пытался выбить бронированную дверь. Ярость, которая жгла его всё утро, выгорела дотла, оставив после себя лишь серый, холодный пепел и абсолютную, сосущую пустоту в груди. Он лежал на кровати Конхо, уставившись в потолок невидящим взглядом. На нем не было его привычной кожанки или черного худи. Сонхён был одет в старые вещи Конхо: поношенные серые штаны и ту самую растянутую футболку, которую мелкий надевал для сна. Это был единственный способ не сойти с ума прямо сейчас. Вещи всё еще хранили едва уловимый запах Конхо — смесь едкой краски, дешевого энергетика и того самого сладковатого аромата, который Сонхён чувствовал, когда утыкался носом в затылок парня по ночам. Он лежал на левой стороне кровати — там, где обычно спал Конхо. Сонхён свернулся калачиком, подтянув колени к груди, и уткнулся лицом в подушку, которая всё еще хранила вмятину от головы младшего. Опустошение было таким глубоким, что он почти не чувствовал собственного тела. Казалось, из него вынули хребет. Сонхён всегда был скалой, костями этой банды, но оказалось, что его прочность держалась только на одном — на осознании того, что этот невыносимый, дерзкий парень всегда где-то рядом, дышит, спорит или просто сопит под ухом. Без Конхо Сонхён стал просто пустой оболочкой. Он закрыл глаза, и перед ним тут же всплыл момент у лимузина. Холодные перчатки охраны, красные точки прицелов и то, как Конхо медленно выходил из-за его спины. Тот последний взгляд. Он ненавидел себя за то, что позволил ему уйти. Ненавидел Джеймса, который сидел в соседней комнате. Ненавидел Пака. Но больше всего его пугало это бессилие. Он не знал, где Конхо. Он не знал, жив ли он. Город, который раньше принадлежал им, теперь казался огромным лабиринтом, в котором его сердце заперли в стеклянный ящик и унесли в темноту. Сонхён судорожно вздохнул, сильнее сжимая в руках ткань футболки Конхо. Он не плакал — у него просто не осталось слез. Было только это бесконечное, давящее чувство вины и осознание того, что эта кровать теперь — самая большая и холодная пустыня в мире. Ему хотелось бы верить, что это просто очередное задание, что завтра Конхо ворвется в комнату с идиотской улыбкой и расскажет, как он всех обставил. Но тишина штаба говорила об обратном. Сонхён замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот призрачный аромат Конхо, оставшийся на вещах. Он лежал в чужой одежде, на чужой половине кровати, и впервые в жизни ему было по-настоящему, до дрожи в костях, страшно. В соседней комнате воздух был таким же тяжелым, но здесь он не искрил отчаянием, а тянулся густой, беззвучной скорбью. Мартин и Джухун сидели на кровати, погруженные в полумрак. Свет из коридора едва дотягивался до их ног, оставляя лица в тени. Мартин лежал, свернувшись почти в позе эмбриона. Его голова покоилась на животе Джухуна. Тот полусидел, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в пустоту перед собой. Мартин, обычно такой шумный, вечно стучащий по клавишам и рассыпающий едкие шутки, сейчас казался неестественно маленьким. Он не плакал, но его плечи мелко дрожали, а пальцы судорожно вцепились в край белой футболки медика. Джухун медленно, почти механически, гладил Мартина по волосам. Его длинные, тонкие пальцы, привыкшие к точности и холоду металла, сейчас были мягкими. Он пропускал светлые пряди сквозь пальцы, ласково касаясь кожи головы, словно пытался этим простым жестом зашить ту дыру, что осталась на месте их семьи. Джухун чувствовал себя выпотрошенным. Он — человек, который видел смерть сотни раз, который привык собирать людей по кускам, — сейчас понимал, что медицина здесь бессильна. Конхо не просто увезли. Их всех препарировали заживо, отсекая от них самую живую, самую дерзкую часть. — Он ведь не вернется, да? — голос Мартина прозвучал так глухо, что Джухун почувствовал вибрацию в своем теле. Медик не ответил сразу. Он продолжал гладить парня по голове, успокаивая его, как раненого зверька. Его взгляд упал на пустой угол комнаты. — Пак не возвращает подарки, Мартин, — тихо произнес Джухун. Его голос был лишен эмоций, но в этой сухости было больше боли, чем в любом крике. — Он продал его в мир, где у людей нет имен, только инвентарные номера. Мартин сильнее прижался к нему, пряча лицо в складках футболки. Джухун почувствовал, как на ткань упала первая горячая слеза. Он не стал говорить «всё будет хорошо», потому что это была бы ложь, а ложь — это то, чем их кормил Джеймс последние недели. Джухун на мгновение замер, его рука остановилась на макушке Мартина, а затем он снова продолжил плавные, ласкающие движения. — Мы живы, Мартин. Пока что это единственное, что мы можем противопоставить Паку. Он опустил взгляд на Мартина и, повинуясь какому-то внутреннему порыву, наклонился и прижался губами к его виску. Это не был поцелуй страсти. Это был поцелуй двух выживших на пепелище. Опустошенные, сломленные, они держались друг за друга, потому что больше держаться было не за что. Джухун закрыл глаза, чувствуя мерное дыхание Мартина, и на мгновение ему показалось, что он всё еще слышит в коридоре смех Конхо. Но это был лишь шум вентиляции. *** Следующее утро началось не с будильника, а с резкого, неприятного звука раздвигающихся жалюзи. Конхо даже не вздрогнул — он не спал. Он просто лежал, считая секунды до момента, когда клетка снова откроется. Его отвезли на заброшенный военный полигон где-то в горах за чертой города. Место выглядело зловеще: бетонные коробки тиров, мишени в человеческий рост и запах жженого пороха, который въелся здесь в каждый камень. Хозяин сидел на раскладном стуле в тени навеса, попивая кофе из термоса. Рядом с ним стоял человек в тактической экипировке — инструктор с глазами мертвой рыбы. — Начнем с базы, — Хозяин лениво кивнул в сторону длинного черного кейса. — Покажи, на что ты способен. Конхо подошел к столу. В кейсе лежала снайперская винтовка — хищная, матово-черная, с оптикой, которая стоила целое состояние. Пальцы парня привычно потянулись к металлу, но в этот раз он не чувствовал азарта. Только тяжесть. Холодную, мертвую тяжесть. Инструктор начал гонять его без пощады. — Локти шире. Дыхание на полувыдохе. Ты дергаешь спуск, Конхо. Ты не на улице с баллончиком, здесь пуля летит туда, куда ты ей прикажешь, а не куда бог пошлет. Конхо стрелял. Снова и снова. Отдача била в плечо — то самое, простреленное, — заставляя зубы сжиматься до скрипа. Каждый выстрел отдавался в ушах колокольным звоном. Инструктор правил его стойку, грубо пиная по ногам, чтобы он стоял устойчивее, поправлял положение головы. Затем перешли к ближнему бою. — Нож — это продолжение руки. Не нужно махать им как саблей. Один удар — один труп. Сюда, под подбородок. Или сюда, между четвертым и пятым ребром, чтобы достать сердце. Конхо смотрел на манекен, изрезанный сотнями других «учеников», и видел на его месте Пака. Видел Хозяина. Но чаще всего он видел Сонхёна. Ему становилось тошно от мысли, что его руки теперь методично обучают искусству убивать. Через четыре часа тренировки Конхо стоял тяжело дыша, его руки мелко дрожали от напряжения, а футболка прилипла к спине. Хозяин поднялся со своего места и подошел к нему. Он взял винтовку из рук Конхо, внимательно осмотрел её, а затем перевел взгляд на парня. В его скучающих глазах впервые мелькнуло что-то похожее на одобрение. — У тебя потрясающая мелкая моторика, Конхо. Твои руки не дрожат даже тогда, когда ты на грани обморока. Он положил руку на плечо Конхо, и тот инстинктивно дернулся, но Хозяин лишь крепче сжал пальцы. — Послушай меня внимательно. Мне не нужен хакер, который сидит в подвале. Мне нужен инструмент, который устраняет проблемы еще до того, как они появятся. С этого дня ты — наш личный снайпер. Твоя работа — смотреть в прицел и нажимать на курок, когда я укажу на цель. Конхо поднял на него взгляд, полный немого ужаса. — Я не убийца. Хозяин коротко рассмеялся, и этот смех был холоднее горного ветра. — Ты стал им в тот момент, когда Джеймс взял деньги. Ты — моя собственность, Конхо. А моя собственность делает то, для чего её купили. Завтра мы проверим, сможешь ли ты выстрелить не в кусок пластика, а в живую плоть. Помни: от каждого твоего попадания зависит, проснется ли завтра Сонхён. Слова ударили больнее пули. Конхо посмотрел на свои ладони, испачканные оружейным маслом. Клетка стала еще меньше. Теперь у нее были не только стеклянные стены, но и перекрестие оптического прицела, за которым он был заперт. Дорога обратно в небоскреб прошла в густом, липком тумане. Конхо сидел на заднем сиденье тонированного авто, глядя на свои руки. Они всё еще помнили тяжесть винтовки, холод спускового крючка и тошнотворную точность, с которой он всаживал пулю за пулей в центр мишени. Когда он переступил порог своих апартаментов, тишина ударила его по ушам сильнее, чем грохот выстрелов на полигоне. Конхо на неслушающихся ногах дошел до панорамного окна. Огни Сеула внизу переливались, как россыпь фальшивых бриллиантов, но для него этот город перестал существовать. Он медленно опустился на пол, прямо на дорогой ворсистый ковер, и обхватил себя руками за плечи. Новая черная футболка была мягкой, почти невесомой, но она жгла ему кожу. Каждая клетка его тела кричала о нехватке другой ткани — грубой кожи куртки Сонхёна, растянутого хлопка его футболок, которые пахли табаком, дождем и настоящей жизнью. Мысли о Сонхёне ворвались в голову, как раскаленный свинец. Конхо зажмурился, пытаясь вызвать в памяти его лицо, но вместо этого перед глазами вставала только та последняя сцена у лимузина: Сонхён, которого держат под прицелом, и его отчаянный, надрывный крик, который оборвался, когда захлопнулась дверь. — Сонхён-а... — прошептал Конхо, и его собственный голос показался ему чужим, мертвым. Это убивало его медленнее и мучительнее, чем любая пуля. Самым страшным была не разлука, а эта внезапная, абсолютная глухота. Раньше, даже когда они были в разных комнатах или на разных концах порта, Конхо всегда слышал его: хриплое ворчание, тяжелые шаги, мерный ритм дыхания во сне. Голос Сонхёна был его якорем, его единственным доказательством того, что он не один в этом дерьме. А теперь — ничего. Только гул вентиляции и шелест собственных мыслей. Конхо готов был отдать всё — свою ловкость, свою жизнь, свою душу — просто чтобы услышать хотя бы одно ругательство из уст Сонхёна. Чтобы тот снова назвал его «мелким ублюдком» или приказал завалить рот. Даже ярость Сонхёна сейчас казалась Конхо раем по сравнению с этой стерильной, пустой тишиной. Он прижался лбом к стеклу, чувствуя, как внутри всё вымерзает. Без голоса Сонхёна он начал терять связь с самим собой. Кто он такой, если его никто не одергивает? Кто он такой, если некому прикрыть его спину? Конхо вытащил из кармана ту самую дешевую зажигалку Сонхёна. Он чиркнул колесиком, и маленький дрожащий огонек отразился в стекле. Это было единственное живое пламя во всем этом мертвом небоскребе. — Ты слышишь меня? — беззвучно спросил он, глядя на огонек.