Твоя цепь

Через три дня Джеймс бросил их на новый объект. Это был обычный складской терминал, работа, которую раньше они щелкали как орешки. Но в этот раз всё пошло к черту с первых же секунд. Сонхён и Мартин стояли в узком техническом коридоре, прижавшись к холодным стенам. В воздухе висело тяжелое, вязкое напряжение. Раньше здесь, между ними, всегда мелькала серая тень Конхо — он проскальзывал под лучами датчиков, взлетал на балки, отпускал дурацкие шутки в гарнитуру, и это необъяснимым образом разряжало обстановку. Сейчас же тишина в наушниках давила на перепонки, как толща воды. — Мартин, отключай вторую зону, — хрипло бросил Сонхён. Его голос был лишен привычной уверенности. — Я... я пытаюсь, — Мартин лихорадочно стучал по клавишам планшета. Его пальцы, всегда такие быстрые, сегодня заметно дрожали. — Шифр сложнее, чем я думал. Конхо бы уже вскрыл его вручную через обходную панель под потолком, но я не могу до нее дотянуться! Сонхён посмотрел наверх. Высота — четыре метра. Конхо взлетел бы туда за секунду, зацепившись за ржавую трубу. Сонхён просто обрушил бы всю конструкцию. Они оба это понимали. — Черт с ней, обходи программно! — рявкнул Сонхён, выглядывая за угол. В этот момент за углом послышались тяжелые шаги патруля. Сонхён инстинктивно потянулся к ножу, но внутри него что-то надломилось. Вместо того чтобы действовать на опережение, он на секунду замер, ожидая, что сейчас слева раздастся свист Конхо, отвлекающий охрану. Этого свиста не было. — Они идут сюда! — прошипел Мартин, вжимаясь в стену. — Уходим! — Сонхён схватил Мартина за шиворот, буквально втискивая его в узкую нишу за мусорным контейнером. Охранники прошли в паре сантиметров от них. Свет их фонарей скользнул по волосам Мартина, и тот задержал дыхание так сильно, что лицо пошло красными пятнами. Сонхён чувствовал, как его собственное сердце колотит в ребра, как бешеное. И это было не от страха перед охраной — это был страх от осознания собственного бессилия. Они провалились. Они не смогли даже дойти до серверной. Без Конхо они потеряли свою гибкость, свои «пальцы». Команда превратилась в тяжелый, неповоротливый танк без наводчика. Когда они, едва не попавшись на камерах при отходе, позорно перемахнули через забор и рухнули в фургон, Мартин просто закрыл лицо руками. — Мы чуть не сдохли, Сонхён, — его голос сорвался. — Мы просто... мы не тянем. Без него вся эта чертова схема не работает. Я не могу одновременно ломать и лезть в вентиляцию. А ты не можешь быть невидимкой! Сонхён ударил кулаком в обшивку фургона, оставив на металле глубокую вмятину. Костяшки разбились в кровь, но он не почувствовал боли. — Я знаю, — выдохнул он, и в этом признании было столько горечи, что Мартин вздрогнул.  Отсутствие Конхо действовало на них как медленный яд. Сонхён стал медлительным, потому что подсознательно ждал прикрытия, которого больше не было. Мартин терял концентрацию, потому что привык, что за его спиной всегда есть кто-то, кто вовремя дернет за кабель или толкнет в плечо. Они сидели в темноте фургона, два сломленных профессионала, и оба знали: сегодня их не поймали только чудом. Но чудо не случается дважды. — Джеймс нас прикончит за этот провал, — тихо сказал Мартин. — Мне уже всё равно, — отозвался Сонхён, глядя на свои окровавленные руки. Он подтянул колени к самому подбородку, обхватил их мощными руками и уткнулся лицом в сбитые костяшки. В этой позе он выглядел как раненый зверь, который пытается спрятать рану, которую невозможно зашить. Перед глазами, как назло, всплывали самые дурацкие моменты. Как Конхо вечно путал провода и смеялся над этим. Как он тырил еду из тарелки Сонхёна, зная, что тот только притворно разозлится. Как он засыпал прямо на ходу, прислонившись к его плечу, доверяя ему свою жизнь абсолютно и безвозвратно. Сонхён зажмурился до боли. Каждое воспоминание теперь было как удар под дых. Он чувствовал себя предателем не потому, что не спас его — против лазерных прицелов не попрешь — а потому, что он всё еще дышит, ест и даже пытается выполнять какие-то задания, пока Конхо, возможно, проходит через ад. Одежда Конхо, которую Сонхён так и не снял, теперь казалась колючей проволокой. Она всё еще хранила тот самый запах, но теперь к нему примешивался запах позора их сегодняшнего провала. — Я даже не смог защитить Мартина сегодня толком. Я ждал, что ты выпрыгнешь из тени и всё исправишь. Я до сих пор жду... Мартин, сидевший напротив, видел, как вздрагивают широкие плечи Сонхёна. Это было страшнее любого взрыва. Сонхён был их фундаментом, их сталью, но сейчас этот фундамент крошился в пыль. — Сонхён-а, — тихо позвал Мартин, протягивая руку, но тут же отдернул её. Он понимал, что сейчас никакие слова не помогут. А Сонхён продолжал сидеть, сжавшись в комок. Он представлял, как Конхо сейчас сидит в такой же темноте, один, среди чужих людей, и, возможно, тоже думает о них. Или, что еще страшнее, думает, что они его бросили. Эта мысль жгла сердце Сонхёна сильнее, чем раскаленное клеймо. В его мире солнце погасло в тот момент, когда закрылась дверь белого лимузина, и теперь он просто существовал в вечных сумерках, пытаясь вспомнить звук голоса, который заставлял его сердце биться быстрее. Когда тяжелая дверь со скрежетом открылась, Мартин и Сонхён ожидали чего угодно: криков, угроз, пущенного в голову стакана или ледяного бешенства. Но в гостиной их встретила только вязкая, душная тишина. Джеймс сидел в кресле, освещенный только бледным светом. На нем была всё та же старая кофта, очки сползли на кончик носа, а в руках он вертел нераспечатанную пачку сигарет. Он выглядел не как «правая рука» большого босса, а как человек, который медленно тонет в болоте и уже перестал барахтаться. Он поднял глаза на вошедших. Взгляд Сонхёна, тяжелый и обещающий расправу, столкнулся с его взглядом — и Джеймс даже не моргнул. Ему было не страшно. Ему было никак. — Пак в курсе, — негромко сказал Джеймс. Его голос был странно бесцветным, лишенным той привычной властности, которая раньше так раздражала. — Он зол. Сказал, что если следующий выход будет таким же... «непродуктивным», он лично займется вашей переподготовкой. Мартин нервно дернул плечом, ожидая продолжения — тирады о том, какие они никчемные, или напоминания о том, сколько денег они теряют. Но Джеймс замолчал. Он просто смотрел на окровавленные кулаки Сонхёна и на то, как тот судорожно сжимает край футболки Конхо. — И это всё? — прохрипел Сонхён, делая шаг к нему. — Ты не хочешь почитать нам нотации о профессионализме, «старший брат»? Джеймс медленно выдохнул и наконец убрал сигареты в карман. Он встал, и Сонхён заметил, как сильно он осунулся за эти дни. Чувство вины буквально пожирало его изнутри, превращая статного манипулятора в тень самого себя. — А смысл? — Джеймс подошел к ним, но остановился на безопасном расстоянии, словно боялся осквернить их своей близостью. — Я знаю, почему вы провалились. И вы знаете. Он на мгновение замялся, его кадык дернулся. — Идите отдыхать. Пак завтра пришлет отчет по следующему объекту. Я постараюсь выбить для вас больше времени на подготовку. Он развернулся, чтобы уйти в свою комнату, но у самой двери остановился. — Сонхён, — позвал он, не оборачиваясь. — В ящике на кухне... там лежат медикаменты и новые бинты. Джухун просил передать. Займись руками. Нам не нужно, чтобы ты заразился какой-нибудь дрянью. Джеймс ушел, тихо закрыв за собой дверь. В этой его новой тишине было что-то гораздо более жуткое, чем в его прежних криках. Он больше не пытался казаться сильным. Он просто гнил от осознания того, что цена его «выживания» оказалась слишком высокой, и теперь он заперт в этой золотой клетке вместе с теми, чьи жизни он разрушил. Мартин посмотрел на Сонхёна. Тот всё так же стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь Джеймса. — Он даже не наорал, — прошептал Мартин. — Он как будто... уже похоронил нас всех. Сонхён ничего не ответил. Он прошел на кухню, нашел те самые бинты, но вместо того, чтобы перевязывать руки, просто сел на пол, привалившись спиной к холодильнику. *** Ночь в небоскребе была мертвой. Здесь не было слышно звуков города — ни воя сирен, ни шума проезжающих байков. Только едва уловимый, сводящий с ума гул системы кондиционирования. Конхо лежал в своей огромной кровати, и она казалась ему бескрайним ледяным полем. Простыни из египетского хлопка были слишком скользкими, слишком холодными. Он ворочался уже третий час, сбивая одеяло в ком, пытаясь найти хоть одно удобное положение, но его тело отказывалось расслабляться. Он перевернулся на бок, подтянув колени к груди, и уткнулся лицом в подушку, но тут же отпрянул. Она пахла кондиционером для белья и свежестью. В ней не было жизни. В ней не было Сонхёна. В какой-то момент плотина внутри него окончательно рухнула. Конхо судорожно вздохнул, и этот звук превратился в ломаный, захлебывающийся всхлип. Он сел на кровати, с силой запустив пальцы в свои волосы, путая их и оттягивая назад так сильно, что кожа головы начала гореть. Ему нужно было перебить внутреннюю боль физической. — Пожалуйста... — прохрипел он в пустоту, и слезы, горячие и злые, хлынули из глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках. — Пожалуйста, хватит. Он плакал навзрыд, как никогда не позволял себе. Здесь он был просто сломленным ребенком, у которого отняли всё, что составляло его смысл. Он раскачивался взад-вперед, продолжая сжимать кулаки в волосах, словно пытался вырвать из головы мысли о том, как Сонхён сейчас сидит на их кухне один. Ему казалось, что он сходит с ума от этой стерильности. Он ненавидел эти стены, ненавидел эту дорогую одежду, ненавидел Хозяина и больше всего — самого себя. За то, что не смог бороться. За то, что его так легко купили, использовав его любовь к парням как рычаг. — Сонхён-а... — его голос сорвался на шепот, полный такого отчаяния, что, казалось, само стекло панорамных окон должно было треснуть. Конхо уткнулся лбом в колени, содрогаясь от рыданий. Его пальцы всё еще были запутаны в волосах, удерживая его в этой реальности, где он теперь — личный снайпер дьявола. В эту ночь он окончательно понял: можно запереть человека в самом красивом месте на свете, но если там нет тех, кого он любит, это место всегда будет для него камерой пыток. Он повалился на бок, зарываясь лицом в подушку, сминая её под собой, словно надеялся, что если надавить сильнее, он провалится сквозь этот дорогущий матрас и окажется в их сыром подвале. В голове Конхо, как заевшая пленка, крутились воспоминания о том, как Сонхён заставлял его тренироваться, как грубо, но бережно перевязывал ему царапины, как его тяжелая ладонь опускалась на затылок в редкие моменты тишины. Сонхён был для него всем: домом, законом, единственной правдой. А теперь между ними были десятки этажей из стекла и бетона, и сотни вооруженных людей. Конхо представлял, как Сонхён сейчас лежит на их кровати. Он знал — Сонхён не спит. Он видел его пустой взгляд, чувствовал его ярость, которая теперь, наверное, медленно превращалась в такое же удушающее отчаяние. Конхо представил, как Сонхён втягивает носом воздух, пытаясь найти его след, и эта картина была настолько невыносимой, что он с силой прикусил губу, чувствуя вкус крови. «Ты ведь ждешь меня? — думал он, судорожно сжимая в кулаке наволочку. — Ты ведь не веришь, что я просто ушел?» Ему казалось, что если он закроет глаза достаточно крепко, то услышит этот низкий, ворчливый голос. Но вместо голоса Сонхёна в ушах стоял только гул кондиционера, напоминающий, что он здесь один. Совсем один. Он чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку. Его всегда защищала спина Сонхёна, а теперь он был голым под прицелом судьбы. Каждое движение, каждый вдох здесь, в этой роскоши, казались ему актом предательства. Сон накрыл его как тяжелый, мокрый брезент. Это было погружением в липкий, черно-белый кошмар, где реальность переплелась с его самыми потаенными страхами. Конхо снилось, что он снова на том самом полигоне. Только вместо манекенов на поле стояли люди в серых робах, и их лица были закрыты черными мешками. Он лежал на бетонной вышке, его палец лежал на спусковом крючке винтовки. Прицел был холодным, его перекрестие дрожало, выхватывая одну цель за другой. — Стреляй, — шептал голос Хозяина прямо ему в ухо, холодный, как лед. — Один выстрел — одна минута их жизни. Конхо во сне плакал, его руки ходили ходуном, но тело не слушалось. Он нажал на курок. Грохот выстрела разорвал тишину, и человек в поле упал, как подкошенный. Мешок слетел с его головы. Это был Мартин. Его глаза были широко открыты, а на лбу расплывалось красное пятно. — Нет! — закричал Конхо, но из горла вырвался лишь сухой хрип. — Еще раз, — приказал голос. Следующий выстрел — и на землю осел Джухун.  Конхо пытался отбросить винтовку, пытался вскочить, но его ноги были прикованы к бетону стальными цепями. В прицеле осталась последняя фигура. Она стояла спиной к нему, в знакомой до боли кожаной куртке. Сонхён. Он не пытался бежать, не прятался. Он просто стоял, глядя на закатное солнце, которое во сне было цвета запекшейся крови. Конхо боролся с собой, он кусал губы до крови, пытаясь увести ствол в сторону, но чьи-то невидимые руки накрыли его ладони, прижимая приклад к плечу. — Если не убьешь его ты, это сделаю я, — прошептал Хозяин. — Но тогда он будет мучиться. Сделай это быстро. Из любви. Сонхён медленно начал поворачиваться. Конхо видел его профиль, его нахмуренные брови, его губы, которые беззвучно произнесли: «Стреляй, мелкий. Я прощаю». Палец нажал на спуск. В момент выстрела Конхо почувствовал, как пуля проходит сквозь его собственное сердце. Сонхён дернулся и начал падать, но вместо того, чтобы коснуться земли, он просто рассыпался на тысячи осколков черного стекла. Конхо подскочил на кровати с диким, сдавленным криком, который застрял в легких. Его грудь ходила ходуном, всё тело было залито холодным потом, а футболка прилипла к спине. В комнате было темно и по-прежнему мертвенно тихо. Он судорожно ощупал свои руки, плечи, лицо. Он был жив. Он был в небоскребе. Но вкус крови во рту и ощущение отдачи в плечо были настолько реальными, что он еще долго не мог разомкнуть пальцы, вцепившиеся в одеяло. Он сидел в этой звенящей пустоте, и его била крупная, неуправляемая дрожь. Зубы выбивали дробь, а пальцы, всё еще сведенные судорогой, так сильно впились в одеяло, что суставы побелели. Конхо казалось, что если он отпустит ткань, то просто провалится обратно в тот кошмар, где руки Сонхёна превращаются в стеклянное крошево. Он коснулся лицом подушки и тут же отпрянул — она была насквозь мокрой от слез, холодная и липкая. Осознание того, что он рыдал во сне, унижало его, но страх был сильнее гордости. Конхо широко открыл глаза, вглядываясь в стерильную темноту апартаментов. Он боялся даже моргнуть. Стоило векам сомкнуться хотя бы на мгновение, как перед внутренним взором вспыхивало перекрестие прицела и знакомая кожаная куртка в объективе. Темнота комнаты казалась ему живой, она давила на грудь, выкачивая воздух из легких. — Нет, нет, нет... — шептал он, кусая губы, чтобы чувствовать хоть какую-то реальную боль, кроме той, что разрывала его изнутри. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, но холод шел не снаружи, а из самой глубины костей. Это был холод одиночества и предчувствия. Ему казалось, что этот сон — не просто игра воображения, а репетиция. Что Хозяин медленно, слой за слоем, снимает с него человеческую кожу, чтобы оставить только нервы и инстинкт убийцы. Конхо сполз с кровати на пол, потому что матрас казался слишком мягким и зыбучим. Он прижался спиной к холодной стене, подтянул колени к подбородку и уставился в одну точку на стене. Он решил, что больше не уснет. Никогда. Лучше сходить с ума от бессонницы, чем еще раз увидеть, как Сонхён рассыпается на осколки по его вине. Каждый шорох системы вентиляции заставлял его вздрагивать. В этой роскошной тюрьме он чувствовал себя загнанным зверьком, который знает, что охотник уже близко. — Сонхён-а, пожалуйста... — его голос был едва слышным хрипом. — Приди и забери меня... Он сидел на полу, обхватив голову руками, и ждал рассвета как помилования, хотя знал, что утро принесет только новые задания, новые винтовки и новые приказы дьявола, которому он теперь принадлежал. Усталость оказалась сильнее страха. Ближе к пяти утра Конхо всё же провалился в тяжелое, беспамятное забытье — всего на тридцать минут. Это не был сон, скорее короткое замыкание измученного мозга. Когда в шесть утра сработал автоматический свет, Конхо подскочил на полу, озираясь дикими глазами, но кошмар больше не возвращался. Осталась только свинцовая тяжесть в затылке. Он заставил себя встать. Умылся ледяной водой, долго глядя на свое бледное отражение с покрасневшими глазами. Он выглядел паршиво: осунувшееся лицо, тени под глазами, покусанные губы. Но внутри что-то зачерствело. Шок прошел, оставив после себя тупую, холодную решимость. Чтобы защитить парней, он должен стать тем, кем его хотят видеть. Через час он уже сидел в машине. Его привезли на крышу недостроенного торгового центра. Ветер здесь гулял злой, пронзительный. На парапете уже стояла знакомая винтовка на сошках. Хозяин стоял рядом, заложив руки в карманы дорогого пальто. — Цель появится через пять минут на парковке напротив. Это информатор, который слишком много болтает. Убери его, когда он выйдет из машины. Конхо молча лег на бетон. Он прильнул к оптике. Пальцы привычно легли на цевье. Он не был невинным ребенком. В порту, в бандах, в стычках ему приходилось пускать кровь. Он ломал кости, резал ножом, видел, как люди хрипят в грязи под его ударами. Жестокость была его воздухом с детства. Но это... это было другое. В драке был азарт, был пот, был шанс выжить у обоих. Здесь же он был богом смерти, смотрящим через перекрестие на ничего не подозревающую жертву. В прицеле появилась серебристая машина. Из нее вышел мужчина в обычном костюме. Он что-то проверял в телефоне, поправлял галстук. Обычный человек. У него, наверное, была семья, планы на вечер, любимая кружка. У Конхо на мгновение дрогнул палец. Перед глазами всплыл Сонхён, рассыпающийся на осколки. Конхо задержал дыхание. Мир вокруг замер. Сердце сделало один тяжелый удар и затихло. Хлопок. Винтовка больно толкнула в плечо. В оптике он увидел, как голова мужчины дернулась, и он рухнул на асфальт, как тряпичная кукла. Красное пятно быстро растекалось по серому бетону. Конхо не отвел взгляда. Он смотрел в прицел еще несколько секунд, фиксируя смерть. Внутри него ничего не взорвалось. Не было ни крика, ни слез. Было только странное, жуткое онемение. Часть Конхо — та самая, что рисовала граффити и смеялась над шутками Мартина — умерла в этот момент вместе с тем человеком на парковке. — Чисто, — холодно произнес он, отстраняясь от винтовки. Хозяин удовлетворенно кивнул, даже не глядя вниз. — Великолепно. Ты учишься быстрее, чем я ожидал. Возвращаемся. Завтра у тебя будет выходной... заслужил. Конхо встал, механически разобрал винтовку и уложил её в кейс. Его руки больше не дрожали. Они были холодными, как металл оружия, которое он только что держал. Он убил. И самое страшное было не в том, что он это сделал, а в том, как легко это оказалось.