Твоя цепь

На складе все шло по плану, но Конхо, наблюдая через прицел, первым заметил то, что пропустили остальные. В тени за углом ангара, куда группа «Золотой Цепи» как раз направлялась, мелькнул ствол. Засада. Чужаки, о которых Джеймс не знал. Конхо почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Если он промолчит — их расстреляют в упор. Если выстрелит — выдаст свою позицию. — Твоя зона — левый фланг, — напомнил голос Хозяина в наушнике. — Жди приказа. Конхо не стал ждать. Он видел, как Сонхён, опустив голову и по привычке проверяя затвор, делает шаг прямо в ловушку. Палец Конхо плавно нажал на спуск. Хлопок. Тяжелая пуля с сухим металлическим звоном выбила искры из бетонной балки прямо над головой затаившегося стрелка противника, а затем вторая, выпущенная через долю секунды, прошила засадившегося наемника. Внизу, на пустой площадке, звук выстрела отозвался резким эхом. Сонхён мгновенно упал на одно колено, вскидывая пистолет. Джеймс и Мина разошлись в стороны, занимая позиции. — Снайпер. — выкрикнул Мартин в общую рацию, его голос сорвался на панику.  Сонхён замер, прислушиваясь. Он знал сотни видов оружия, он слышал тысячи выстрелов, но этот ритм, два быстрых, почти сливающихся выстрела, второй чуть тише первого из-за угла отдачи. — Это не по нам, — хрипло бросил Сонхён, глядя на корчащегося в тени врага, которого только что достала пуля с небес. — Кто это, черт возьми? Пак прислал подкрепление? Джеймс стоял неподвижно, глядя на крышу торгового центра. Он единственный не дернулся, когда раздались выстрелы. В его глазах, скрытых за стеклами очков, мелькнуло что-то, похожее на горькое узнавание. — Спокойно, — отрезал Джеймс, и его голос в рации прозвучал неестественно ровно. — Это прикрытие. Работаем дальше. — Какое прикрытие, Джеймс?! — Сонхён почти рычал, вжимаясь в стену фургона. — Кто там сидит? — Это Конхо, — негромко сказал Джеймс. На мгновение в канале связи повисла мертвая тишина. Сонхён застыл, медленно опуская оружие. Его лицо, до этого напряженное до предела, вдруг стало мертвенно-бледным. — Что? — прошептал он, задирая голову вверх, пытаясь рассмотреть хоть что-то на сером фоне неба и бетона. — Ты врешь. Его здесь нет. — Конхо на позиции, — повторил Джеймс, и в его голосе прорезалась сталь. — Не оборачивайся, Сонхён. Не подставляйся под камеры. Он делает свою работу. Делай свою. Сонхён стоял, тяжело дыша. Он чувствовал, как по коже бегут мурашки. Невидимый, недосягаемый, Конхо сейчас смотрел на него через перекрестие прицела. Это было безумие, это была пытка — знать, что он там, в нескольких сотнях метров, и не иметь возможности просто коснуться его руки. А на крыше Конхо прижался лбом к холодному металлу винтовки. Его пальцы дрожали. Он видел через оптику, как Сонхён замер, как его плечи мелко затряслись. «Я вижу тебя, Сонхён-а», — подумал Конхо, сглатывая горькие слезы. Он снова прильнул к прицелу, выискивая следующую цель. Теперь он стрелял не по приказу Хозяина. Он стрелял за свою семью.  Конхо работал как в трансе. С засадой на левом фланге было покончено. Парень мягко перевел ствол правее, сканируя крыши соседних складов. — Еще двое. Сектор четыре, — сухо бросил он в рацию Хозяину. Хлопок. Еще один. Внизу, в густых тенях порта, группа двигалась теперь с уверенностью. Сонхён работал как зверь, сорвавшийся с цепи. Зная, что сверху его страхует Конхо, он перестал оглядываться. Он шел напролом. Мина, двигаясь параллельно Сонхёну, только успевала замечать, как цели, которые она собиралась устранить, оседали на землю с аккуратными отверстиями в плечах или коленях еще до того, как она успевала вскинуть пистолет. Конхо не убивал их — он методично выводил их из строя, оставляя право последнего слова своей старой команде. Джеймс, стоя у фургона и слушая сухие доклады в наушнике, видел на мониторе тепловизора, как чисто работает снайпер. Это была ювелирная работа. Конхо умудрялся стрелять в узкие щели между контейнерами, предугадывать рикошеты и держать под контролем сразу три направления. — Невероятно, — прошептал Мартин, наблюдая за логами системы с планшета в фургоне. — Он перекрывает все слепые зоны. Джеймс, он... он как будто везде одновременно. Наконец, когда последний нападавший скрылся в темноте, а основной товар был загружен, наступила оглушительная тишина. Группа замерла у машин. Сонхён стоял посреди площадки, тяжело дыша. Его лицо было забрызгано чужой кровью, куртка разорвана, но взгляд был прикован к крыше торгового центра. Он знал, что Конхо всё еще там. Что он смотрит на него прямо сейчас. — Работа окончена, — раздался в эфире голос Джеймса. — Всем в машину. Конхо на крыше медленно отстранился от прицела. Плечо ныло от отдачи, пальцы затекли, но внутри было странное, горькое удовлетворение. — Ты превзошел мои ожидания, — Хозяин подошел сзади и положил руку на плечо Конхо. — Ты доказал, что стоишь каждого цента. Собирайся. Конхо молча начал разбирать винтовку. Его движения были быстрыми и точными. Он видел внизу, как черный фургон медленно трогается с места. Сонхён в последний момент, перед тем как запрыгнуть внутрь, поднял руку и на секунду прижал ладонь к сердцу, глядя в сторону крыши. Конхо почувствовал, как по щеке скатилась одинокая слеза, исчезая в воротнике дорогой формы. *** Фургон «Золотой Цепи» въехал в подземный паркинг штаба в тяжелом, давящем молчании. Сонхён выскочил из машины первым, едва она затормозила — он даже не взглянул на остальных, его шаги гулко отдавались от бетонных стен, когда он скрылся в сторону своей комнаты. Мартин и Джухун, обменявшись короткими взглядами, тоже поспешили уйти, стараясь раствориться в тенях коридоров. Джеймс заглушил мотор. В салоне воцарилась стерильная тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием остывающего двигателя. Мина сидела на пассажирском сиденье, не шевелясь. Её профиль в свете аварийных ламп паркинга казался высеченным из мрамора. — Хорошая работа, — коротко бросил Джеймс, не поворачивая головы. — Пак будет доволен отчетом. Мина едва заметно усмехнулась. Она медленно потянулась, и звук её кожаной куртки в тишине прозвучал как предупреждение. — Пак всегда доволен, когда за него всё делают другие, — ответила она своим низким, ровным голосом. — Сонхён сегодня едва не подставился. Если бы не Конхо... Джеймс резко сжал пальцы на руле, так что кожа перчаток скрипнула. — Иди отдыхать, Мина. Завтра в девять разбор полетов. Она молча вышла из машины. Джеймс просидел в фургоне еще десять минут, глядя в одну точку на стене, прежде чем выйти и направиться к себе. Прошло два часа. В штабе было тихо, но эта тишина была обманчивой — за каждой дверью пульсировала своя боль. Джеймс снял очки, и без них его лицо выглядело непривычно уязвимым. Он слышал, как открылась дверь, но не обернулся. Он знал этот шаг — легкий, почти кошачий. Мина вошла без стука. На ней уже не было формы — только простая черная майка и свободные брюки. Она подошла сзади, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — Ты не спишь, — это не был вопрос. — Слишком много шума в голове, — ответил Джеймс, продолжая смотреть на огни города. — Слишком много переменных, которые я больше не контролирую. Мина сделала шаг вперед. Её ладонь, холодная и тонкая, медленно легла на его плечо, накрывая ткань черного худи. Джеймс не вздрогнул, но его челюсть заметно напряглась. — Ты контролируешь главное, — тихо сказала она, и её голос прозвучал прямо у его уха. — Ты контролируешь результат. Остальное — просто побочные эффекты. Она медленно провела рукой по его лопатке, ощущая, как под тканью перекатываются напряженные мышцы. Джеймс наконец обернулся. В полумраке комнаты их взгляды встретились — холодный, расчетливый блеск Джеймса и непроницаемая, темная глубина глаз Мины. Он перехватил её руку у своего плеча. Его хватка была крепкой, почти болезненной, но Мина даже не поморщилась. Наоборот, она подалась вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Зачем ты здесь? — спросил он хрипло. — Чтобы напомнить тебе, что ты не один в этом дерьме, — прошептала она.  Мина потянулась к его лицу, её пальцы коснулись его скулы, прослеживая линию челюсти. Джеймс закрыл глаза на секунду, позволяя себе этот короткий миг слабости. Он чувствовал запах её духов — горький, с нотками металла и цитруса. Джеймс медленно открыл глаза. В их глубине всё еще читалась та самая свинцовая усталость, но рука, до этого неподвижно лежавшая на подоконнике, скользнула вниз. Он обхватил Мину за талию, притягивая к себе почти мягко, без того привычного напряжения, которое обычно разделяло их как колючая проволока. Он наклонился и коснулся её губ. Это был спокойный, даже будничный поцелуй — так целуют кого-то, кто давно стал частью твоей рутины, чье присутствие не вызывает трепета, но ощущается как необходимая константа. В этом жесте было что-то пугающе домашнее, неуместное для стен этого холодного штаба. Мина на секунду опешила. Её пальцы, замершие на его скуле, дрогнули. Этот «обычный» поцелуй выбил почву у неё из-под ног. Её дыхание сбилось, и она невольно чуть отстранилась, всматриваясь в его лицо, пытаясь найти там подвох. — Ты... — начала она, но голос подвел её. Джеймс не дал ей договорить. Его хватка на её талии мгновенно ужесточилась, пальцы впились в ткань майки, уничтожая ту обманчивую мягкость, что была секунду назад. Он снова накрыл её рот своим, но на этот раз поцелуй был глубоким, жадным, полным той самой горечи, которой они оба были пропитаны. Он целовал её так, словно пытался выкачать из неё тот холод, который помогал ей выживать, или, наоборот, заразить её своим собственным отчаянием. Мина почувствовала вкус металла — то ли от его губ, то ли это была просто фантомная память о пулях и ножах, — и ответила с той же неистовостью, закидывая руки ему за шею. В этом поцелуе не было нежности, только яростное подтверждение того, что они всё еще из плоти и крови. Джеймс прижал её к себе так сильно, что она почувствовала ритм его сердца — быстрый, неровный, живой. Джеймс отстранился первым, но не выпустил её из рук. Его ладони всё еще сжимали её талию, и он чувствовал, как через тонкую ткань майки передается жар её тела. В голове, обычно работающей как идеально настроенный сервер, произошел системный сбой. Он смотрел на Мину и понимал что влип. Это не было похоже на те розовые сопли из дорам, в этом не было ни капли влюбленности, нежности или планов на «долго и счастливо». То, что он чувствовал, было куда темнее и опаснее. Это была тяга одного к другому. Джеймс осознал, что хочет этого — вот так стоять в темноте, чувствовать запах горького цитруса и металла, и целовать её до тех пор, пока из головы не выветрятся все графики поставок и угрозы Пака. Ему хотелось, чтобы этот поцелуй стал его новой «нормой». Не разовой акцией отчаяния, а чем-то повседневным, как утренняя чашка кофе или проверка оружия. Мина смотрела на него, и в её глазах, обычно непроницаемых, сейчас плескалось что-то похожее на узнавание. Она видела его насквозь — его страх потерять контроль, его одиночество, его фальшивую маску лидера. И то, что она не оттолкнула его, не съязвила, было для Джеймса самым мощным наркотиком. — Ты же понимаешь, что это ничего не меняет, — тихо сказала она, хотя её пальцы всё еще крепко сжимали ворот его худи. — Ничего, — эхом отозвался Джеймс, его голос был на октаву ниже обычного. — Кроме того, что теперь я знаю, какая ты на вкус. Он снова наклонился, на этот раз медленнее, почти лениво, касаясь губами уголка её рта. Он «пробовал» её осторожно, как будто закреплял материал. Внутри него билась одна четкая мысль: в этом проклятом мире, где всё продается и покупается, эта близость была единственной вещью, которую он украл лично для себя. И он не собирался её возвращать. Он понимал, что завтра они снова будут профессионалами. Снова будут холодными, расчетливыми тенями. Но теперь, глядя на неё, он будет знать, как её дыхание прерывается под его пальцами. И это знание делало его одновременно сильнее и бесконечно слабее. Джеймс прижал её к себе в последний раз, почти до хруста ребер, и выдохнул ей в шею: — Иди к себе. Пока я не решил, что отчеты могут подождать до утра. Мина едва заметно улыбнулась — одной стороной губ, так, как умела только она. Она отступила на шаг, поправляя майку, и, не говоря больше ни слова, вышла из комнаты. Джеймс остался стоять у окна. Его руки всё еще помнили изгиб её талии. Он влип. Серьезно и совершенно безнадежно. Но впервые за долгое время ему было на это плевать. *** Мартин сидел на полу, привалившись спиной к кровати. Перед ним стоял раскрытый ноутбук, но экран давно погас. Парень бессмысленно крутил в пальцах пустую зажигалку, слушая, как за дверью затихают шаги Джеймса. Тишина штаба всегда пугала его — она была слишком стерильной, в отличие от их старого подвала. Джухун вошел тихо, как и всегда. Он уже успел переодеться в свою любимую футболку, от которой пахло чистотой и едва уловимо — антисептиком. Увидев застывшую фигуру Мартина, он не стал задавать вопросов. Он знал этот взгляд — взгляд человека, который слишком долго пытался и просто устал. Джухун подошел и опустился на пол рядом. Он не сказал ни слова, просто мягко отобрал зажигалку у Мартина и отложил её в сторону. Его ладонь, обычно твердая и уверенная во время операций, легла Мартину на затылок. Мартин вздрогнул и наконец посмотрел на него. Его глаза казались огромными и полными какой-то детской растерянности. — Джу... я сегодня опять не смог войти в ту систему с первого раза. Если бы не Мина... — он запнулся, и его нижняя губа едва заметно дрогнула. — Я чувствую себя так, будто я их всех подвожу. Джухун вздохнул. Вместо того чтобы пускаться в логические объяснения, он просто потянул Мартина на себя, заставляя его голову лечь ему на плечо. Мартин тут же уткнулся носом в изгиб шеи врача, жадно вдыхая его запах — единственный запах в этом здании, который не ассоциировался со смертью. — Ты не должен быть Миной, — прошептал Джухун, медленно перебирая светлые пряди волос Мартина. Его пальцы двигались нежно, почти невесомо, успокаивая тот самый «оголенный провод» внутри парня. — Ты — наш Мартин. Ты — тот, кто заставляет нас смеяться, когда всё летит к чертям. Если ты сломаешься, в этой банде не останется ничего живого. Мартин судорожно выдохнул, и его руки крепко обхватили Джухуна за талию. Он прижался к нему так сильно, будто пытался спрятаться от всего мира за этой широкой спиной. Джухун в ответ прижался щекой к его макушке, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание Мартина. Это был их маленький ритуал выживания. В мире, где их считали инструментами, они напоминали друг другу, что они люди. Джухун медленно провел кончиками пальцев по шее Мартина, чувствуя его пульс, и это было для него важнее любого медицинского отчета. Мартин затаил дыхание, прижимаясь щекой к мягкой ткани футболки Джухуна. В этот момент мир за пределами комнаты — с его холодными приказами Джеймса, опасными вылазками и вечным страхом — перестал существовать. Остался только этот ровный, размеренный стук сердца под ухом. Джухун почувствовал, как напряжение окончательно покидает тело парня. Он чуть отстранился, но лишь для того, чтобы заглянуть Мартину в глаза. Его рука переместилась с затылка на щеку, большой палец мягко очертил контур губ. — Завтра будет новый день, — негромко произнес Джухун, и в его голосе прозвучала та редкая теплота, которую он берег только для этих стен. — И завтра ты снова будешь лучшим. Ты нужен мне. Мартин слабо улыбнулся. Эта улыбка уже не была той дерзкой маской, которую он носил перед остальными. Она была настоящей — хрупкой и немного грустной. Он накрыл ладонь Джухуна своей, прижимая её плотнее к лицу. — Иногда мне кажется, что я просто... набор нулей и единиц, — прошептал Мартин. — Что если я перестану взламывать системы, от меня ничего не останется. Джухун покачал головой. Он подался вперед и коснулся своим лбом лба Мартина, заставляя его сфокусироваться на моменте. — От тебя останется этот пульс, — Джухун снова нашел пальцами жилку на его шее. — От тебя останется этот взгляд. Ты — не твой код. Ты — тот, кто заставляет меня верить, что мы еще можем вернуться к свету. Мартин заснул удивительно быстро, убаюканный монотонным ритмом чужого дыхания. А Джухун еще долго лежал в темноте, глядя в потолок. Он знал, что их свобода — это иллюзия, а их дом — временная клетка. Но пока этот светлый парень спал в его руках, Джухун был готов превратить свою жизнь в щит, о который разобьется любая угроза. *** Темнота в комнате такая густая, что её, кажется, можно потрогать пальцами. Она липкая, как сеульский дождь, который всё ещё стоит у меня в ушах. Я лежу на спине, уставившись в потолок, и считаю. Не овец, не патроны. Я считаю секунды до того момента, когда закрою глаза и снова увижу его. Но сон не идет. Моё тело — как натянутая струна, которая вот-вот лопнет с противным звоном. Кожа до сих пор горит там, где её хлестали капли на улице, а в груди... в груди выжженная дыра размером с кулак Пака. Конхо. Это имя бьется у меня под коркой, как запертая птица. Сегодня там, на складах, я кожей чувствовал этот взгляд. Сначала я думал, что схожу с ума. Что мой мозг, отравленный одиночеством, просто выдумывает его присутствие, чтобы я не сдох прямо там, на бетоне. Но когда Джеймс сказал... Я сжимаю одеяло так, что трещат суставы. Он там. Он жив. Он смотрел на меня через стекло прицела. Мой мелкий, мой невозможный Конхо. Теперь он дорогой аксессуар в руках человека, которого я даже не знаю. Я переворачиваюсь на бок, зарываясь лицом в подушку. Она пахнет кондиционером для белья — стерильно, чужой жизнью. Это не тот запах. Мне нужен запах его дурацких красок, дешевого табака и той мятной жвачки, которую он постоянно жевал. Перед мысленным взором всплывает его улыбка — та самая, наглая, когда он опять воровал мои ключи. — Потерпи, — шепчу я в темноту. Голос кажется чужим, надтреснутым. — Слышишь? Потерпи ещё немного. Я не знаю, кому я это говорю: ему или себе. Чтобы не встать прямо сейчас, не выбить дверь и не начать крушить этот штаб, пока Джеймс не выложит координаты. Но я знаю, чем это кончится. Если я сорвусь, они его убьют. Он — заложник моей преданности, а я — заложник его таланта. Мы оба на крючке у системы, которая любит нас только тогда, когда мы убиваем. В соседней комнате тихо. Наверное, Джеймс спит. Или Мина. Или они вместе... Плевать. Пусть весь мир горит синим пламенем, пока мой палец на пульсе этого города ищет след Конхо. Я заставляю себя дышать медленно. Раз. Два. Три. Мысль о нем — единственное, что не дает мне сейчас выйти в коридор и выпустить обойму в стену. Она как тонкий лед: хрустит, прогибается, но пока держит. Я закрываю глаза, и в голове — как битая кинопленка. Кадры мелькают слишком быстро. Вот Конхо смеется, размазывая краску по щеке. Вот он злится, когда я забираю у него зажигалку. А вот — тишина. Я чувствую, как под ребрами ворочается что-то тяжелое и темное. Это не просто злость. Это голод. Я хочу сорвать этот гребаный город с петель, вытрясти из него каждого прихвостня Пака, пока не найду ту самую дверь, за которой держат моего мелкого. Но я лежу. Неподвижно, как труп. Потому что Конхо там, на крыше, не просто стрелял. Он спасал мне жизнь. — Твою мать... — я впиваюсь зубами в костяшки пальцев, чтобы не зарычать. Боль отрезвляет. Кровь на губах на вкус как металл — тот самый, из которого сделана его винтовка. Джеймс... этот ублюдок знал. Он знал, что Конхо там. Он смотрел на меня своими чертовыми очками и молчал, пока я медленно сходил с ума... Внутри меня закипает ледяная ненависть к нему, к Мине, к этому стерильному штабу. Они все — декорации. Временные союзники в войне, которую я веду в одиночку. Я представляю, как Конхо сидел там, наверху. Один. В этой своей новой, дорогой форме, которая наверняка жмет ему в плечах. Я вижу, как он прижимает палец к спусковому крючку и ловит мой силуэт в перекрестие. Не для того, чтобы убить. А чтобы обнять меня этим взглядом через линзу. От этой мысли сердце делает болезненный кувырок. Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают искры, но образ не исчезает. Напротив, он становится пугающе четким. Я вижу, как он там, на высоте тридцати метров над землей, борется с ветром. Представляю, как его пальцы — те самые, которыми он когда-то пытался заклеить мне пластырем царапину на щеке — теперь уверенно лежат на холодном металле. Ему страшно? Наверняка. Конхо всегда ненавидел высоту, он говорил, что мир сверху кажется ненастоящим, игрушечным. Но сегодня он смотрел на этот «игрушечный» мир и искал в нем меня. Обнимал меня взглядом через линзу... От этой мысли в груди разливается не тепло, а какая-то едкая, жгучая нежность, от которой хочется выть. Я почти чувствую физически это прикосновение — невидимый луч лазера, который скользит по моему плечу, по затылку, по спине. Это его способ сказать: «Я здесь, я не бросил». Его способ дотянуться до меня через километры бетона и предательства. Я представляю, как он закусывает губу — его старая привычка, когда он максимально сосредоточен. Как его дыхание замедляется, подстраиваясь под ритм выстрела. Конхо, который не выносил вида крови, теперь сам раздает смерть, чтобы я мог сделать еще один шаг по этой грязной земле. — Маленький дурак... — шепчу я, и мои пальцы сами собой сжимаются в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Я вижу его в этой новой форме — черной, жесткой, пахнущей чужим успехом и навязанной дисциплиной. Она не идет ему. Ему идут растянутые худи с пятнами акрила и старые кеды. Ему идет свобода, а не этот прицел. Но он выбрал это. Для меня. В темноте комнаты мне кажется, что я слышу его тихий смешок. Тот самый, за который я готов был отдать всё золото Пака. Если я сейчас протяну руку, я коснусь его волос... Но пальцы натыкаются лишь на холодный воздух и пустую подушку. Эта галлюцинация — мой единственный наркотик. Я впитываю этот воображаемый образ, запоминаю каждую черточку его лица, которую выхватил тогда. Теперь эта картинка выжжена у меня на сетчатке. Она — мой оберег и мой проклятый приговор. Я больше не злюсь на то, что он стал убийцей. Я злюсь на то, что мир заставил его стать таким, чтобы спасти меня. — Спи, — приказываю я себе, хотя сердце всё ещё колотится в рёбра, как пойманный зверь. — Спи. Тебе нужно проснуться и стать тем, кто его оттуда вытащит. Я сворачиваюсь на кровати, пытаясь сохранить этот призрачный запах мятной жвачки и надежды, который на мгновение заполнил комнату.