Твоя цепь

Джеймс смотрел на свои очки, оставленные на столе — без них мир окончательно потерял четкие контуры, превратившись в месиво из теней и неоновых бликов. Прикосновение Мины к щеке все еще обжигало, и этот фантомный жар был невыносим. Это было слишком человечно для того места, где они находились. Мина уже развернулась, собираясь бесшумно исчезнуть в коридоре, как делала это всегда, оставляя после себя лишь запах горькой полыни.  Джеймс среагировал быстрее, чем успел это осознать. Он резко подался вперед, перехватывая её тонкое, но крепкое запястье. Пальцы сомкнулись на её коже почти грубо, с той собственнической силой, которую он подавлял в себе неделями. Мина замерла, но не испугалась — она медленно повернула голову, и в её глазах мелькнул опасный, торжествующий блеск. Он рванул её на себя. Мина, не сопротивляясь, последовала за этим импульсом, и через секунду она уже оказалась у него на коленях. Джеймс обхватил её за талию, прижимая к себе так плотно, что чувствовал, как бешено бьется её сердце под тканью — или это было его собственное? Он не церемонился. Его ладонь впилась в её затылок, пальцы запутались в волосах, заставляя её запрокинуть голову так, что шея натянулась до предела. В его глазах, теперь лишенных защиты линз, полыхало что-то первобытное — смесь ярости на самого себя и дикого, голодного желания разрушить эту проклятую стену одиночества. Джеймс впился в её губы поцелуем. В нем не было накопленное отчаяние, горечь поражения и яростное желание почувствовать хоть что-то настоящее, кроме запаха крови и холодного расчета. Это был поцелуй людей, которые знают, что завтра может не наступить. Мина ответила сразу. Её руки обвились вокруг его шеи, она прижалась к нему всем телом, отвечая на его напор с той же жадной, пугающей страстью. В этом жесте было молчаливое признание: они оба прокляты, и теперь это их общее проклятие. Он впился в её губы так, будто пытался вырвать из неё признание или саму душу. Это был не поцелуй из фильмов — в нем был вкус соли, привкус металла и горечь дешевого кофе. Джеймс целовал её зло, жадно, сминая её губы своими, словно наказывая за то, что она посмела увидеть его слабость. Её зубы больно мазнули по его нижней губе, она выдохнула ему в рот рваный, колючий звук. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя под тонкой тканью его рубашки жесткие мышцы и бешено колотящееся сердце. Её ладонь скользнула по его щеке, ногти слегка царапнули кожу, оставляя невидимые следы. Джеймс задыхался. Он чувствовал запах её кожи — смесь пороха, дождя и чего-то острого, женского, что окончательно лишало его остатков самообладания. Он сильнее сжал её талию, буквально впрессовывая её в себя, чувствуя, как её ремень впивается ему в бедра. Джеймс перехватил ее губы в новом, еще более глубоком поцелуе, и на мгновение мир за пределами этого дивана перестал существовать. Мина прервала поцелуй первой, но не отстранилась. Она тяжело дышала, уткнувшись ему в изгиб шеи, и Джеймс чувствовал, как ее горячий лоб прижимается к его коже. Ее дыхание обжигало. — Мы сдохнем, Джеймс, — прошептала она, и в ее голосе впервые не было стали.  Джеймс закрыл глаза, сильнее зарываясь пальцами в ее волосы. Он знал это. Он понимал, что сейчас они подписывают себе приговор похуже, чем любая проваленная миссия. Но желание обладать этой женщиной, которая единственная видела его насквозь и не отвернулась, было сильнее инстинкта самосохранения. Он снова наклонился к ней, намереваясь продолжить, но в этот момент входная дверь штаба с грохотом распахнулась. Звук был настолько резким, что Мина мгновенно соскользнула с его колен, оказываясь на ногах с выхваченным из-за пояса ножом в руках за доли секунды. Джеймс тоже вскочил, инстинктивно потянувшись за очками, которые остались на столе, но не успел. На пороге стоял Сонхён. Он был насквозь мокрый. Вода стекала с его кожанки черными ручьями, образуя лужу у ботинок. Волосы облепили лицо, а взгляд был таким, будто он только что вернулся из ада и принес его с собой. Он тяжело дышал, и пар от его дыхания был виден в холодном воздухе холла. Сонхён замер, переводя взгляд с растрепанного, тяжело дышащего Джеймса на Мину, которая всё еще стояла в боевой стойке. Тишина, воцарившаяся в зале, была настолько плотной, что ее можно было резать ножом. — Я смотрю, — прохрипел Сонхён, и его голос был похож на хруст костей, — пока я подыхаю от мыслей о том, что с Конхо, ты здесь нашел себе новую забаву? Он смотрел на них — на Джеймса, чьи волосы были в беспорядке, на Мину, которая всё еще тяжело дышала — и не чувствовал ничего, кроме тошнотворного безразличия. Сонхён не стал кричать. Он даже не усмехнулся. Он просто отвел взгляд, и этот жест был красноречивее любого проклятия. Он выглядел не как проигравший, а как человек, который окончательно перестал участвовать в этой игре. — Развлекайтесь, — глухо бросил он. Голос был сухим, безжизненным. Сонхён развернулся, оставляя за собой мокрые следы на полу, и побрел в сторону своей комнаты. Его плечи, всегда напряженные, сейчас едва заметно поникли. Ему не нужны были объяснения Джеймса. Единственное, чего он по-настоящему хотел — это стащить с себя эту пропитанную ледяной водой кожу, залезть под одеяло и провалиться в то единственное место, где Конхо всё еще был рядом. Он зашел в свою комнату и, не зажигая света, закрыл дверь. В темноте пахло пылью и тем самым одеколоном Конхо, флакон которого он нашел под кроватью вчера. Сонхён стянул ботинки, скинул мокрую одежду прямо на пол и рухнул на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Он натянул одеяло до самого подбородка, сворачиваясь клубком, и закрыл глаза. В этой тишине, вдали от интриг Пака и лиц предателей, он наконец позволил себе коснуться воспоминаний. Он вызвал в памяти образ Конхо: вот тот сидит на подоконнике в их старом подвале, болтает ногами и жалуется на невкусный рамён. Сонхён почти физически почувствовал, как пальцы младшего перебирают его волосы, как звучит его дурацкий, звонкий смех. Дрожь в теле начала утихать, сменяясь тяжелым, болезненным забытьем. В эту ночь Конхо был его единственным лекарством, единственным якорем, который не давал его разуму окончательно раствориться в сером сеульском дожде. *** Для Конхо время слилось в один бесконечный, стерильный цикл: стрельбище, симуляции взлома, холодный душ и панорамные окна, за которыми Сеул выглядел как детализированный макет, а не живой город. Он работал на износ. Хозяин не требовал от него невозможного, но Конхо сам выжимал из себя все соки. Это была его единственная защита — стать настолько незаменимым, настолько совершенным инструментом, чтобы Пак даже не помышлял о его «утилизации» или продаже кому-то другому. Каждый раз, когда палец ложился на курок, Конхо представлял перед собой не мишень, а ту невидимую стену, что отделяла его от парней. Его прогресс поражал. Если раньше он был уличным самоучкой с бешеной интуицией, то теперь Хозяин огранил этот алмаз. Конхо научился стрелять с холодным расчетом, его движения стали экономными, почти хищными. Он больше не тратил энергию на лишние кривляния — он копил её внутри. Единственное, что выдавало в нем прежнего Конхо — это браслет на левом запястье. Он никогда его не снимал. Когда становилось совсем тошно, он просто прижимал большой палец к внутренней стороне металла, чувствуя шероховатость букв, и это давало ему силы сделать следующий вдох. Вечер застал его в апартаментах. Конхо стоял у окна, глядя на огни города. На нем была простая черная майка, открывающая шрам на плече — теперь уже почти затянувшийся, но всё еще напоминающий о той ночи в порту. Дверь за спиной бесшумно открылась. Вошел Хозяин. Он выглядел довольным — насколько это было возможно для человека с лицом из гипса. — Ты делаешь успехи, Конхо, — произнес он, подходя к столу и листая отчеты на планшете. — Сегодняшний выезд на объект... чисто. Ни одной лишней гильзы, ни одного засвета на камерах. Твоя ценность растет. Конхо даже не обернулся. Он продолжал сверлить взглядом горизонт. — Ценность товара растет, — поправил он безжизненно. — Я понял. — Не паясничай. Я обещал тебе, что твои друзья будут в порядке, пока ты работаешь на меня. И я держу слово. Джеймс получает свои контракты, Пак их не трогает. Они живут, Конхо. При упоминании Джеймса Конхо едва заметно вздрогнул. В груди привычно кольнуло — смесь ненависти и той странной, болезненной преданности, которую нельзя вытравить даже предательством. — Как они? — спросил он, и его голос на мгновение стал прежним — живым и тревожным. Хозяин помедлил, словно решая, стоит ли давать ему эту дозу наркотика. — Сонхён снова в строю. Работает в паре с этой новой... Миной. Говорят, они неплохо ладят в поле. Хотя характер у твоего напарника окончательно испортился. Он стал... — Хозяин подобрал слово, — эффективным убийцей без лишних вопросов. Как и ты. Конхо сжал кулаки так, что костяшки побелели. Сонхён и Мина. Вместе. Эта мысль обжигала сильнее, чем раскаленное железо. Он представил, как Сонхён прикрывает ей спину, как они молча переглядываются в фургоне... на том самом месте, где должен был быть он. — Я хочу их увидеть, — внезапно отрезал Конхо, оборачиваясь. — Хотя бы издалека. Вы обещали, что я смогу следить за их безопасностью. Хозяин усмехнулся, глядя на него. — Терпение. Завтра у «Золотой Цепи» крупный выезд на южный склад. Пак хочет, чтобы мы подстраховали их с крыш. Ты пойдешь со мной. Увидишь свою семью через прицел, Конхо. Это будет отличный тест на твою выдержку. Конхо промолчал, но сердце забилось чаще. Увидеть их. Снова увидеть Сонхёна. Даже если через линзу оптического прицела, даже если между ними будут километры и сотни запретов. *** Крыша старого торгового центра, расположенного напротив складов южного порта, встретила их ледяным ветром. Конхо шел за Хозяином, неся в кофре тяжелую винтовку, и каждый его шаг по гравию отдавался в ушах как удары молота. — Твоя позиция здесь, — Хозяин указал на край парапета. — Твоя задача — не стрелять. Твоя задача — смотреть и учиться. Если Пак решит, что группа не справляется, ты получишь приказ устранить помеху. Конхо промолчал. Он привычно, на автомате, разложил сошки, установил винтовку и прильнул к окуляру. Его мир сузился до круглого пятна линзы. Сначала он увидел фургон. Тот самый черный фургон «Золотой Цепи», в котором они когда-то вместе ели остывшую пиццу. Из машины вышли двое. Первым шел Джеймс. Сквозь оптику Конхо видел, как блеснули стекла его очков. Джеймс выглядел собранным, идеальным, но в его походке появилась какая-то скованность. Конхо почувствовал, как к горлу подступает горький ком. Это был человек, который их спас... и он же их продал. Глядя на него, Конхо не чувствовал ненависти — только выжженную пустыню на месте того доверия, которое когда-то было безграничным. Затем из фургона выпрыгнула Мина. Конхо видел её впервые. Она двигалась плавно, как кошка, проверяя оружие. На ней была такая же тактическая экипировка, какую раньше носил он. Конхо сжал зубы так, что челюсть свело судорогой. Она была его заменой. Идеальной, послушной, эффективной. Она стояла слишком близко к Джеймсу, она занимала его место, и от этого зрелища внутри всё закипало ядовитой ревностью. Она была чужаком в их семье, паразитом, занявшим пустующее гнездо. А потом... потом из тени фургона вышел Сонхён. Мир в окуляре на мгновение поплыл. Конхо перестал дышать. Сонхён выглядел плохо. Он похудел, его лицо казалось высеченным из камня, а под глазами залегли такие тени, что их было видно даже через прицел. Он стоял чуть поодаль от остальных, и смотрел куда-то в пустоту, а не на объект. В его движениях не было прежней искры — только механическая, убитая тяжесть. Конхо почувствовал, как сердце предательски зашлось в бешеном ритме. Палец непроизвольно лег на спусковой крючок, просто чтобы почувствовать опору. Ему хотелось закричать, сбросить винтовку и спрыгнуть вниз, пробежать эти сотни метров и просто вцепиться в эту знакомую фигуру. Внутри Конхо всё кричало от невыносимой, физической боли. Он видел, как Сонхён медленно поднял голову, словно инстинктивно чувствуя на себе чей-то взгляд. Сонхён обвел глазами крыши соседних зданий, и на секунду Конхо показалось, что их глаза встретились через линзу и расстояние. В этот миг Конхо остро осознал пропасть между ними. Там, внизу, была его жизнь — ломаная, грязная, но настоящая. Там были его братья, которые теперь казались сломанными куклами. А здесь, на крыше, был он — «Золотой мальчик», дорогая вещь в руках другого человека. Браслет на запястье обжег кожу холодом. Конхо прижал большой палец к гравировке, пряча его в перчатке. Чувство вины накрыло его лавиной. Он видел, как Сонхён страдает, видел его одиночество посреди группы, и осознание того, что он ничем не может помочь, что он сейчас буквально держит Сонхёна на мушке, заставило Конхо содрогнуться. — Что видишь? — подал голос Хозяин. — Вижу цель, — хрипло ответил Конхо, сглатывая слезы и не отрывая взгляда от Сонхёна, который в этот момент достал сигарету и никак не мог её зажечь дрожащими руками. — Вижу всё. Конхо замер, боясь даже моргнуть. В перекрестие прицела попал профиль Сонхёна. Он видел, как тот нервно дернул плечом — старая привычка, когда он на взводе. Видел, как он на мгновение прикрыл глаза, делая затяжку, и как его пальцы заметно дрожали. Внутри Конхо всё перевернулось. Его тошнило от этой стерильной чистоты крыши, от веса дорогой винтовки, от самого факта, что он смотрит на единственного дорогого человека через линзу, предназначенную для убийства. Он перевел взгляд чуть правее. Джеймс. Тот стоял, сложив руки за спиной, и что-то коротко выговаривал Мине. Она кивнула и легко запрыгнула на подножку фургона. Конхо почувствовал укол ядовитой ненависти. Она была быстрой, она была идеальной. Она не спорила с Джеймсом, не лезла на рожон из-за чувств. И то, как Сонхён прошел мимо неё, даже не взглянув, принесло Конхо секундное, болезненное облегчение. Он её не принял. Всё еще не принял. — У тебя пульс участился, — раздался в наушнике холодный голос Хозяина. — Дыши ровнее, Конхо. Ты здесь не для того, чтобы пускать слюни по прошлому. Конхо заставил себя сделать глубокий вдох. Воздух на крыше был пропитан гарью и солью порта. «Я здесь, чтобы защитить их», — повторил он про себя как мантру. Внизу началась суета. Приехала машина покупателей — тяжелый бронированный седан. Сонхён тут же подобрался, его рука легла на рукоять пистолета. Он снова стал тем самым хладнокровным псом войны, которого Конхо знал и боялся. Но на секунду, когда Сонхён выкидывал окурок, он вдруг замер и посмотрел прямо вверх. Прямо туда, где за парапетом прятался Конхо. Расстояние было слишком большим, чтобы разглядеть лицо, но Сонхён стоял неподвижно несколько секунд, словно прислушиваясь к какому-то внутреннему зову. Его взгляд был тяжелым, ищущим. Конхо почувствовал, как по спине пробежал мороз. Браслет на запястье будто раскалился. Ему казалось, что Сонхён чувствует его присутствие, чувствует этот невидимый луч, связывающий их через прицел. — Конхо, — голос Хозяина стал жестче. — Объект зашел в здание. Твоя зона — левый фланг, второй этаж. Если увидишь движение в окнах, которое не согласовано с Джеймсом — работай на поражение. — Понял, — хрипло ответил Конхо. Он перевел ствол в сторону окон склада, но краем глаза всё равно продолжал держать в поле зрения макушку Сонхёна. В этот момент Конхо окончательно понял: его сердце навсегда осталось там, внизу, на грязном асфальте, рядом с человеком, который даже не знает, что его жизнь сейчас висит на кончике пальца того, кого он оплакивает каждую ночь. Конхо сжал зубы. Он будет смотреть. Он будет их ангелом-хранителем с винтовкой в руках, даже если за это придется платить собственным рассудком.