Твоя цепь

Когда тяжелая дверь окончательно отсекла их от остального мира, Сонхён перестал сдерживаться. Он подхватил Конхо под бедра, почти рывком отрывая его от пола, и донес до огромной, пугающе мягкой кровати. Они рухнули на нее вместе, не разрывая объятий, сплетаясь руками и ногами так крепко, словно пытались врасти друг в друга, стать единым целым, чтобы никакая сила в мире больше не смогла их разделить. Конхо вцепился в него с отчаянием утопающего. Его пальцы, всё еще испачканные в масле от винтовки и пахнущие порохом, судорожно зарылись в затылок Сонхёна, сминая жесткие пряди волос. Он тянул его на себя, заставляя склониться ниже, выдыхая в самые губы рваное, бессвязное: — Сонхён-а... ты здесь... ты живой... Сонхён не ответил словами — он накрыл его губы своими в тяжелом, почти яростном поцелуе. В этом жесте была только накопленная за недели разлуки жажда, смешанная с соленым вкусом слез и привкусом крови. Это был поцелуй тех, кто вернулся с того света. Сонхён целовал его так, будто пытался выпить его душу, забрать себе всю его боль, всё его отчаяние. Потом он начал осыпать поцелуями всё его лицо. Он целовал его мокрые от слез щеки, дрожащие веки, виски, кончик носа. Каждое прикосновение было как клеймо: «Мой. Мой. Мой». — Как же мне тебя не хватало... — хрипел Сонхён между поцелуями, задыхаясь от близости. — Ты хоть представляешь, что я чувствовал? Каждый гребаный день... каждая секунда без тебя была как пуля в сердце. Конхо всхлипнул, выгибаясь навстречу этому жару. Его руки блуждали по спине Сонхёна, сминая ткань куртки, проверяя, настоящий ли он, не рассыплется ли этот момент пеплом, как те сны в «золотой клетке». Он прижался к нему всем телом, чувствуя тяжелое, быстрое биение сердца Сонхёна через одежду. — Я считал часы... — шептал Конхо, и его пальцы снова и снова прочесывали волосы Сонхёна, лаская кожу головы. — Я смотрел на твои фотографии, я затирал твоё имя в мыслях до дыр. Я так боялся, что ты посмотришь на меня с ненавистью... что ты не захочешь больше меня касаться после того, что я сделал. Сонхён замер на секунду, отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в эти лихорадочно блестящие глаза. Он взял лицо Конхо в свои ладони, бережно, почти благоговейно, и большими пальцами стер остатки слез. — Никогда, — твердо произнес он. — Слышишь? Никогда в жизни я не смогу тебя ненавидеть. Ты — это я, Конхо. Внутри меня нет ничего, кроме тебя. Он снова приник к его губам, но теперь этот поцелуй был медленным, тягучим, полным невыносимой, щемящей нежности. Они плавились в этом тепле, забывая о Хозяине, который наверняка наблюдает за ними, о крови на руках и о том, что завтра им снова придется стать монстрами. Здесь, в коконе из дорогих простыней и взаимной боли, они были просто двумя потерянными душами, которые наконец-то нашли дорогу домой. Конхо зарылся лицом в шею Сонхёна, вдыхая его запах — терпкий, родной, пахнущий дешевым табаком и свободой, — и впервые за долгое время его дыхание начало выравниваться. — Не отпускай меня, — прошептал он в самую кожу. — Что бы ни случилось... просто не отпускай. — Никогда, мой мальчик, — выдохнул Сонхён, закрывая глаза и крепче прижимая его к себе. Сонхён зарылся носом в мягкие волосы Конхо, вдыхая его запах, который теперь едва уловимо смешивался с дорогим мылом этого отеля-крепости. Он чувствовал, как бешеное сердце мальчика под его ладонью постепенно замедляет свой бег, подстраиваясь под его собственный ритм. В этой тишине, нарушаемой только их тяжелым дыханием, мир за пределами комнаты перестал существовать. Сонхён крепче сжал кольцо рук, оберегая это хрупкое мгновение, боясь, что если он ослабит хватку, Конхо снова превратится в призрака за прицелом винтовки. Конхо замер, прислушиваясь к гулкому стуку в груди парня. Это тепло, эта тяжесть родного тела сверху — всё это было слишком реальным, слишком необходимым. Он жадно впитывал каждое прикосновение, каждую мозоль на ладонях Сонхёна, которые сейчас так нежно поглаживали его лопатки. Внезапно в затуманенном нежностью мозгу Конхо что-то щелкнуло. Резкая, колючая мысль пробилась сквозь пелену чувств. Браслет. Тот самый. Конхо резко дернулся. Его движения стали порывистыми, почти лихорадочными. Сонхён вздрогнул от неожиданности, когда Конхо, упершись ладонями в его грудь, с неожиданной силой перекатил его под себя. Он на мгновение навис над Сонхёном, глядя на него широко раскрытыми, сияющими глазами, в которых страх мешался с безумной надеждой. — Подожди... Хёни, подожди секунду! — выдохнул он, обжигая лицо Сонхёна горячим дыханием. Не давая Сонхёну опомниться, Конхо скатился с кровати. Его босые ноги глухо шлепнули по полу. Он бросился к массивному комоду в углу комнаты, двигаясь с той самой кошачьей грацией, которой его обучили, но сейчас в этой грации было слишком много человеческого отчаяния. Сонхён приподнялся на локтях, растерянно наблюдая за ним. — Конхо? Ты чего? Куда ты? Конхо не ответил. Он упал на колени перед комодом, запустил руку в глубокую щель под нижней панелью — место, которое он присмотрел еще в первый день, зная, что горничные туда не заглядывают. Его пальцы судорожно зашарили по пыльному дереву, пока не нащупали холодный, знакомый металл. Сонхён сидел на краю кровати, тяжело опершись локтями о колени. В комнате было слишком тихо и слишком чисто для них двоих. Конхо возился у комода. Его движения всегда были немного дёрганными, когда он нервничал, а сейчас его буквально потряхивало. — Сонхён-а, — не оборачиваясь, позвал он. Голос был сиплым, будто он долго молчал. — Посмотри на меня. Сонхён поднял голову. Конхо стоял перед ним, сжимая в кулаке что-то металлическое. Он выглядел помятым, с темными кругами под глазами, в этой своей новой чёрной одежде, которая сидела на нём как чужая кожа. Конхо подошёл вплотную и, не спрашивая, перехватил руку Сонхёна. Его пальцы были холодными и немного пахли оружейным маслом. — Я купил это тогда... в тот день, когда всё покатилось к чёрту, — Конхо возился с застёжкой, прикусив губу от усердия. — Думал, что никогда не надену на тебя. Думал, что ты меня пристрелишь раньше, чем я успею подойти. Раздался негромкий щелчок. На запястье Сонхёна плотно сел серебряный браслет. Простой, просто полоска холодного металла. Сонхён молча рассматривал его. Он чувствовал, как Конхо не убирает руку, продолжая слегка сжимать его запястье, будто проверяя — настоящий, не исчезнет? — Там гравировка внутри, — тихо добавил Конхо, наконец подняв глаза. В них больше не было того снайперского льда, только какая-то дурацкая, почти детская надежда. — Чтобы никто не видел. Только мы. Сонхён перевернул руку ладонью вверх, ловя пальцы Конхо. Металл браслета быстро нагревался от кожи. — Ты придурок, — глухо сказал Сонхён, притягивая его к себе. — Носить такое в этом гадюшнике... — Зато теперь ты официально мой пёс, — Конхо попытался привычно съязвить, но голос дрогнул, и он просто уткнулся лбом в плечо старшего. — Не снимай его. Пожалуйста. Сонхён не ответил — слова сейчас казались шелухой, лишним шумом, мешающим слышать бешеный ритм сердца Конхо под своими ладонями. Он лишь глухо выдохнул, подавляя в себе стон облегчения, и сгрёб младшего в охапку, сминая пальцами дорогую, чужую ткань его новой формы. Он прижал его к себе с такой сокрушительной силой, будто хотел вжать, впаять Конхо обратно в свои ребра, под кожу, туда, откуда его вырвали с мясом. Конхо в ответ вцепился в плечи Сонхёна, его ногти впились в куртку, доходя до самой кожи. — Твой, — выдохнул Сонхён в изгиб его шеи, обжигая её лихорадочным, рваным дыханием. — Только твой, мелкий ублюдок. Попробуй только еще раз исчезнуть. Сонхён резко отстранил его лишь на мгновение, чтобы схватить за лицо, фиксируя его голову своими мозолистыми ладонями. Его взгляд — темный, затопленный зрачком и первобытным голодом — на секунду замер на губах Конхо, прежде чем Сонхён впился в них поцелуем. В этом поцелуе не было нежности. Это была яростная, болезненная попытка наверстать каждую секунду той стерильной тишины, в которой они задыхались по отдельности. Сонхён целовал его жадно, почти грубо, сминая губы и требуя полного подчинения, словно проверяя на прочность: «Ты здесь? Ты настоящий? Ты не исчезнешь, если я надавлю сильнее?» Конхо ответил с той же отчаянной жестокостью. Он распахнул рот навстречу, вплетаясь языком в эту битву, задыхаясь от близости и знакомого запаха табака и кожи, который теперь был смешан с горьким привкусом их общего поражения. Его била крупная дрожь, но он не отстранялся — наоборот, он выгибался навстречу, стремясь уничтожить любое пространство между ними. Сонхён перехватил его за талию, рывком притирая к себе, так что металл пряжки ремня больно впился в живот Конхо. Одна его рука переместилась на затылок младшего, наматывая на кулак отросшие пряди волос и заставляя его запрокинуть голову, открывая беззащитное горло. — Я выжгу каждого, кто к тебе прикоснется, — прорычал Сонхён между поцелуями, кусая его нижнюю губу до металлического вкуса крови. — Ты слышишь? Ты моя жизнь. Они целовались так, будто это был их последний вдох перед казнью, вырывая друг у друга стоны, которые тонули в глубине легких. Пальцы Сонхёна лихорадочно ощупывали тело Конхо, запоминая каждый новый изгиб, каждый шрам, словно заново переписывая карту своей собственности. Это было похоже на агонию и воскрешение одновременно. Конхо плакал, не осознавая этого, его слезы смешивались с их дыханием, а руки продолжали судорожно комкать футболку на спине Сонхёна. Ему нужно было больше этой боли, больше этой тяжести — всего того, что доказывало: они всё ещё живы, они всё ещё вместе, и никакая «Золотая Цепь» не смогла вытравить из них это безумное, калечащее единство. *** Горячая вода, смывающая соленую горечь последних недель и запах пороха, стала для них чем-то вроде обряда очищения. Они не разговаривали — в этом не было нужды. Стук капель по кафелю и тяжелый пар, заполнивший душевую, говорили за них. Когда они наконец вышли, кутаясь в пушистые белые полотенца, мир вокруг перестал казаться таким враждебным. Сонхён первым натянул новую одежду, оставленную для них в апартаментах. На нем была простая черная футболка из плотного хлопка и свободные спортивные штаны. Конхо, замерший у зеркала, невольно засмотрелся на него. Новая ткань мягко облегала широкие плечи Сонхёна, подчеркивая их мощь и надежность, которые всегда были для Конхо единственной константой в хаосе их жизни. Сонхён в этом чистом, домашнем образе выглядел непривычно спокойным. Конхо поймал себя на мысли, что, хотя Сонхёну чертовски шли его вечные растянутые худи с пятнами акрила и старые кожанки, пропахшие бензином, сейчас он казался каким-то особенно... своим. Беззащитным и в то же время несокрушимым. В этой простой черной футболке он был для Конхо воплощением того самого дома, который они так долго пытались найти. Он был прекрасен в любом виде, просто потому что это был Сонхён — человек, ради которого Конхо научился убивать и ради которого готов был снова научиться жить. — Ты чего застыл? — негромко спросил Сонхён, заметив пристальный взгляд младшего. Конхо лишь мотнул головой, скрывая за легкой улыбкой подступившие чувства, и поспешно оделся в такую же мягкую одежду. Усталость навалилась внезапно, тяжелая и неотвратимая, как только адреналин окончательно покинул тело. Ноги подкашивались. Они дошли до огромной кровати, которая в полумраке комнаты казалась единственным безопасным островом во всей вселенной. Сонхён тяжело опустился на матрас, и Конхо тут же пристроился рядом, буквально рухнув в объятия старшего. Сил на одеяло почти не осталось — они просто завалились поверх покрывала, сплетаясь конечностями так, словно боялись, что за время сна кто-то из них может раствориться в темноте. Конхо уткнулся носом в чистую ткань футболки Сонхёна, вдыхая свежий запах геля для душа, который наконец-то перебил запах металла. Сонхён накрыл его своей тяжелой ладонью, прижимая к себе, и его размеренное, глубокое дыхание стало для Конхо лучшей колыбельной. В этой стерильной тишине небоскреба, вдали от подвалов и портовых складов, они наконец-то позволили себе просто закрыть глаза и провалиться в глубокий, беспробудный сон, зная, что завтра они всё еще будут друг у друга. *** Ночь в новых апартаментах была стерильной и слишком тихой. После сырого подвала типографии, где всегда что-то гудело, капало или вибрировало от проезжающих наверху машин, эта тишина казалась Мартину искусственной, как пластиковая трава. Он ворочался уже второй час, запутываясь в шелковых простынях, которые были неприятно прохладными. В голове набатом били ошибки в коде и лицо Сонхёна, застывшее в гримасе ярости. — Джу... ты спишь? — шепот Мартина прозвучал слишком громко в пустой комнате. В ответ раздался тяжелый вздох. Матрас прогнулся, когда Джухун перевернулся на бок, лицом к нему. В слабом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь панорамное окно, Мартин видел его глаза — в них не было и намека на сон. — Как тут уснуть, когда ты копошишься, как мышь в амбаре, — негромко отозвался Джухун. Его голос был хриплым, пропитанным усталостью и запахом антисептика, который, казалось, въелся в его кожу навсегда. Мартин пододвинулся ближе, ища привычное тепло. Он уткнулся лбом в плечо Джухуна, вдыхая его родной запах, и наконец почувствовал, как бешено колотящееся сердце начинает замедляться. — Мне не нравится здесь, — признался Мартин, и его голос дрогнул. — Здесь всё такое... правильное. Чистое. А мы — нет. Мы как будто в витрине магазина. Джухун ничего не ответил, но его рука, тяжелая и надежная, легла на талию Мартина, притягивая его почти вплотную. Его длинные, мозолистые пальцы начали медленно, успокаивающе поглаживать спину парня под тонкой тканью футболки. Это был их негласный ритуал — единственный способ усмирить дрожь, которая колотила Мартина после каждого задания. — Мы всё те же, Мартин, — тихо сказал Джухун, утыкаясь носом в его макушку. — Просто декорации сменились. Пока я могу зашить твою шкуру, а ты можешь взломать любой замок — мы живы. Мартин зажмурился, наслаждаясь этим моментом. Он закинул ногу на бедро Джухуна, сплетаясь с ним в какой-то защитный кокон. Джухун был его единственной константой в этом мире, где Джеймс превращался в холодную машину, а Сонхён и Конхо медленно уничтожали друг друга. — Пообещай мне, — прошептал Мартин, сильнее сжимая пальцы на лопатках врача. — Что если всё пойдет к черту... мы уйдем вместе. Не как они. Джухун замер на секунду. Он вспомнил браслет на руке Конхо и пустые глаза Сонхёна. Потом он прижал Мартина к себе с такой силой, что у того перехватило дыхание. — Обещаю. Я тебя из-под земли достану. А теперь замолчи и спи. Мне нужно, чтобы твои пальцы завтра не дрожали над клавиатурой. Мартин слабо улыбнулся, чувствуя, как по телу разливается благодатная тяжесть. Он слушал ровное биение сердца Джухуна, которое было громче и важнее всей этой роскоши вокруг. Постепенно стерильная тишина апартаментов перестала его пугать, потому что в этой темноте они всё еще были друг у друга — настоящие, поломанные, но не сдавшиеся. *** Проснулся я от липкого, серого чувства тревоги, которое всегда заменяло мне будильник. В комнате было темно, только полоска лунного света разрезала пол, утыкаясь в край кровати. Воздух казался ледяным, застоявшимся, словно кондиционеры в этом чертовом небоскребе решили окончательно превратить нас в экспонаты морга. Я почувствовал тяжесть на груди. Ровную, привычную, но сейчас какую-то непривычно неподвижную. Конхо спал, уткнувшись носом мне куда-то в ключицу. Его волосы, растрепанные и мягкие, щекотали подбородок. В любом другом месте, в нашем старом подвале, я бы просто прижал его крепче и уснул дальше, но здесь… здесь тишина была слишком стерильной. Я невольно поежился. Кожу пробрал озноб. Я осторожно, стараясь не дышать, накрыл своей ладонью его руку, что лежала у меня на плече. Сердце пропустило удар. Его пальцы были ледяными. Не просто прохладными от воздуха, а мертвенно-холодными, какими они становились у него только после многочасовых засад на крышах. — Мелкий… — прошептал я, но звук застрял в пересохшем горле. Он даже не шелохнулся, только едва слышно, рвано выдохнул во сне. Я аккуратно переложил его голову на подушку. Он что-то невнятно пробормотал, нахмурился, инстинктивно пытаясь нащупать уходящее тепло, но не проснулся — сказывалось истощение последних дней. Я встал. Ноги коснулись пола, и по позвоночнику ударил холод. В этом «золотом аквариуме» всё было дорогим и бездушным, даже воздух. Я дошел до кухни, налил себе воды. Горло саднило, а мысли крутились вокруг того, как Конхо там, на позиции, замерзал ради того, чтобы я мог просто стоять здесь и пить эту чертову воду. Каждая его дрожь, каждый градус потерянного тепла — это была цена моей жизни. И от этого осознания внутри жгло сильнее, чем от любого холода. Вернувшись, я замер в дверях. Конхо сжался в комок, подтянув колени к груди. Он выглядел таким маленьким на этой огромной кровати. Без своей винтовки, без этой маски хладнокровного убийцы, он снова был тем парнем, которого я когда-то пообещал защитить от всего мира. Я забрался под одеяло и осторожно подтянул его к себе. Он сразу же, не открывая глаз, нырнул обратно, вжимаясь в мое тело, как к единственному источнику спасения. Я чувствовал, как его ледяная кожа постепенно начинает согреваться о мою. Я дотянулся до края тяжелого одеяла и натянул его на нас обоих, но Конхо укутал особенно тщательно, до самого подбородка, оставив снаружи только кончик носа. — Гребаный ты герой, — тихо выдохнул я ему в макушку, чувствуя, как его дыхание наконец-то становится глубоким и спокойным. Я прижал его к себе с такой силой, что, казалось, мы стали одним целым. Пусть на улице лед, пусть в коридорах враги, пусть завтра нас снова заставят убивать. Но сейчас, под этим одеялом, я буду его личным солнцем. Единственным, которое у него осталось. Я чувствую, как мои губы касаются его лба — там, где кожа всё еще хранит след от холодной ночи. Конхо во сне смешно морщит нос, словно пытается отогнать назойливую муху, но я не останавливаюсь. Я спускаюсь ниже, едва касаясь кончиком носа его щеки, вдыхая этот сумасшедший коктейль из запаха его шампуня и металлической пыли, которая, кажется, въелась в нас обоих навечно. Когда я накрываю его губы своими — мягко, почти невесомо, — он вздрагивает. — М-м... Сонхён, твою мать... — Конхо хрипит, не открывая глаз, и пытается отпихнуть меня ладонью в грудь. — Ты... ты совсем придурок? Я только заснул... Он огрызается, его голос звучит по-детски обиженно, а пальцы слабо вцепляются в мою футболку, скорее по привычке, чем из реального желания прогнать. Он ворчит что-то невнятное про «хренового будильника» и «отсутствие личных границ», пытаясь спрятать лицо в подушку, но я чувствую, как его тело под моими руками расслабляется, теряя ту колючую настороженность, которую он носит как броню. Но через секунду его ворчание затихает. Конхо медленно, преодолевая вязкую сонливость, разворачивается ко мне. Его глаза — мутные, сонные, без привычного азартного блеска — находят мое лицо. Он смотрит на меня так, будто всё еще не верит, что мы в безопасности, что эта комната — не галлюцинация. — Ладно... иди сюда, — шепчет он, и в этом шепоте столько скрытой боли, что у меня перехватывает дыхание. Он подается вперед, обхватывая мою шею горячими руками. Его поцелуй — неумелый, сонный, со вкусом горького кофе и глубокой ночи. Он целует меня жадно, почти жалобно, словно пытается через это прикосновение убедиться, что я не исчезну, не превращусь в очередную тень на стене его одиночной комнаты. Он тыкается носом в мой подбородок, ловит мои губы своими, и я чувствую, как его бьет мелкая дрожь. — Придурок, — выдыхает он мне прямо в рот, не разрывая контакта. — Ненавижу тебя. И тут же целует снова, глубже, отчаяннее, обхватывая меня обеими руками за шею. В этом поцелуе — весь наш подвал, все наши шрамы и всё то безмолвное «пожалуйста, не исчезай», которое мы никогда не произнесем вслух. Он прижимается ко мне всем телом, сонно и тяжело, и я чувствую, как его сердце колотится о мои ребра, выбивая ритм нашего общего, проклятого спасения. *** Солнечный луч, беспардонно острый и холодный, полоснул по векам, заставляя Сонхёна инстинктивно дернуться. Гулкий, механический скрежет электропривода жалюзи разрезал стерильную тишину апартаментов. Этот звук был частью расписания — безликим сигналом того, что их время им больше не принадлежит. Сонхён резко сел, его рука по привычке метнулась под подушку, пальцы сжались на пустоте там, где в подвале всегда лежал нож. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Для него этот автоматический подъем штор был сродни удару хлыста, напоминанием о том, что он в клетке, пусть и золотой. — Тише, Хёни... это просто утро, — раздался тихий, заспанный голос рядом. Конхо даже не открыл глаз. Он лишь поплотнее закутался в одеяло, едва заметно поморщившись от света, который заливал комнату. За время в этом небоскребе он научился вплетать этот звук в свои сны. Для него жужжание сервоприводов стало таким же естественным, как когда-то шум дождя по ржавой крыше ангара. Он привык к тому, что «утро» наступает по команде с пульта охраны. Конхо лениво потянулся и, не открывая глаз, нащупал ладонь Сонхёна, переплетая свои пальцы с его напряженными пальцами. — Они всё равно нас не видят через эти стекла, — прошептал Конхо, наконец приоткрыв один глаз. В его взгляде, несмотря на утреннюю муть, светилась странная, пугающая покорность этой новой реальности. Сонхён медленно выдохнул, чувствуя, как тепло ладони младшего постепенно гасит его безотчетную ярость. Он смотрел на Конхо — бледного в этом беспощадном свете, с едва заметными тенями под глазами, которые теперь были его вечными спутниками. В голове Сонхёна пульсировала одна и та же мысль, тяжелая и густая, как свинец. Ему было плевать на то, что Джеймс превратил их в «функциональные единицы». Плевать, что сегодня им снова придется надевать эти черные костюмы, которые пахнут не свободой переулков, а дорогой смертью. Если платой за то, чтобы каждое утро видеть, как Конхо дышит рядом, была их собственная человечность — он готов был отдать её всю, до последней капли. Конхо придвинулся ближе, утыкаясь носом в плечо Сонхёна. Он думал о том же самом. Пусть он будет идеальным инструментом в руках Хозяина, пусть его пальцы окончательно забудут запах краски и привыкнут к холоду спускового крючка. Если это гарантировало, что Сонхён не станет просто воспоминанием, выжженным на сетчатке, то всё остальное не имело значения. Кем они станут? Цепными псами, тенями, убийцами? Это были просто слова, шелуха. Главное скрывалось здесь, в этом коротком моменте между сном и заданием, в этом негласном договоре двоих выживших. — Мне всё равно, — глухо произнес Сонхён, прижимая Конхо к себе так сильно, что у того перехватило дыхание. — Слышишь? Пусть делают из нас кого угодно. — Главное — что в одном вольере, — Конхо горько усмехнулся и сильнее сжал серебряный браслет на своем запястье, чувствуя, как буквы гравировки впиваются в кожу. За окном просыпался Сеул, город, который они когда-то раскрашивали в ядовито-зеленый, а теперь собирались держать в прицеле. Но пока жалюзи продолжали свой медленный подъем, они всё еще принадлежали только друг другу.