«Моя любовь — не твоя победа»

23 декабря 2032       Илья просыпается и понимает только одно — сон не помог. Он не смог стереть воспоминания вчерашнего вечера. Единственное, что он ощущает по утру, — дикое желание всё забыть, уничтожить и больше никогда не переживать подобного.       Из номера Гуменника он бежал дальше, чем видел, задыхаясь от эмоций, от осознания того, что они целовались. С Петей. Как они могли к этому прийти? Как Илья мог это допустить?       Но ещё больнее и хуже от других факторов произошедшего. Их так много, что Малинин изо всех сил пытается сложить всё в единую картину, найти хотя бы самый крохотный момент, в котором есть негатив, чтобы заставить себя воспринимать всё хуже, чем есть.       Они оба мужчины, и как ему это понимать, он не знает. Никогда раньше он не чувствовал ничего к мужчине… У него была одна единственная влюблённость — и это была девочка, и всё это казалось ему необходимым и правильным. Но сейчас он осознаёт. Та, так называемая, любовь не была любовью вовсе. К сожалению, даже самая сильная эмоция в прошлых отношениях и близко не стояла рядом с тем, что он чувствует к Пете. Это нельзя сравнить — и это страшно. Он гей?       Илья не видит проблемы в людях другой ориентации. Он многих знает, с некоторыми даже общается. Они хорошие, добрые и умные люди, в них нет ничего плохого. Но дело в другом…       Он не сможет принять себя. Нет.       Как и не сможет принять тот факт, что рядом с Гуменником он превращается в другого человека. Все его прежние установки, поведение, восприятие, настроение — всё меняется на противоположное. Илья не милый, не нуждающийся в поддержке и постоянной заботе. Но почему же он позволил построить их отношения именно так? Малинин почти без сопротивления принимал всю нежность, защиту и поддержку Пети — и ему было по-настоящему хорошо. С ним он мог быть слабым — и не видел в этом проблемы.       А сейчас он понимает. Зря. Он стал зависим от человека, искал его, ждал… Сколько же раз он казался перед ним жалким. Как Гуменнику вообще пришла в голову идея его поцеловать?.. Но ведь Илья не был против. Он сам тянулся, сам тонул, сам хотел ещё этих поцелуев…       Малинина бросает в жар только от мимолётного воспоминания. Тот момент, когда всё вокруг будто сломалось, растворилось, и остались только они вдвоём — тихое дыхание, короткая пауза… а затем губы Пети, поднявшие его высоко в небо и так же больно разбившие о пропасть осознания того, насколько всё это неправильно.       Илья злится на всё и всех, ненавидит себя… и, кажется, Петю? Нет. Он не может его ненавидеть — не получается даже представить, как должна ощущаться эта эмоция. Зато он может другое: закончить всё это, пока не стало слишком поздно. И сейчас Малинин настроен серьёзно. Он не беззащитная маленькая девочка. Илья — спортсмен, чемпион, и у него хватит выдержки вытерпеть тоску по одному-единственному человеку. Не нужно ему ничего от Пети: ни присутствия рядом, ни поддержки, ни этой щемящей нежности… Не нужно.       Ничего страшного не произойдёт. Илья снова станет собой — без всех этих чувств, выворачивающих его нутро наизнанку. Вот только насколько сильно плохо ему было без Пети в прошлые дни и к чему приводит тоска по нему, вспоминать Малинин почему-то боится.       Знает — больно.       Не получится у них общаться. Так в жизни бывает — и с этим ничего не поделаешь.       Он винит себя. Прямо сейчас сидит и обвиняет в первую очередь себя за то, что не смог понять себя раньше. А может, просто не хотел понимать? Как можно было не принять в расчёт реакцию своего тела рядом с Гуменником? Как можно было закрыть глаза на сильнейшие эмоции от одной только мысли о Пете? Ведь Илья добровольно не только принимал — он сам не раз бежал к нему…       Нет. Он просто хотел подружиться, хотел общаться — ну потому что Петя… Он…       Виноват.       Гуменник виноват так же, как и Илья, если не больше. Потому что Илья не понимал, а вот Петя, по всей видимости, всё прекрасно осознавал. Он же мог не допустить этих поцелуев… И, кажется, пытался. Да, Малинин помнит. Помнит, как тот шептал: скажи — и я остановлюсь. Но честно это выглядело слабо — у него был такой же поплывший взгляд, как и у Ильи. Правда одна. Никто из них не нашёл бы в себе сил остановиться.       Малинин возьмёт на себя решение этой проблемы.       Гуменник, по всей видимости, тоже решил взять на себя инициативу. Именно поэтому сейчас Илья уже непонятно сколько времени просто сидит и смотрит на открытый чат с ним, где висят сообщения без ответа. 10:09 Петя — Привет — Илья — Прости меня — Если я тебя обидел — Если я сделал тебе неприятно — Мы можем увидеться и поговорить? — Я очень хочу тебя увидеть       Илье больно — и такую боль он никогда раньше не испытывал. Она какая-то другая. Он не понимает, откуда она идёт, где её центр, но по ощущениям она захватила всё его тело.       В последний раз — он обещает это самому себе — слёзы, которые катятся по его щекам, становятся последними слезами из-за него.       Ответа Петя так и не дождался.

***

      Гуменник не силён в чувствах, влюблённости и всех тонкостях этих, казалось бы, прекрасных вещей. Он даже редко с кем говорил на подобные темы — просто потому, что сказать ему было нечего. Его единственные отношения закончились так же быстро, как и начались. Тогда родители громко заявляли, что очень рады, что уверены. Далёкое будущее наступит быстро, и жена с детьми перестанут быть мечтой, станут реальностью.       Вот только Пете ничего подобного не было нужно — по крайней мере тогда. Да и сейчас тоже. Лёд, учёба, семья и друзья — всё, что ему необходимо. Это и делает его счастливым. А любовь… Гуменник думал, что, возможно, когда-нибудь, когда придёт конец его карьеры — скрывать тут нечего — у него появится желание возвращаться домой, где его будет ждать любимая… Или, может быть, не будет.       Видел ли Илья, чувствовал ли, насколько Пете тоже было страшно? Вряд ли. Он изо всех сил каждый раз пытался это скрыть. Петя чувствует людей, и заметить, что Илья обладает повышенной тревожностью, для него не составило труда. Именно поэтому он не мог позволить им обоим руководствоваться лишь эмоциями тревоги и беспокойства — тогда из этого наверняка вышло бы что-то разрушительное.       Малинин просто проигнорировал его сообщения — те самые, в которых Петя искренне показал своё желание поговорить. Ведь то, что произошло вчера…       Разве он не может понять, насколько тревожно сейчас и самому Гуменнику? Насколько всё это переворачивает его привычный мир?       Петя не спорит. То, что он влюбился, он понял недавно. Ну как недавно… наверное, с того самого момента, когда выступал на показательных, прокатывая личную историю Ильи. Потому что на протяжении всего проката перед его глазами был только он.       Это казалось невозможным. Это сбило его с ног, лишило почвы под ногами — и не осталось ни одного аргумента, чтобы убедить себя, что это может быть чем-то иным, кроме чувств. Романтических.       Он честно пытался мыслить иначе. Например, убеждал себя, что он просто хороший человек — и, возможно, ему открылось чуть больше, чем другим. Что он увидел настоящего Илью: нежного, ранимого человека, с множеством проблем, переживаний и тревог, и ему просто хотелось его поддержать.       Но это был банальный самообман. Потому что никто из тех людей, которым Петя когда-либо помогал, не вызывал в нём такого желания — обнять, притянуть ближе, поцеловать.       Илья прекрасен. Чудесен. По-своему совершенен. Его глаза, волосы, его движения — всё в нём притягивает Гуменника, словно магнит. Он просто не может сопротивляться.       Да, Илья красив — здесь не может быть других мнений. Но для Пети это, конечно, не главное.       Они не так много говорили о личном, но Гуменнику хватило и этих редких разговоров, чтобы понять. Внутренний мир Ильи удивителен. Да, он не идеален. Но всё хорошее, что Петя в нём увидел, легко перекрывает любые недостатки. Впрочем, недостатки ли это? Для кого-то — возможно. А для Гуменника — всего лишь особенности его характера.       Илья необычный. Разный. И поразительно искренний — даже если эта искренность иногда бывает резкой, почти грубой.       Почему он не ответил?       Да, Петя виноват. Он старше — и именно он должен был понимать последствия. Но Илья…       Нет. Он ещё слишком молод, наверняка тоже ничего не знает о любви... Его нельзя винить. Ему, должно быть, сейчас очень страшно.       Именно поэтому написал. Он думал, что Илья захочет поговорить. Потому что это необходимо им обоим — нельзя пускать всё на самотёк, нельзя оставлять это в тишине, где мысли только множатся и ранят ещё сильнее.       Неприятно…       Петя принимал всё, что делал Илья. И, конечно, он сам выбрал это — он сам этого хотел и не отталкивал Малинина. Просто потому, что не хотел отталкивать.       Он соглашался, успокаивал, старался сделать всё, чтобы Илье было спокойно и комфортно, чтобы тот хоть на время забывал, что он мировой спортсмен, живущий под постоянным вниманием и грузом ответственности.       Разве сам Петя не заслужил хотя бы одного разговора?..       Он найдёт его. И, кажется, время и место снова совпадут — почти так же, как в их первом разговоре.       Петя не хочет приносить Илье лишнюю боль, не хочет нагружать его ещё большим количеством тревожных мыслей. Их головы и без того переполнены. Но оставить всё так — ещё хуже.       Значит, он найдёт его. И скажет всё — спокойно, честно, как умеет. Даже если голос дрогнет. Даже если это будет сложнее, чем выйти на лёд перед тысячами зрителей.

***

      Весь день он был занят всем и ничем одновременно — именно так Гуменник ощущал время. Всё происходило уже в привычной обстановке: тренировки, друзья, прогулки. Но в каждом месте и в любой час Петя будто выпадал из общей картины происходящего.       Все его мысли, конечно же, крутились вокруг Ильи, которого он ни специально, ни случайно так и не встретил за весь день. Постоянно выискивая его глазами, с каждым новым поворотом головы Петя всё яснее понимал, как это тяжело — не видеть его, не знать, в каком он настроении и всё ли с ним хорошо.       Безопасность Малинина — как физическая, так и ментальная — вдруг стала для него приоритетом номер один. Петя хотел быть тем самым безопасным местом, куда Илья мог бы прийти в любой момент. И он всё ещё хочет.       Жаль только, что теперь это не цель, а всего лишь мечта. Мечта, которую нужно убрать в дальний ящик и, желательно, никогда не доставать. Разве что в особенно тяжёлые моменты — приоткрыть его совсем немного и попытаться хотя бы на долю секунды почувствовать, каково это — быть рядом с Ильёй. Касаться его, слышать его смех, быть рядом и знать, что ты для него — спокойствие и уют.       С этими мыслями Гуменник подходит ко входу в ледовый дворец. Время позднее, и он прекрасно понимает, что сейчас здесь должен быть только Малинин. Петя почти уверен в этом — он не просто знает, он чувствует. И даже добавляет себе пару баллов за интуицию, когда, зайдя в раздевалку, видит одну-единственную сумку и сразу понимает, кому она принадлежит.       Кажется, будто Гуменник знает всех и всё… но вот о чём-то важном он всё же не догадывается.       О том, что буквально через пару минут всё, о чём он думал весь день, и все тёплые слова, которые он хотел сказать Илье, так и не будут услышаны. Петя сорвётся — слова благодарности сменятся острыми, обидными высказываниями. И Малинин, в противовес ему, тоже не станет прощаться по-хорошему.       Но как Гуменник мог это знать?       Он просто до конца не понимает, что Илья способен вырвать из него не только светлые чувства.       Петя нарочно хлопает калиткой катка, делая первый шаг на лёд, и отчётливо видит, как Илья, стоящий к нему спиной, резко замирает. Даже не оборачивается.       Понял. Ждал. Не хотел.       Гуменник не собирается играть в какие-то эмоциональные игры. Он скажет всё прямо — он не умеет молчать, не любит держать в себе. Им нужен разговор.       Он медленно подъезжает к Илье, ещё не успевая толком его рассмотреть. Замечает только, как тот быстрым движением натягивает рукав кофты почти на всю ладонь, пряча пальцы. Видит, как Илья глубоко вздыхает, прежде чем всё-таки поворачивается к нему.       И сразу говорит.       Голос — будто не его. Не мягкий, не привычный. Грубый и отстранённый.       — Я так и знал, что увижу тебя здесь, — короткая пауза, взгляд холодный. — Что тебе нужно, Петь?       Сейчас Илья ещё старается звучать жёстко. Скоро стараться не придётся.       — Поговорить, Илья, — спокойно отвечает Петя.       Спокойно… но до конца этого спокойствия осталось столько же, сколько и до настоящей грубости Малинина.       Илья чуть отводит взгляд, словно ему скучно, словно всё это его совершенно не касается.       — Давай быстрее, — бросает он, сухо. — Ты меня отвлекаешь.       Он делает вид, что этот разговор ему не нужен. Совсем.       Петя уже собирается что-то сказать, слова почти складываются в голове, но вдруг его взгляд цепляется за что-то на льду. Сначала он не понимает, просто замечает тёмные пятна, разбросанные неровной дорожкой. Они выглядят странно, очень заметными на фоне белого льда. Он машинально прослеживает их взглядом — и замирает.       Дорожка ведёт к Илье.       Гуменник медленно опускает взгляд на его руку, и в груди сразу становится холодно.       Кровь.       Она собирается на кончиках пальцев, просачивается сквозь ткань кофты, тяжело капает вниз, разбиваясь о лёд маленькими алыми точками.       На секунду у Пети просто выбивает дыхание.       — Илья… — тихо произносит он, но голос предательски дрожит. — Ты… что ты сделал?       Малинин сначала даже не реагирует, словно вопрос не к нему. Но потом замечает, куда смотрит Петя, и инстинктивно сжимает руку, будто это может что-то скрыть. Поздно. Всё уже видно.       Петя делает шаг вперёд, почти не контролируя себя.       — Ты вообще понимаешь?! — в его голосе уже слышна паника, которую он даже не пытается скрыть. — Ты ударился? Или… ты сам это сделал?       Ответа не следует. Илья лишь чуть отводит взгляд, и в этот момент видимо воспоминания проносятся перед его глазами.       Малинин был здесь один. Катался до изнеможения, раз за разом пытаясь попасть в прыжок, но с каждым разом только сильнее злился. В голове крутились мысли, от которых невозможно избавиться. Как в какой-то момент эта злость становится слишком сильной, неуправляемой — и тогда остаётся только одно.       Сорваться.       Неудачное приземление, резкий удар лезвием о лёд, сбитое дыхание. Илья приподнимается слишком быстро, сжимает кулаки, и всё, что накопилось внутри, выходит одним движением.       Он бьёт лёд.       Сильно.       Снова.       И ещё раз.       До боли. До онемения. До крови, которая появляется не сразу, а спустя несколько ударов, когда кожа уже не выдерживает.       Петя делает ещё шаг, почти бросается к нему.       — Ты с ума сошёл?! — теперь он уже не сдерживается. — Зачем ты это сделал, Илья?!       Но как только он оказывается слишком близко, Илья резко отшатывается, будто от ожога.       — Не трогай меня!       Голос звучит резко, срывается на крик.       Петя останавливается, поражённый этой реакцией, но Илья продолжает, уже громче, с явным напряжением в каждом слове:       — I'm serious, don't touch it. I... I'm disgusted.       На секунду между ними становится абсолютно тихо. Гуменник смотрит на него так, будто не до конца понимает, что только что услышал.       — Противно? Это сейчас ты про меня? — медленно повторяет он, и в голосе начинает появляться опасная жёсткость.       Илья молчит, но не отрицает. И этого оказывается достаточно для того чтобы внутри Пети что-то быстро и резко сломалось без предупреждения.       — Знаешь, это даже удобно, — он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли тепла. — Тогда давай сразу всё упростим. Нам ведь правда не о чем говорить, да?       Илья чувствует, как внутри всё сжимается, но отступать уже поздно.       — Мы друг другу не нужны, — продолжает Петя, всё быстрее, всё жёстче. — Ни сейчас, ни потом. Ты живёшь своей жизнью, я своей. И всё. Никаких разговоров, никаких попыток...       Попыток чего...       Он делает паузу, будто давая Малинину возможность возразить. Но тот молчит. И это молчание только подталкивает дальше.       — И, честно говоря, — добавляет Петя, уже с вызовом, — это, наверное, к лучшему.       Дыхание сбивается, в горле становится слишком тесно.       Каждое слово Пети бьёт точно в цель.       Перестань, — почти отчаянно думает Илья. — Пожалуйста, просто остановись.       Но вслух говорит совсем другое:       — Да, наверное, ты прав, — его голос звучит ровно и слишком холодно. — Ты мне и не нужен.       Петя резко поднимает взгляд.       — Правда? — в его голосе сквозит что-то болезненное, но он тут же перекрывает это злостью.       — А я вообще-то всегда тебя принимал. Со всем этим твоим… настроением, с твоими заскоками, с тем, как ты можешь сначала быть одним, а через минуту — совершенно другим.       Илья чувствует, как внутри всё сжимается ещё сильнее.       — Никто тебя не просил, — тихо, но жёстко отвечает он. — Это был твой выбор. Так что не надо сейчас делать из себя… не знаю, героя.       Петя долго смотрит на него. В этом взгляде столько всего, что Илья всё-таки не выдерживает и поднимает глаза.       И сразу жалеет.       Потому что там не только злость. Там боль. И что-то ещё, что он сейчас не может себе позволить признать.       Гуменник медленно кивает, словно окончательно что-то для себя решает.       — Понятно, — коротко говорит он.       И разворачивается.       Он делает несколько шагов к выходу, и каждый из них отдаётся в тишине слишком громко.       Илья стоит, не двигаясь, но в какой-то момент понимает, что если сейчас его отпустит — это будет навсегда.       — Петь… — голос срывается сам по себе.       Гуменник останавливается, но не оборачивается.       Малинин делает шаг вперёд, сжимая раненую руку так сильно, что боль становится почти невыносимой, но он её не замечает.       — Мы… — он запинается, собираясь с мыслями. — Мы больше никогда не заговорим, да?       Петя молчит. Даже сейчас, когда он впервые за последние годы так сильно злится и не может унять эту злость, он всё равно не находит в себе сил сказать, что это конец.       — Тогда просто ответь, — продолжает Илья, уже тише, но с напряжением в голосе. — Твой номер на показательных… он про меня?       — Да.       И после короткой паузы добавляет:       — Но я уже миллион раз пожалел об этом.       Ложь самая настоящая, не было сил остановить ее.       Илья закрывает глаза на секунду.       Этого достаточно, чтобы всё внутри болезненно сжалось.       Гуменник делает ещё шаг вперёд, но вдруг останавливается, словно не может уйти, не сказав что-то ещё. Он оборачивается через плечо и смотрит прямо на Илью.       — Знаешь, — говорит он тихо, но отчётливо, — всё-таки Влад оказался прав.       — Ты правда самовлюблённый эгоист.       И добивает.       — Я таких не перевариваю.       Илья не двигается.       Он просто смотрит на него, и в этом взгляде столько сдержанной боли, столько несказанного, что это почти физически ощущается. Потому что за всеми этими словами, за грубостью, за злостью — есть совсем другое.       Желание подойти.       Схватить.       Заставить замолчать не словами, а чем-то совсем другим. Стереть всё это расстояние. Но ни один из них не делает шаг. Петя отворачивается и уходит.       А Илья остаётся на льду — с кровью на руках, с разбитыми костяшками и с ощущением. Что-то важное только что сломалось.       Гуменник собирает сумку так быстро, как только может. Желание уйти отсюда растёт с каждой секундой, словно разгоняясь по нарастающей. Сердце бьётся так бешено, что кажется — ещё немного, и оно просто вырвется наружу, если он не остановится.       Делает несколько глубоких вдохов. Медленных, рваных. И, к его удивлению, это помогает хоть немного прийти в себя. Петя аккуратно опускается на скамейку и, наклонившись вперёд, хватается за голову.       Это был не он.       Все те слова, которые он, по сути, выплюнул в Илью… они были отвратительными. Чужими. Не его. Сейчас, когда он остался один, прокручивая в голове их разговор снова и снова, становится ясно — они врали друг другу.       Оба.       Тогда слова Ильи звучали так убедительно, что в них невозможно было не поверить. Это застряло где-то внутри, зацепилось и не отпускало. Но сейчас…       Сейчас Гуменник не верит в это. Не принимает. Илье не могло быть противно от его прикосновений.       Ему просто было страшно. Он просто не знал, что делать, и выбрал самую простую защиту — грубость. Оттолкнуть раньше, чем станет больно самому. И Петя… он ведь сделал то же самое?       Эта мысль бьёт резко.       Больно.       Только сегодня он поймал себя на том, что безопасность Ильи — для него важнее всего.       И что в итоге? Он оставил его. Просто ушёл — после всего, что произошло.       Петя резко поднимает голову, словно только сейчас до конца осознаёт это. Осознаёт по-настоящему.       Он оставил Илью одного на льду. С травмированной рукой, с кровью, которая, наверное, до сих пор капает на холодную поверхность, с дрожащими пальцами — то ли от боли, то ли от его слов, брошенных так легко, так бездумно, но бьющих куда сильнее любого удара. И, возможно, на грани срыва.       Петя зажмуривается и с силой проводит руками по лицу, будто пытаясь стереть всё это, вырвать из памяти.       — Я так не могу…       Он не должен был уходить. Ни при каких обстоятельствах.       Гуменник ещё несколько секунд сидит, сжимая пальцы до боли, будто пытается удержать себя на месте, не сорваться, не побежать обратно. Но это бесполезно. Мысль уже пустила корни глубже, чем злость, глубже, чем обида. Она вытесняет всё остальное — холодная, ясная и пугающе простая: он не имеет права оставлять Илью одного.       Резко поднимается, почти опрокидывая скамейку, и, даже не взглянув на брошенную сумку, выбегает из раздевалки. Дверь глухо ударяется о стену, шаги отдаются в пустом коридоре, дыхание сбивается, но он не останавливается. В голове больше нет ни одного связного аргумента, только ощущение, что он опоздает, что уже поздно, что если он не вернётся сейчас — что-то действительно закончится.       Он поворачивает за угол — и замирает.       Малинин идёт ему навстречу.       Медленно, будто через силу, словно каждый шаг требует усилия. Его плечи напряжены, одна рука прижата к груди, ткань кофты потемнела, и даже издалека видно, что она всё ещё влажная. Но это не главное.       Илья не скрывает слёз.       Свободно скатываются по щекам, дыхание прерывается, и он даже не пытается это остановить. В этом нет ни прежней холодности, ни попытки отгородиться — только открытая, живая боль.       Они останавливаются на расстоянии нескольких шагов друг от друга. Между ними остаётся всего несколько метров, но это пространство ощущается тяжёлым, наполненным всем тем, что было сказано и тем, что так и не удалось произнести.       Петя смотрит на него, не в силах сдвинуться, и в этот момент Илья поднимает взгляд.       Глаза покрасневшие, влажные, растерянные — и в них нет ни капли той отстранённости, которая была на льду.       Он делает неровный вдох и говорит, голосом, в котором уже нет ни защиты, ни грубости:       — Скажи мне… — он запинается, словно сам боится того, что услышит, но всё равно продолжает, — tell me you lied, Petya. Please... tell me it's not true.       В этих словах нет требования. Только просьба, почти отчаянная, как последняя попытка удержать то, что ускользает.       Петя чувствует, как внутри что-то резко сжимается.       Он не отвечает сразу. Просто делает шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё.       А потом уже не идёт — срывается.       Расстояние между ними исчезает в одно мгновение.       Он не даёт себе времени подумать, не даёт Илье возможности отступить — просто хватает его за ворот и притягивает к себе, накрывая его губы своими.       Поцелуй выходит резким, глубоким, полным того, что невозможно было выразить словами. В нём есть всё — страх, злость, облегчение, накопившееся напряжение и отчаянное желание вернуть назад хотя бы часть того, что они только что разрушили.       Илья отвечает сразу.       Не осторожно, не выжидая — а так, будто ждал этого, будто держался из последних сил, чтобы не сорваться раньше. Он всхлипывает прямо в поцелуй, пальцы с силой сжимают ткань на плечах Пети, притягивая его ближе, не давая ни малейшего шанса отстраниться.       Этот поцелуй другой.       В нём нет той мягкости, что была тогда, нет попытки проверить границы. Он жадный, неровный, и болезненный — как будто каждый из них пытается доказать, что другой всё ещё здесь.       Петя на секунду отрывается, тяжело дыша, но не отпускает его, удерживает совсем близко, так, что их лбы почти соприкасаются.       — Я соврал, — говорит он тихо, но отчётливо, глядя прямо в глаза. — Я сказал это, потому что злился. Потому что ты оттолкнул меня, а я… я не смог отреагировать по-другому, когда стало больно.       Он почти касается его губ, когда говорит это, и снова тянется к нему, но Илья перехватывает его за ворот и сам целует — отчаянно, глубже, будто боясь, что слова могут исчезнуть, если он не удержит их чем-то более настоящим.       — Я тоже врал, — выдыхает он между поцелуями, слова срываются, смешиваются с дыханием. — That’s not what I wanted to say... I’m not disgusted, Petya, I never was... I was just scared. I didn’t understand what to do, and... and decided to push you away first.       Его голос дрожит, и он на секунду утыкается лбом в плечо Гуменника, закрывая глаза.       — Я подумал, что если скажу это… тебе будет проще уйти. А мне — проще не держаться.       Петя медленно проводит рукой по его щеке, стирая слёзы, и задерживает ладонь, не убирая её.       — Мне не будет проще без тебя, — тихо говорит он. — Ты можешь говорить что угодно, можешь злиться, можешь отталкивать… но я всё равно буду возвращаться. Потому что это ты. Я влюблён в тебя, слышишь?       Илья резко втягивает воздух, снова смотрит на него — и в этом взгляде столько уязвимости, что Петя на мгновение замирает.       — Oh God, — шепчет Илья. — Пожалуйста...       Гуменник берёт его за руку — осторожно, как будто боится причинить ещё больше боли. Замечает разбитые костяшки, следы крови, и выражение его лица меняется.       — Хочу поцеловать… — тихо выдыхает он.       Поднимает руку Ильи, задерживает её в своих ладонях и, не задумываясь, касается губами сбитых пальцев. Очень осторожно и невесомо, словно пытается загладить то, что уже произошло.       Малинин вздрагивает, никогда в своей жизни ему не были подвластны такие эмоции...       Смотрит на него с каким-то тихим недоверием, будто не до конца верит, что это всё происходит на самом деле.              — Помогает? — спрашивает Петя шепотом, поднимая на него взгляд.       — Прикоснись ещё, — честно отвечает Илья. — Петя, я просто… хочу. Хочу, чтобы ты постоянно меня трогал, пожалуйста...       Гуменник снова касается губами его руки, задерживая это прикосновение чуть дольше, и в этом жесте уже чувствуется решение не отпускать. Затем он мягко притягивает Илью к себе и обнимает крепко.       Илья расслабляется, позволяя себе утонуть в этом тепле. Его дыхание становится тише, а тело — легче, словно из него постепенно уходит всё накопленное напряжение.       Петя слегка отстраняется, чтобы увидеть его лицо, и почти сразу касается губами его щеки, затем лба, медленно и бережно, как будто каждым поцелуем возвращает его обратно к спокойствию. Его пальцы мягко перебирают волосы Ильи, не спеша, с вниманием, в котором только забота.       Когда по ресницам Ильи скатываются слёзы, Петя не отводит взгляда. Он так же тихо и аккуратно сцеловывает их одну за другой, и в этом только есть тёплая интимная нежность.       Малинин закрывает глаза и окончательно растворяется в этом ощущении близости, позволяя себе просто быть в его руках, где боль постепенно сменяется тишиной и спокойствием.       — Не могу от тебя оторваться, — тихо говорит Петя. — Даже если мы снова всё испортим, даже если будем делать глупости… я всё равно не уйду.