Часть 13
15 марта 2026 г., 17:40
Утро после... это был своего рода опыт. Ханыль проснулась, запутавшись в невероятно мягких простынях Чанбина — со странной смесью сохраняющегося желания, ломоты в теле и смутного чувства недоумения. Чанбин уже не спал: он подпирал голову рукой и смотрел на неё с такой интенсивностью, что она густо покраснела.
— Доброе утро, «таблица», — пробормотала Ханыль охрипшим со сна голосом. Она всё ещё не могла поверить, что прошлая ночь действительно была.
Губы Чанбина дрогнули в слабой, почти незаметной усмешке. — Доброе утро, «катастрофа». Он наклонился и медленно, обдуманно поцеловал её в лоб. Это было удивительно нежно — полный контраст с той первобытной страстью, что кипела между ними ночью.
У Ханыль перехватило дыхание. Она не знала, как вести себя с таким Чанбином. Тем, кто дарит мягкие поцелуи и смотрит на неё так, будто она — нечто драгоценное. Это сбивало с толку.
— Так вот, — сказала Ханыль, пытаясь вернуть ситуацию в привычное русло их вечных перепалок. — Насчёт прошлой ночи. Это было частью пункта о «фиктивных отношениях»? Потому что я не помню, чтобы подписывалась на «взрывную акробатику в спальне на почве гнева».
Чанбин усмехнулся — низкий, рокочущий звук отозвался вибрацией во всём её теле. — Я полагаю, это подпадает под категорию «скрытого сексуального напряжения», предусмотренного сценарием.
Ханыль фыркнула. — Скрытое напряжение, которое почему-то выливается в полномасштабный скандал, ведущий к... этому. Из тебя паршивый переговорщик, Чанбин.
Он придвинулся ближе, прослеживая пальцами линию её челюсти. — А из тебя паршивая лгунья, Ханыль. Ты хотела этого так же сильно, как и я.
Её щеки вспыхнули. Он был прав, и это бесило. — Не обольщайся. Это было... минутное помутнение рассудка. Вызванное сильным стрессом и непреодолимым желанием тебя ударить.
— И вместо этого ты предпочла меня поцеловать, — закончил он, и в его глазах блеснуло веселье. — Прогресс, не находишь?
Ханыль закатила глаза, но на губах невольно заиграла улыбка. — Не наглей, Безумный Принц.
Они лежали так долгое время в уютной тишине, которую нарушали лишь приглушенные звуки просыпающегося особняка. Всё казалось таким домашним. Слишком домашним. Внутри Ханыль завыла тревожная сирена: грани стирались быстрее, чем ребенок раскрашивает бумагу мелками.
Позже в тот же день, после неловкого, но, на удивление, не ужасного завтрака (Чанбин даже пытался поддерживать беседу о погоде), Ханыль поймала себя на том, что идет к его кабинету. Она убеждала себя, что ей просто нужно забрать камелию, которая, скорее всего, всё ещё валялась на полу — одинокая жертва их яростной страсти.
Она толкнула тяжелую дверь. В комнате уже был относительный порядок: перевернутое кресло стояло на месте, бумаги аккуратно сложены. Ханыль подозревала, что миссис Пак пронеслась здесь, как безмолвный, осуждающий торнадо.
Однако белая камелия никуда не делась. И она не лежала на полу. Она была бережно поставлена в маленькую элегантную вазу на столе Чанбина, и её нежные лепестки оставались безупречными.
Ханыль уставилась на цветок, чувствуя, как в животе завязывается узел. Он поставил её в вазу. Он не выбросил её.
В этот момент вошел Чанбин. Он остановился, увидев её, и его лицо слегка смягчилось, когда взгляд упал на цветок.
— Оу, — Ханыль почувствовала странное смущение. — Ты... ты её оставил.
— Это красивый цветок, — просто ответил он, подходя к столу. Он взял вазу, поворачивая её в руках. — И... это был подарок.
Ханыль почувствовала, как к лицу подступает жар. — А я собиралась снова на тебя накричать из-за неё.
Он посмотрел на неё, и на его губах появилась слабая, печальная улыбка. — Я знаю. Он поставил вазу на место, и его пальцы на мгновение задержались на лепестках.
Ханыль наблюдала за ним со странным любопытством. Это была сторона Чанбина, которую она видела редко. Тихая, почти нежная. Это пугало.
— Почему ты всегда носишь эти наушники, Чанбин? — спросила Ханыль прежде, чем успела себя остановить. Перед глазами всплыло воспоминание о том, как он сидел на полу, содрогаясь всем телом.
Чанбин замер. Его рука, только что касавшаяся камелии, резко отдернулась. Лицо, смягчившееся мгновение назад, мгновенно окаменело, превратившись в бесстрастную маску. Он отвернулся от неё и пошел к большому окну, встав к ней спиной.
Ханыль тут же пожалела о своем вопросе. Она задела за живое. Очень сильно.
— Это... не имеет значения, — холодно отрезал он.
— Нет, имеет, — настояла Ханыль, подходя ближе и останавливаясь в нескольких шагах. — Тебя трясло, Чанбин. Ты сказал, что шума слишком много. Это не «неважно». Это явно что-то серьезное.
Он долго молчал, глядя на ухоженные сады. Плечи были напряжены. Ханыль чувствовала, как между ними растет невидимая стена, кирпичик за болезненным кирпичиком.
— Это просто... привычка, — наконец произнес он отрывисто.
— Прививка, от которой ты сворачиваешься калачиком на полу и дрожишь? — возразила Ханыль уже мягче, но настойчивее. — Чанбин, ты не обязан мне рассказывать. Но... я видела тебя. И это выглядело как... сущий ад.
Он вздрогнул. Наконец он повернулся к ней; глаза были затенены и полны настороженности. — Это и есть ад.
Он глубоко вздохнул, и Ханыль увидела, как он борется с собой. С глубоким нежеланием раскрываться. Но что-то в её спокойном взгляде, в её тихой настойчивости, казалось, подтачивало его защиту.
— Моя мать, — начал Чанбин низким, далеким голосом, будто говорил о призраке. — Она любила музыку. И цветы. Она была... полной противоположностью моего отца. Она ненавидела шум. Всегда говорила, что мир слишком громкий.
Ханыль слушала, затаив дыхание. Это было откровением. Он редко говорил о семье, кроме упоминаний о Председателе.
— Она заболела, — продолжил он, глядя куда-то сквозь Ханыль, в болезненное воспоминание. — Когда я был маленьким. Совсем маленьким. У неё было... прогрессирующее неврологическое расстройство. Оно затронуло её чувства. Всё стало усиливаться. Свет — слишком яркий. Звуки — слишком громкие. Прикосновения — невыносимые.
У Ханыль перехватило дыхание. Она вспомнила его дрожь. То, как он был раздавлен внешними раздражителями.
— Врачи... они перепробовали всё, — голос Чанбина сошел на шепот. — Но становилось только хуже. Шум... он сводил её с ума. Она не могла спать. Не могла есть. Не могла... просто быть. Он сжал кулаки. — А мой отец... он не понимал. Он просто продолжал давить на неё, требовал «поправиться». «Быть сильной». Он считал это слабостью.
Ханыль почувствовала резкую вспышку гнева в адрес его отца.
— Она... она начала носить наушники, — сказал Чанбин еще тише, и в его голосе проступила сырая, невыносимая боль. — Чтобы заглушить это. Шум. Ошеломляющий мир. Она почти не снимала их. Они были... её щитом. Единственным спасением.
Он замолчал. В воздухе повисла тяжелая, мучительная тишина. Ханыль не перебивала. Она просто смотрела на него, и её сердце обливалось кровью.
— Однажды, — продолжил Чанбин срывающимся голосом, — она... она была одна. В своей комнате. Сняла наушники на мгновение. Чтобы... услышать птиц, как она сказала позже. Всего на секунду. Окно было открыто. Он судорожно вздохнул. — И случился несчастный случай. Снаружи проезжал грузовик. Раздался гудок. Резкий, пронзительный звук.
Глаза Ханыль расширились. Она понимала, что будет дальше. Она чувствовала это.
— Она... она потеряла сознание, — закончил он почти не слышно, сдавленным шепотом. — Припадок. От шока. От перегрузки. И... она так и не пришла в себя.
Последовавшая тишина была удушающей. Казалось, воздух в комнате вибрировал от его невысказанного горя, от его глубокой, незаживающей травмы.
Чанбин стоял, его плечи едва заметно подрагивали. Он боролся. Боролся с дрожью. Боролся со слезами, которые Ханыль теперь видела в его темных глазах. Он был будущим генеральным директором, Безумным Принцем, который никогда не проигрывал — даже собственным эмоциям.
— Я... я нашел её, — сказал он совершенно надломленным голосом. — Я был совсем ребенком. Услышал шум. Услышал грохот. Прибежал. А она... она просто лежала там. Её наушники... на полу рядом с ней. Нетронутые.
Он сделал судорожный вдох. — Мой отец... он сказал мне, что это случилось, потому что она была слабой. Потому что не справилась. Он винил шум. Винил... всё вокруг. Но я знал. Я знал, что это был звук. Тот внезапный, невыносимый звук, который в итоге... забрал её.
Наконец он посмотрел на Ханыль; его глаза блестели от невыплаканных слез, наполненные такой глубокой болью, что у неё перехватило дыхание. — Поэтому я ношу их. Всегда. Чтобы заглушить шум. Чтобы это никогда не повторилось. Чтобы никогда не быть... раздавленным. Чтобы не быть слабым. Потому что если я дам слабину, если впущу этот шум... я могу сломаться.
Ханыль смотрела на него, и её сердце щемило от такой неистовой нежности, что это было почти физически больно. Вот каков был ад Чанбина. Вот источник его гнева, его тотального контроля, его потребности в эффективности и неспособности быть уязвимым. Речь шла не о том, чтобы быть роботом. Речь шла о выживании. О маленьком мальчике, который потерял мать из-за слишком громкого мира и научился блокировать всё — включая собственные чувства, — просто чтобы выжить.
Не раздумывая, не говоря ни слова, Ханыль сократила расстояние между ними. Она протянула руки, которые слегка дрожали, и нежно, мягко привлекла его к себе. Это не было крепким, собственническим объятием, как прошлой ночью. Не было страстным и требовательным. Это объятие было мягким. Совершенно, абсолютно мягким.
Она обхватила его за талию, прижавшись головой к груди. Она чувствовала бешеный стук его сердца, напряжение в плечах. Она ничего не говорила. Просто держала его.
Чанбин замер. Он стоял неподвижно, всё его тело было как натянутая струна. Он не обнял её в ответ. Он не двигался. Он не знал, что с этим делать.
Ханыль почувствовала, как по его телу снова прошла дрожь — глубокая, сотрясающая. На этот раз не от гнева. И не от шума. От самого этого чуждого чувства нежности.
Он не знал, что такое нежность. Он не чувствовал её так долго — возможно, никогда, во всяком случае, не так. Его мать была больна. Отец — холодным и требовательным. Он выстроил такие высокие, неприступные стены, что тепло и уют стали для него совершенно чужими понятиями.
Ханыль просто держала его, не разжимая рук. Она прижалась щекой к его груди, слушая лихорадочный ритм его сердца. Она чувствовала, как в её собственных глазах закипают горячие слезы.
Медленно, мучительно тело Чанбина начало расслабляться, почти незаметно. Слабая дрожь всё еще пробегала по нему, но она уже не была такой резкой. Он не обнял её в ответ, но и не оттолкнул. Он просто стоял, позволяя ей держать его, позволяя её нежности омывать его — это было непривычное, пугающее, но жизненно необходимое лекарство для его старых, кровоточащих ран.
В этот момент Ханыль поняла: всё это было гораздо серьезнее, чем фиктивная помолвка, корпоративные захваты и медиа-скандалы. Речь шла о мальчике, который так и не узнал, каково это — когда тебя обнимают. И о женщине, которая, несмотря ни на что, наконец-то училась создавать островок тишины и покоя в его невыносимо громком мире.
