Часть 16
18 марта 2026 г., 15:51
Эйфория после гала-вечера, трепет от праведного гнева Ханыль и обжигающее послевкусие поцелуя оставили девушку в странном состоянии восторга.
Новостные каналы, конечно же, взорвались. «Хаос на благотворительном вечере! Невеста Со разоблачает коррупцию!» — это был самый мягкий заголовок. Директор Ким оказался под пристальным вниманием, конгломерат «Со» столкнулся с вихрем общественного мнения (которое, к удивлению, было во многом положительным из-за их «смелого нового направления»), а имя самой Ханыль стало известно каждому.
Последующие дни пролетели как в тумане из-за запросов СМИ, безумных телефонных звонков и почти головокружительного чувства анархии. Ханыль действительно чувствовала себя... счастливой. По-настоящему, глубоко счастливой. Она отстояла то, что было правильным, и Чанбин, вопреки всему, позволил ей это сделать. И то, как он смотрел на неё теперь — когда думал, что она не видит — было уже меньше похоже на «анализ данных в таблице» и больше на «хищника, наблюдающего за добычей с напряженным любопытством и растущей привязанностью».
Чанбин, со своей стороны, был вихрем контролируемого хаоса. Он отвечал на звонки, руководил PR-службой и справлялся с последствиями с такой брутальной эффективностью, которую Ханыль, к своему ужасу, находила весьма привлекательной. Он всё ещё был Чанбином, Безумным Принцем, но теперь он был её Безумным Принцем. Опасным, сложным мужчиной, который каким-то образом безвозвратно вплел себя в её запутанную жизнь.
— Совет директоров в смятении, но общественные симпатии на самом деле... растут, — сказал ей Чанбин однажды вечером за очень поздним и очень изысканным ужином. Он выглядел уставшим, но в глазах светился слабый, почти гордый огонек. — Отец в ярости из-за директора Кима, но рынок отреагировал положительно. Видимо, корпоративная честность, даже случайная, хорошо продается.
Ханыль усмехнулась, помешивая вино в бокале. — Видишь? Я же говорила тебе, что хаос полезен для бизнеса. Тебе просто нужно было немного цветочного оформления, чтобы добавить остроты.
Он хмыкнул, но уголки его губ дрогнули вверх. — Ты определенно уникальный «актив», Ханыль.
— Не называй меня активом. Я человек. Очень привлекательный и очень принципиальный человек.
Их беседы стали более непринужденными, приправленными привычными перепалками, но теперь в них чувствовалась хрупкая, неоспоримая близость. Взгляды задерживались дольше. Случайные прикосновения казались менее случайными. Их ночи, которые начинались с гневных споров, часто заканчивались в его постели — в переплетении тел и приглушенном дыхании. Это был опасный, волнующий танец двух заклятых врагов, медленно и бесповоротно впадающих в то, чего никто из них не планировал.
Затем последовал вызов. Не только для Чанбина. Для Ханыль тоже.
Заседание Большого семейного совета Со.
Само название заставило Ханыль вздрогнуть. Это не было дружеской беседой. Это было серьезно. В дело пошла «тяжелая артиллерия».
Она оделась в простое элегантное черное платье, на этот раз выбрав его сама. Никаких рюшей, никаких пайеток. Она хотела выглядеть серьезной. Непоколебимой. Она знала, что речь пойдет о ней. О том хаосе, который она принесла.
Зал заседаний не был похож ни на одну другую комнату в особняке. Он находился глубоко в лабиринте корпоративного крыла — звуконепроницаемая камера без окон с массивным круглым столом из красного дерева, который, казалось, был свидетелем веков борьбы за власть. Воздух был пропитан напряжением, более тяжелым, чем утяжеленное одеяло.
За столом сидел отец Чанбина, председатель Со — человек, от одного присутствия которого могло скиснуть молоко. А рядом с ним — молчаливые, внушительные матриархи и патриархи клана Со, чьи лица хранили отпечатки поколений власти и безжалостности. Они смотрели на Ханыль холодными, оценивающими глазами, как на инородный объект, каким-то образом проникший в их идеально выверенный мир.
Чанбин сидел рядом с Ханыль, его лицо было каменной маской. На нем, как всегда, были наушники, но Ханыль видела малейшее напряжение в его челюсти и то, как его пальцы под столом были сжаты в кулаки. Он знал, что будет дальше.
Председатель Со откашлялся — низкий рокот заполнил безмолвную комнату. Его голос был холодным, точным, каждое слово — как удар молота.
— Чанбин, — начал он, устремив взгляд на сына. — И мисс Чон. — Он едва взглянул на Ханыль, словно она была досадной мелочью. — Мы здесь, чтобы обсудить вопрос... огромной важности.
У Ханыль внутри всё оборвалось.
— Недавний... инцидент... на благотворительном вечере, — продолжил председатель Со голосом, лишенным эмоций, — привлек значительное внимание к конгломерату Со. Хотя некоторые представители прессы, по необъяснимым причинам, сочли действия мисс Чон... похвальными, внутренние последствия весьма тяжелы.
— Директор Ким подал в отставку, — вмешался пожилой мужчина, дядя Джун, сиплым голосом. — И пригрозил судебным иском. Репутация фонда... подорвана.
— Поведение мисс Чон было... неортодоксальным, — добавила тетя Хва с суровым лицом и ледяным взглядом. — Неподобающим для того, кто связан с нашей семьей. Мы гордимся своей сдержанностью. Своим контролем.
Ханыль почувствовала привычный прилив гнева. Они всё извращали. Они выставляли её борьбу за справедливость как проблему.
— Она разоблачила коррупцию, председатель, — голос Чанбина прорезал воздух, резкий и отчетливый. Он наконец заговорил — голос был контролируемым, но со стальными нотками. — Директор Ким действительно присваивал средства. Моя группа внутреннего аудита подтвердила это сегодня утром. Её действия, хотя и были необычными, вынудили провести необходимую чистку.
Глаза председателя Со сузились. — Необходимую, возможно. Но манера исполнения — нет. И дальнейшее внимание, которое это привлекло... невыносимо. — Он сделал паузу, обводя взглядом семью. — Поползли слухи, усиленные этим последним инцидентом. Слухи о том, что эта... помолвка... фикция.
У Ханыль перехватило дыхание. Они знали.
— Общественное восприятие союзов нашей семьи имеет первостепенное значение, — продолжил председатель Со, повышая голос, в котором зазвучали опасные нотки. — Помолвка, особенно с будущим генеральным директором, должна строиться на фундаменте доверия, стабильности и искренней связи. А не на... контракте. — Его взгляд скользнул к Ханыль, полный завуалированного презрения. — И уж точно не с кем-то, кто, судя по всему, заинтересован только в... личной выгоде.
Ханыль почувствовала, как яростный румянец заливает шею. Охотница за деньгами. Вот как они её называли.
— Это беспочвенные обвинения, — жестко сказал Чанбин. — Ханыль согласилась на это соглашение, чтобы спасти средства к существованию своей семьи. Не ради личной выгоды.
— Вот как? — Председатель Со усмехнулся, холодная улыбка тронула его губы. — Тем не менее, слухи не утихают. Слухи о контракте. О скрытых мотивах. О девушке из низов, использующей нашу семью для финансовой выгоды. — Его глаза впились в Ханыль. — На вас клеймо, мисс Чон. Охотница за наживой. Манипуляторша. И это пятно, к сожалению, ложится и на нашу семью.
Ханыль хотелось кричать. Ей хотелось вскочить и швырнуть ближайший тяжелый предмет в его идеально уложенную голову. Но она не могла. Не здесь. Не сейчас.
— Эта помолвка, — провозгласил председатель Со, и его голос прогремел в тишине комнаты, — более нецелесообразна.
Ханыль резко повернулась к Чанбину. Он совершенно замер. Его наушники, обычно служившие барьером, казалось, лишь усиливали сокрушительный вес слов отца.
— Отец, — начал Чанбин низким, предупреждающим тоном.
Председатель Со ударил ладонью по столу — резкий треск эхом разнесся по комнате. — Не смей называть меня «отцом», Чанбин! Это зашло слишком далеко! Твоя репутация, которую мы строили десятилетиями, теперь стала посмешищем! Ты позволил этой... этой цветочнице... поставить всё под удар!
Он наклонился вперед, его глаза пылали, глядя прямо на Чанбина. — У тебя есть выбор, сын мой. Очень простой выбор. Ты бросаешь её. Публично. И мы преподнесем это как обоюдное, мирное расставание, что позволит тебе восстановить свои позиции и репутацию. Ты вернешься к своим обязанностям, полностью сосредоточившись на будущем конгломерата, как тебе и предначертано судьбой.
Он сделал паузу, давая словам осесть. Тишина в комнате была удушающей.
— Или, — продолжил председатель Со, переходя на опасный шепот, — ты выбираешь её. Выбираешь этот... хаос. Этот... скандал. И если ты это сделаешь... — Его взгляд ожесточился, превратившись в чистую сталь. — Ты можешь уходить. Оставить всё. Наследование. Пост генерального директора. Свое наследство. Всё, ради чего ты когда-либо работал, всё, чем ты был рожден управлять. Ты потеряешь свою империю, Чанбин. Ради неё.
Слова повисли в воздухе — жестокий, абсолютный ультиматум. У Ханыль перехватило дыхание. Она посмотрела на Чанбина, её сердце колотилось. Его лицо было бледным, глаза смотрели прямо перед собой, невидящим взором. Он был загнан в угол. Наушники, которые обычно были его щитом, теперь, казалось, вдавливали сокрушительную тяжесть этого решения прямо ему в мозг.
Он застрял. Между женщиной, в которую он неоспоримо и безвозвратно влюблялся, и империей, которую должен был унаследовать. И Ханыль видела это в его глазах: ужасный, мучительный выбор. Он должен был выбрать. Прямо сейчас.
