Так замыкается круг

i-dle — HANN (Alone in winter)

      Январь в тот год выдался на удивление снежным. Сугробы намело прямиком до окон старого покосившегося деревянного домика, что десятилетиями стоял на одном и том же месте в глубине глухой чащи. И со всех сторон, куда ни взгляни, его окружала белая пелена с вырывавшимися из нее голыми, синими стволами деревьев — словно кто-то неудачно мазнул кистью по пергаменту.       Минуя проторенную к самому крыльцу дорогу, одинокая фигура сражалась с сугробами, доходящими ей практически до пояса, но упорно продолжала двигаться в сторону гущи леса, туда, где за ветками деревьев практически таял свет слабого зимнего солнца. Диск светила мутным желтым пятном просвечивался в небе, практически слившемся с землей из-за плотной пелены кучевых облаков. Снежная буря только улеглась — и до следующей было совсем скоро. А потому Сан должна была действовать быстро.       Что же заставило нашу героиню выйти из дома в погоду столь скверную? — спросите вы. Причина была весьма тривиальной. Как всегда и происходило в дни, когда дорогу заметало, и путь для немногих посетителей в ее лесную хижину оказывался закрыт, ведьма занималась заготовкой зелий. Мазь блаженства, костерост, эликсир кровегона, «Слеза чайки»… это были только одни из немногих этикеток, украшавших всевозможные баночки и скляночки на полках ее дома. Так вот, как раз в тот момент, когда Сан принялась заготавливать ингредиенты для очередной порции зелья «Легкого дыхания», она обнаружила вещь совершенно для себя немыслимую — в доме закончился запас можжевельника!       И вот теперь, проклиная всех и вся, а в особенности свою страшную неосмотрительность, ведьма перешагивала через сугробы — потому что, конечно же, если Чхве Сан задумала сделать что-то сегодня, она сделает это сегодня, и ни днем позже! — и готовилась сражаться за ягоды можжевельника с одинокими лосями.       Лосей на пути ей, впрочем, не встретилось. Закопанные глубоко под снегом, можжевеловые кусты походили на торчащие из сугроба зеленые крысьи лапки — растопыренные, с остренькими концами-коготками и то и дело дергающиеся от дуновения легкого ветерка. Фиолетово-синими шариками их украшали гроздья ягод, и Сан упала на колени, начиная методично разгребать снег голыми руками в поисках маленьких, но таких необходимых кругляшков. Но тут кое-что привлекло взгляд целительницы. Одна из можжевеловых лапок была окрашена алым. И запах, солено-медный, бросился в нос.       Нахмурив брови, Сан обогнула куст, подходя поближе к той веточке — и прямо за ней, словно красные ягоды клюквы на снегу, вились вдаль капли крови. В мгновение ока ведьме стало совсем не до можжевеловых ягод — ее интересовали теперь те, другие, что не перемолоть и в зелье не добавить. Те, что несли за собой боль и смерть невинного существа. Между двумя дубами, откуда шел кровавый след, обнаружились припорошенные снегом стальные челюсти недоброго зверя — того, что мерзкие люди с луками выставляют себе на потеху. Ведь для них, конечно же, нет ничего веселее чужого страдания — особенно когда это кто-то слабее них.       Сжав челюсти от плохо сдерживаемого гнева, Сан отправилась на поиски несчастного животного, которому определенно ее помощь была нужнее, чем ей самой — дурацкие ягоды можжевельника. Это была волчица. Устав от долгого и трудного пути, она съежилась в комок у самых корней могучего дерева и зализывала кровавую рану на задней лапе. Было чудом, что она вообще смогла выбраться из железной западни и избежать судьбы самой худшей. При виде ведьмы несчастная оскалилась и зарычала, пытаясь отогнать, как ей казалось, очередного врага. Но на лапы не вскочила — больно. Да и Сан не из тех, кого можно было напугать простым рычанием.       — Дурочка ты, — бросила ведьма, склоняясь над волчицей. Та уже не рычала — хрипела и скулила, отчаянно пытаясь увернуться от цепких рук целительницы. Одну из них она чуть не оттяпала — Сан вовремя успела одернуть конечность. — Я ж помочь тебе хочу, смирно сиди, полоумная.       Голос ведьмы в то же время ничуть не изменился, она не повысила тона, ни одна черточка на ее лице не исказилась страхом или злостью — всегда сосредоточенная и строгая, непоколебимая, как скала, она продолжала тянуть руки к изворачивающейся волчице. И наконец ей удалось взять пострадавшую лапку этой вертящейся страдалицы в руки.       Стоило только Сан чуть прикрыть глаза и отрешиться от скуления волчицы, как от ее ладоней начал распространяться теплый золотой свет, укрывая рану лучше всякой мази, усмиряя и успокаивая. Исцеляя. Волчица уже не скулила — она молчала, несказанно удивленная то ли ниоткуда взявшимися жаром и светом, распространявшимся по всему ее продрогшему телу, то ли медленному отступлению ужасной боли. Когда ведьма отняла от нее руки, рана на лапе волчицы полностью затянулась — и лишь небольшой шрам, скрытый за шерстью, выдавал еще недавно казавшееся смертельным приговором ранение. Прежняя страдалица тут же вскочила на все четыре лапы и, оскалив перепачканную кровью пасть, махнула хвостом, стремительно скрываясь между деревьев.       — Даже не поблагодарила, — вздохнула, покачав головой, Сан, выпрямляясь в полный рост. На лице ее, впрочем, цвела лукавая, но добрая улыбка. Одного знания, что ее лохматая пациентка выжила, что она наверняка благополучно доберется до лежки, и весной… весной обязательно породит на свет крохотных, пищащих комков шерсти — было ей достаточно.       Однако улыбка тут же сменилась настороженностью, стоило только ведьме почувствовать в воздухе что-то… странное. Нет, это не было хваленое ведьмино чутье, но кое-что более явственное и понятное. Запах. Запах соленый и медный — он никуда не девался. Не исчез вместе с волчицей между деревьев. Здесь он был, казалось, гораздо более сильным, чем на той поляне, где Сан впервые увидела алые ягоды на снегу.       Неужели поблизости было еще одно несчастное животное, что нуждалось в ее помощи? Да сколько же эти мерзавцы понаставили здесь капканов?!       С такими мыслями ведьма пошла на отчетливо зовущий ее смердящий запах. И чем дальше шла она, петляя меж деревьев, тем явственнее, тем ярче становился он — уже не просто крови, но… разложения, тления… смерти.       Запах вывел Сан на лесную дорогу. Ту, что шла от самого перевала и вела прямиком в город, и часто использовалась торговцами, перевозившими самый разнообразный товар. Представшая перед Сан картина заставила ее, серьезную и непоколебимую, задержать дыхание — то ли от ужаса, то ли от разлившегося повсюду ужасного, тошнотворного запаха. Ослепительно белый снег, черные голые ветви деревьев, словно неудачные мазки по пергаменту — и посередине слепившее своим разноцветием пятно хаоса. Перевернутая дорожная повозка светила коричневым распоротым брюхом, из которого на землю выкатились скромные припасы: хлеб, яблоки, какие-то вещи и одежда. Но отнюдь не это было интересно напавшим на нее «лесным разбойникам». Вдоль дороги лежали тела. Два взрослых мужчины в простой одежде, искромсанные и растерзанные. И гроздья ягод — алых на снегу — вокруг них. Волки побывали здесь совсем недавно. И поели, наверняка, от брюха.       Сан хмыкнула. Ей было почти даже жалко этих двух несчастных, но… она тут же вспомнила несколько недавно найденных в округе лесных жителей, застрявших в железных челюстях, да так оттуда и не выбравшихся. Вполне сходило за равноценный обмен.       Ведьма уже хотела обернуться и уйти, оставляя воронам доедать этот чудесный пир, как вдруг она услышала стон. Тихий и высокий, полный недоумения и боли. Исходил он из-под перевернутого борта повозки, послужившего кое-кому надежным убежищем от волков. Одним ударом мощного кулака Сан проломила хлипкую доску в дне повозки — и в небольшое отверстие на нее уставились удивительно чистые, голубые с серым отливом глаза — словно затененное тучами январское небо смотрело на нее в ответ.       То был ребенок. Мальчик. Лет семи, не больше. Совсем еще детеныш. Лицо бледное, как зимняя шерстка зайца, с синеватыми тенями под глазами. Одет он был просто, даже бедно — поношенная дубленка едва ли защищала худощавое тельце от холода, а штаны едва доходили ему до щиколоток. На высоком лбу зияла глубокая ссадина, рука была неестественно вывернута, а на шее темнел страшный синяк — будто бы кто-то душил ребенка незадолго до катастрофы.       Сан, не раздумывая долго, бросилась поднимать повозку с помощью найденных тут же большого камня и палки. Она не могла бросить этого детеныша, совсем одного, умирать здесь. Если он еще дышал, если еще мог смотреть на нее этими чистыми, наивными детскими глазами, незамутненными людской жестокостью, она должна спасти его. И он дышал. Он был жив. Дыхание, поверхностное, прерывистое — но оно было. Мальчик не реагировал на ее жесты — будто спал с открытыми глазами. И Сан почувствовала неладное. Приложив ухо к крохотной груди, она услышала ритм его сердца — оно трепыхалось, словно маленькая канарейка в клетке, вело себя странно, будто спотыкалось. Уложив руки — грубые и мозолистые, больше подходившие для деревенского ремесленника, чем для хрупкой ведьмы — на грудь детеныша, она воззвала к своей силе, прося ту исцелить бедное дитя. Свет вырвался из ладоней, тепло окутало все маленькое тельце, но… ничего не произошло. Края ссадин не желали стягиваться, кровь сочилась медленными, крохотными каплями, но неумолимо падала на белый снег. Ведьма недоуменно осмотрела тело, потом — собственные ладони. Никогда еще ее силы не подводили ее… только если…       Только если внутри мальчика не было чего-то, что мешало ей. Что не давало ее силам просочиться внутрь и сделать свое дело. А на такое могла быть способна только сила другой ведьмы. Только находившийся в теле чей-то искусно сваренный яд.       В голове тут же щелкнуло, и ледяное осознание накрыло Сан. Она с отвращением, еще большим, чем до этого, глянула на остатки растерзанных тел, валявшиеся вдоль дороги. Они отравили его. Они отравили этого бедного детеныша. Он никогда не должен был доехать до города — они планировали тихую смерть в дороге. Но… волки опередили их. Волки выступили лишь преждевременными палачами и, сами того не зная, покарали злоумышленников и спасли невинную душу.       Ведьма скинула с плеч обитый мехом плащ и бережно завернула в него хрупкое детское тело. Мальчик не весил почти ничего — и она с легкостью взвалила его на предплечья, держа путь к дому. Всю дорогу до хижины ее ум лихорадочно работал. Времени было мало — неизвестно, когда именно ребенок принял яд и насколько сильно он успел разлиться по его венам. Нужно было противоядие. Но для противоядия нужно было сначала определить яд… а в ядах Сан, к своему ужасному стыду, смыслила не больше, чем волк в мухоморах и лось в протухшем мясе. Она знала коренья, травы, болезни жителей леса и людей. Но яды… это было совершенно вне ее понимания. Ее призванием было дарить жизнь — не смерть.       Однако она прекрасно знала, кто в ядах разбирался.       В голове против воли мелькнул образ. Рыжие волосы, темное платье, карие глаза, что сияют ярче солнца… Что-то в груди непробиваемой лесной ведьмы закололо и заныло, и горькое подступило к горлу.       Как бы Сан ни хотела не обращаться к ней за помощью… не бередить старые раны… она была единственной, кто смог бы ей помочь спасти одну невинную душу. Ведьма кинула взгляд на ребенка, что спокойно лежал в ее руках — и дышал, неявно, сбивчиво, и чьи удивительно чистые голубые глаза медленно накрывало пеленой забытья.       «Ладно, — стиснула она зубы в решимости. — Ради детеныша… я сделаю это ради детеныша…»       Сан аккуратно уложила ценную ношу на свою кровать, укрывая хрупкое тело самыми теплыми мехами и одеялами, которые у нее только были. Маленькое личико мальчика пылало алым от жара, по лбу скатывались бисеринки пота, а ручки и ножки подергивались из-за судорог. Вряд ли ему оставалось долго.       Бросившись к столу, ведьма выудила откуда-то из-за баночек, скляночек и пучков сушеных листьев кусок пергамента и, быстро черкнув записку, сложила ее и сунула в маленький холщовый мешочек — туда же высыпала гроздь ярко-красных ягод сушеной рябины. Их знак тревоги. Затем она подошла к окну, отворила створки, впуская в комнату морозный воздух, — и прошептала короткое древнее заклинание, зов помощника. Тут же на подоконник, будто материализовавшись из тени от еловых веток, прыгнул черный кот. Он глянул на хозяйку своими умными желтыми глазами, ожидая указаний. Сан обвязала мешочек вокруг шеи кота и повелела ему:       — Беги к ней, Вечор. Скажи, что нужна помощь. Жизнь висит на волоске.       Кот кивнул, махнул пушистым хвостом и исчез среди деревьев — черная точка на белом снегу постепенно удалялась, пока не исчезла совсем. Вечор не был обычным котом, он был ведьминским фамильяром — а значит, доберется до города в ближайший час. А там… ей понадобится и того меньше времени, чтобы появиться на пороге дома. Взгляд сам собой скользнул в сторону лестницы на второй этаж — туда, где находилась много лет затворенная дверь. Сан оставила там все, как было. Она не ходила туда ни разу. Просто не могла. Должно быть, там скопилось много пыли… Впрочем, это была не ее забота, сейчас стоило думать о более насущных вещах — так подумала ведьма и стала готовить лекарства и компресс для мальчика.       Помощь и правда пришла быстро. Сан так и не затворила окно — ей мороз был нипочем, а мальчику нужен был свежий воздух — и вскоре за ним мелькнула тень. Не на снегу, но в небе. Затем раздалось звучное карканье. И наконец — раздался стук в дверь. Два быстрых стука, и еще два — медленных и протяжных.       Это была она.       Обтерев руки о подол рубахи, Сан поспешила к двери. За ней бушевала снежная круговерть, и рой снежинок метался из стороны в сторону в движении танца, мало понятного простому человеку. За ней сгущались сумерки, и деревья медленно пропадали, купаясь в слабых последних лучах заходящего за горизонт солнца. За ней — тело, облаченное в черное платье, тонкое и изящное, похожее на ствол дерева. За ней — рыжие волосы, беспорядочно раскиданные по плечам и припорошенные снегом, словно грозди рябины на этих лишенных жизни черных ветках. За ней — пронзительный взгляд на бледном, как безжизненная снежная равнина, лице. И — краснее зимней вишни губы, сжатые в видимом отрешении.       Она была прекрасна. Как одинокое, лишенное листвы дерево посреди бесконечной снежной бури — на котором ярким, неугасаемым огнем все еще горели алые ягоды.       Это была Уён.       Рыжая ведьма впилась в нее столь же цепким взглядом, что и Сан — в нее. Рассматривая, подмечая все изменившиеся черточки, все морщинки, проступившие за те года, что они не видели друг друга.       — Ты отстригла волосы? — было первым, что сказала ей Уён. За гребаные три года молчания. Рука ведьмы, обтянутая черной кожей перчатки, дернулась — в какой-то инстинктивной, привычной попытке прикоснуться. Но так и осталась лежать вдоль тела.       Вместо этого Сан сама невольно потянулась, заправляя выбившуюся прядь коротких черных волос за ухо.       — Давно еще, — тихо ответила она. — Так удобнее.       Темный взгляд из-под длинных смоляных ресниц, проследивший за ее движением, был наполнен чем-то… что Сан не смогла бы ни выявить, ни понять.       — Жаль. Мне всегда так нравились твои мягкие черные локоны, — вздохнула тогда Уён, взяв эмоции под контроль — и глаза ее снова потухли. — Не то, что мои.       И в этом была вся Уён. По крайней мере, та ее версия, с которой Сан виделась в последний раз — и о которой слышала последующие три года. Стоило только чему-то искреннему, настоящему, яркому вспыхнуть у нее на лице, в глазах — и оно тут же бралось под контроль, становясь ледяным и потухшим. Ни следа от того лучика солнца, что когда-то давно делал существование Сан чуть менее бессмысленным.       — Так что у тебя случилось? Что за срочность? — Уён наконец ступила вперед, пересекая порог дома. И снег осыпался с ее волос и плеч на деревянный пол.       — Мальчик. Была в лесу, нашла без сознания. Возможно, отравлен.       В темно-карих глазах ведьмы тут же зажегся другой огонь — профессиональный, серьезный… но все-таки не лишенный капли азарта.       — Веди.       Уён подошла к кровати, склонилась над дергающимся в судорогах телом измученного мальчика. Движения ее были резкими, точными. Она, не церемонясь, схватила ребенка за шею, проверяя горло, покрутила ему голову из стороны в сторону, затем приподняла веки, осматривая зрачки, и наконец приложила ладонь ко лбу.       — Бледность, повышенное потоотделение, просвечивающие вены на висках, — отчеканила ведьма без эмоций. — И правда — яд. И сильный, причем.       — Можешь определить его? — спросила Сан, переминаясь с ноги на ногу в стороне, и в голосе ее прозвучала надежда, само появление которой она почти ненавидела в ту секунду.       — Могу ли я? — Уён скептически приподняла бровь, бросая взгляд в сторону хозяйки дома. — Ты вызвала на помощь лучшую специалистку по ядам во всех четырех королевствах и сомневаешься, смогу ли я определить какой-то яд?       Сан подавила импульс закатить глаза и лишь сложила руки на груди.       — В чем я не сомневалась, так это в твоем раздутом эго, о великая специалистка по ядам всех четырех королевств.       — Чего имею, того не стыжусь.       Уён хмыкнула и одним легким, почти незаметным движением стянула с правой руки кожаную перчатку. Длинные, бледные пальцы с тонкими суставами и просвечивающимися сквозь полупрозрачную кожу веточками вен замерли над шеей мальчика, у сонной артерии. Сан почти устыдилась того, с какой жадностью она рассматривала каждый взмах этой руки.       — Нужно почувствовать ток крови, силу яда.       Она коснулась кожи. Легко, невесомо, но цепко. Как лиса обычно ловит в свои изящные челюсти незадачливых птенцов и — перегрызает им горла.       И замерла.       Не на секунду — но на долгие мгновения, текущие, казалось, медленнее, чем сама вечность. Лицо ведьмы, и так почти бесстрастное, превратилось в ледяной слепок. Темные глаза расширились, уставившись в пустоту куда-то за окном на белую-белую полоску снега и на заметающую домик бурю. Она будто провалилась куда-то в самое себя. По тонкой шее, прикрытой воротником плаща, пробежала судорога, челюсти сжались, ногти впились в кожу мальчика, прямиком у сонной артерии. Лиса сомкнула челюсти.       Но громкого «хрясь» не прозвучало.       Уён отдернула руку назад, резко, будто обожглась. Быстрым, чуточку неловким движением она натянула перчатку обратно, затягивая шнуровку так туго, что кожа на предплечье побелела. Ее пальцы тряслись.       — Нет, — выдохнула ведьма. На Сан она не смотрела, прикрывшись от ее обеспокоенного взгляда щитом ярко-рыжих волос. Тон ее казался плоским и холодным, но Сан слышала дрожь и в нем. — Я не буду помогать.       — Что? — переспросила Сан, не совсем понимая, что происходит. Еще минуту назад Уён была готова помочь, но вдруг — передумала. Это… при всем том, что они не виделись три года, это не было на нее похоже — бросать вот так.       — Я сказала, что не буду помогать, — повторила ведьма, все еще не поворачиваясь. Но и не уходила. Стояла там, бросая тень на мечущегося в агонии мальчика. Тень безысходности и смерти. — И тебе советую оставить это дело. Этому щенку лучше умереть. Так будет лучше. Для всех.       Сан почувствовала, как что-то ледяное ухнуло внизу живота. И по спине побежали колючие мурашки. Не от холода, не от слов, не от тона. От жестокой в своей неоспоримости уверенности, с которой Уён чеканила эти страшные, кровожадные слова. Сан смотрела на нее и не узнавала. Эта женщина в черном, с пустыми глазами и дрожащими пальцами, затягивающими перчатку до проминающейся кожи — это была не та Уён, которую она помнила.       — Ты что, с ума сошла? Что на тебя нашло? — не выдержала Сан, в два широких шага преодолевая расстояние между ними, хватая Уён за плечи и разворачивая ту лицом к себе. Лицом к ней — спиной к кровати. — Он ребенок! Он умирает!       — Ну и пусть умирает, — парировала Уён. Ее глаза, до того отрешенно смотрящие в пол, наконец сфокусировались на Сан. В них не было огня. Не было азарта или кровожадной жестокости. Они были пусты и черны, как потухший костер. — Иногда смерть одного паршивого щенка спасает целую стаю. Поверь мне.       — Поверить тебе? Ты… городская шушера, будешь говорить мне что-то о… волках? О стаях? — перед взором Сан против воли мелькнули глаза — тревожные, больные и безнадежные — несчастной попавшей в капкан волчицы. — Да как же… да разве можно вот так оставлять несчастное существо умирать? Даже не попытавшись спасти?       Грудь Сан ходила ходуном, воздуха в легких не хватало, всю ее обуяла праведная ярость. На секунду и в глазах напротив… в этом пепле потухших костров она заметила отголосок боли. Боли такой же, что бывает у раненого зверя. Что была и в глазах той волчицы.       — Разве этому нас учила бабушка? — все не могла остановиться Сан, пока Уён все молчала и смотрела на нее этими невозможно черными, бездонными и пустыми глазами. — Разве не она подобрала тебя точно так же, в лесу, голодную и отчаявшуюся, и одинокую, когда никто не хотел тебе помочь? Ты ведь… ты ведь сама была таким же «паршивым щенком». Разве тогда она рассуждала — «лучше» или «не лучше» тебе умереть? Нет! Она приняла тебя, заботилась о тебе. Она протянула тебе руку! А ты! — Сан задохнулась собственными словами, захлебнулась в гневе и ярости. И беспомощной несправедливости. Да неужели она… она и правда, убежав в этот свой город, растеряла все доброе и правильное, чему научила ее бабушка? — А ты… как ты теперь можешь отказаться протянуть свою?       Сан видела, что ее слова попали точно в цель. Не по лицу, не по изменившемуся блеску глаз — по тому, как взгляд рыжей ведьмы скользнул по заключенным в кожу собственным рукам. И в глазах ее тут же загорелась боль. И злость, дикая злость, возродившаяся из пепла.       — Да что ты понимаешь? — прошипела Уён, сбрасывая руки Сан со своих плеч и отходя на шаг назад — теперь она снова не смотрела ей в глаза. Только на свои сжимающиеся в кулаки руки. — Ты видишь только то, что перед тобой. Ты никогда не видела ничего дальше своего носа. А я… я вижу дальше. Я точно знаю, что из всего этого выйдет… ничего хорошего.       — Я вижу достаточно! Я вижу умирающего ребенка! — парировала Сан, шагнув вперед, за ней. Уён снова сделала шаг назад. — И еще я вижу ведьму, которая забыла, что такое милосердие! Бабушка учила нас помогать всем, а не выбирать, кто «достоин», а кто — нет! Или в твоем городе ты забыла и это?       Слова повисли в воздухе. Тяжелые и неумолимые. За окном завывала вьюга. Деревянные доски домика дребезжали под натиском ветра. Тяжелое дыхание мальчика в постели становилось все более тихим и прерывистым. На столе лампадка цедила неяркий желтый свет — и волосы Уён горели в нем ярче сотни костров.       Ведьма прикрыла глаза. Казалось, что-то в ней тает, что-то ломается и с предсмертным хрипом мальчика взмывает ввысь, чтобы раствориться в дребезжащем воздухе. Когда Уён открыла глаза снова, в них вновь был пепел — пустота и бесконечная усталость. Эта темнота поглотила и Сан, стоило только ведьме глянуть прямо ей в глаза — а казалось, в самую душу. Как только она умела.       — Ничего я не забыла, — сказала Уён тихо, почти беззвучно.       — Тогда помоги, — столь же тихую мольбу произнесла Сан.       На мгновение снова опустилась тишина. Ветер хлопнул ставнями и задул стоящую на столе лампадку, оставляя их в полумраке.       — Хорошо. Ладно. — Ведьма опустила голову, будто принимая поражение. — Я помогу. Я спасу его.       Сан наконец выдохнула, освобождая легкие от горячего, яростного воздуха. Легкая нега победы пробежалась по ее телу, застывая в кончиках пальцев. Но Уён подняла руку, останавливая этот прилив радости.       — Но знай, Сан. — Уён смотрела на нее с каменной серьезностью. И там, в этих глазах, Сан видела отголосок чего-то большего. Чего-то гораздо большего, чем мог вместить этот маленький домик в лесной чаще. — За это решение будем расплачиваться мы обе. Ты точно готова уплатить этот долг?       Сан бросила взгляд на бледное лицо мальчика, на его сжатые в немой борьбе маленькие кулачки, на его распахнувшиеся в неровном дыхании губы. Сила заискрила на кончиках ее пальцев. Та сила, что способна была дарить жизнь. Как она могла сказать «нет»?       — Я готова, — выдохнула она без капли сомнения. — Спасай его.       Уён кивнула, и в этом кивке было что-то от похоронного поклона. Она снова повернулась к мальчику, смеряя его долгим, изучающим взглядом. Затем молча прошествовала к полкам Сан, по-хозяйски выбирая и доставая с них нужные ей ингредиенты. Но Сан не могла отвести взгляд от ее спины — прямой, твердой и бесконечно одинокой, как зимний ствол рябины, обреченный нести на себе яркие, но ядовитые плоды сделанного выбора. Выбора, о последствиях которого она, Сан, не имела пока ни малейшего понятия.