I
8 марта 2026 г., 16:44
TRI.BE — WITCH
10 лет спустя Столовая, затопленная светом причудливых кованых канделябров. Дерево и камень, разноцветные гобелены на стенах, под ногами — шкуры животных, в камине ворчит и кряхтит, поедая поленья, огонь. Овальный стол посередине ломится от угощений: осетр, поросенок в яблоках, дичь. Все стулья заняты, рядом — несколько открытых бочек, и слуга щедро подливает пива в кружку дородному, краснолицему мужчине с бакенбардами, что тут же встает с места, пошатываясь, собираясь произнести тост. Стул позади него падает на спинку. Невнимательный наблюдатель списал бы эту неустойчивость в ногах и развязность в движениях на хмель. Но нет. Зрачки мужчины, словно черные бездны, поглощают всю ясность радужной оболочки и замирают, уставившись в одну точку — огромные, немигающие. Вдруг кружка выскальзывает из его толстых пальцев и падает на стол. Мужчина хватается за горло, губы его синеют, грудь ходит ходуном, пока легкие пытаются втянуть воздух, который будто бы стал густым и вязким, словно мед. Страшный, протяжный и сухой хрип вырывается наружу. Тело сводит судорога — мелкая, противная дрожь, будто кто-то назойливый бегает под кожей. Наконец он падает, хватаясь за стол в последней отчаянной попытке удержаться на ногах, и тянет за собой и кружку, и тарелку с едой. Все его тело бьется в тихой, но оттого более ужасающей агонии, пока глаза его не закатываются и сердце не замирает, наконец стянутое невидимой, но неумолимо затягивающейся петлей. Мужчина замирает — сытый, дородный, краснощекий. И совершенно, неотвратимо мертвый. К телу тут же подбегает девушка — маленькая и изящная, в голубом атласном платье и дорогих украшениях — и падает перед мужчиной на колени. Ее пальцы впиваются в его кафтан, пока слезы, чистые и горькие, катятся по ее бледным, фарфоровым щекам. «Мой муж… мой бедный муж…» — повторяет она, словно молитву, воя громко и заунывно. «Все симптомы отравления белладонной. Сухость во рту, расширенные зрачки, тахикардия, потом паралич… ясно». Уён открыла глаза. Резкий переход от неровного желтоватого света столовой к тусклому, зеленоватому полумраку ее салона заставил ведьму моргнуть несколько раз, привыкая к изменившемуся антуражу. Взгляд сам собой скользнул по рядам полок с флаконами и флакончиками, по свисающим с потолка связкам полыни, папоротника и чертополоха, по расставленным в углах хрустальным шарам и зеркалам, пока наконец не уткнулся в лицо девушки, сидящей прямо перед ней. Русые волосы, серые глаза, наполненные отчаянием доверху, ввалившиеся щеки — но не от горя, от ужаса и отчаяния, которые и привели девушку сюда, к ней. Перед Уён была она. Та девушка из видения. Только сейчас на ее лице не было слез — только плохо скрытый за волосами синяк красовался на скуле. А в глазах читалась напряженная, лихорадочная надежда. — Ну что, мадам Уён? — прошептала девушка, ее пальцы нервно теребили край темного плаща. — Вы… вы что-нибудь увидели? Уён медленно опустила взгляд на руки. Те, свободные от перчаток, лежали на раскиданных по столу картах, и тонкие их пальцы перебирали холодный металл чудного перстня с гранатом. Того, что самим краем взгляда увидела Уён на руке мужчины в пришедшем ей видении. Плавным, отточенным движением ведьма отложила перстень на бархатную подушечку, как откладывает лекарь пустой бутылек из-под использованного лекарства. Затем потянулась за перчатками, лежащими рядом. Только когда темная кожа обняла и обтянула каждый палец и завязки затянулись на предплечье, Уён наконец смогла выдохнуть спокойно. Сердце, бешено колотящееся внутри еще минуту назад, начало постепенно успокаиваться. И мысли, взбудораженные и затуманенные видением, потихоньку приходили в норму, складываясь по полочкам в рыжеволосой голове. — Дорогая моя, — протянула Уён голосом медовым и певучим, полным участия. На губах ее расцвела приятная, успокаивающая улыбка. — Уверяю тебя, что я увидела все, что нужно. И теперь я точно знаю, как тебе помочь. Затем она резко поднялась со стула, заставляя полы ее юбок взметнуться, а пучок, туго стянутый на голове, подпрыгнуть, и жестом показала дернувшейся было за ней клиентке оставаться на месте. Сама же скользнула в полутьму за тяжелой портьерой, скрывавшей от ненужных глаз вторую часть ее салона — тайную и запретную. Скрывающую именно то, чем действительно занимался «Салон прорицательницы мадам Уён». Здесь пахло иначе — не духами и полынью и не дымом от благовоний. Здесь царил запах пыли, глины, металла и чего-то горьковато-сладкого, щекочущего ноздри. Полки от пола до потолка были уставлены банками, склянками, пузырьками из темного стекла с полустершимися этикетками или вовсе без них. Эликсиры любви, настои забытья, масла для снов… и кое-что еще. Рука Уён, не колеблясь, потянулась точно куда надо — к полке, уставленной рядом банок без ярлыков. Она взяла одну — маленькую, не больше птенчика синички, с узким горлышком. Внутри темно-синего стекла плескалась жидкость чистая, как слеза младенца. Белладонна. Красавка. Прекрасная дама, дарующая вечный сон. И ее, Уён, лучшая подруга. Как и подруга всех тех дам, что приходили к ней за помощью в избавлении от мужей. Вернувшись обратно, она легким движением поставила склянку перед девушкой. Та звякнула, ударившись о деревянный стол, и жидкость внутри нее задорно булькнула. — Это — твое освобождение, — дала указание Уён тихо и четко, смотря прямо в серые, полные блеклого света надежды глаза. — Три капли в красное вино перед ужином — ну или в пиво. Не больше. На вкус не отличишь от горечи танина. Первые дни он будет чувствовать легкое недомогание, головокружение. Ничего страшного — главное, не дай ему обратиться к лекарю. Я, конечно, сомневаюсь, что наши местные тюфяки нас раскусят, но лучше быть осторожными. Если сделаешь все правильно — через две недели ты будешь свободной женщиной. Богатой вдовой. Девушка перед ней ловила каждое слово ведьмы, будто бы та была проповедником в местных церквях. Но Уён знала, что она лучше их — она хотя бы приносит реальную пользу этим несчастным девушкам, а не просто читает проповеди о смирении и послушании. — О, мадам Уён! — клиентка схватила склянку, спрятав ее в складках плаща, а потом выудила оттуда же радостно звякнувший увесистый кошель. Откуда она его взяла — украла ли у мужа или выпросила под предлогом похода на рынок — ведьме было, в общем-то, все равно. — Вы… вы просто спасли мне жизнь! Вы не представляете… я ведь… я ведь совсем не знала, куда деться! К кому обратиться! Он… он ведь… Голос девушки дрогнул, и она инстинктивно потянулась поправить ворот платья. Но ей отнюдь не нужно было объясняться… Уён все понимала и без слов. Уён видела и синяк, едва скрытый пудрой, на скуле; и то, как девушка вытащила кошель левой рукой, стараясь никак не напрягать аккуратно лежащую на коленях правую; и то, как неровно та сидела на стуле, не зная, куда деть неестественно повернутую ногу. Она видела это каждый день. Разные девушки, разные тела и лица — но один и тот же страх в глазах. И у всех — один и тот же заказ. — Я понимаю, — сказала Уён, и ее улыбка стала чуть более теплой, почти искренней. Хотя, кажется, она уже давно забыла, каково это — улыбаться по-настоящему, от души. — Ничего не бойся. Все будет хорошо. Стоило только двери хлопнуть за спиной богато одетой без пяти минут вдовы, как с лица Уён будто бы сошли все краски. Приятная, очаровывающая людей, продающая улыбка сползла первой, потом потух блеск в глазах, и наконец все тело ее съежилось и скукожилось. Она повалилась в глубокое кресло у незажженного камина, тяжелый вздох вырвался из ее груди. Голова сама собой откинулась на спинку, и глаза немигающе уставились на потолок, прямо на трещинку, пересекающую его посередине. Что ж, такова была участь городской ведьмы, прорицательницы и мастерицы зельеварения Уён. Не выдавать, словно грозная и великая Кассандра, пророчества, способные изменить судьбы целых цивилизаций; не указывать королям, как править и на кого идти войной; не предрекать рождение великих людей, изменяющих этот мир. А разрешать маленькие, грязные семейные драмы за горстку золотых. И была она отнюдь не жрицей судьбы, а… ростовщиком людских страданий. И все же… пусть так. Пусть она не была создана для великих свершений, да и добра за свою жизнь мало кому сделала, но… по крайней мере она помогала. По крайней мере благодаря ней у всех этих несчастных, насильно выданных замуж девушек был какой-то шанс на свободу. На спокойное существование. Тот шанс, которого никогда не было у нее самой. По крайней мере так ее проклятый дар служит хоть какому-то делу. Не слишком доброму и не слишком благородному — пусть так! Ей плевать! И пусть в конце дня от всех этих манипуляций она не чувствовала ни радости, ни счастья — у нее было извращенное, мрачное удовлетворение. И этого было достаточно. С такими мыслями ведьма потянулась, чтобы собрать разложенные на столе карты. Одна из них выскользнула из колоды и упала на пол. «Отшельник». И в голове тут же появился образ. Заснеженная хижина в лесу, затухающая лампадка и темные глаза — горящие яростью, и болью, и жизнью. И слова — собственные, глухие, но твердые: «Ты точно готова уплатить этот долг?» Уён замерла. Потом резко, яростно швырнула колоду карт обратно на стол, позволяя им разъехаться по деревянной поверхности. Насмешливые яркие картинки, сверкающие позолотой надписи. Чушь, никак не связанная с ее реальным даром. Она знала. Она видела и чувствовала. Срок платежа подходил. А судьба была гораздо более строгим ростовщиком, чем она сама. И должников не прощала.***
BIBI — Witch Hunt
Сумерки опустились на город, и ночные тени — убийц, воров, блудниц и других чудесных людей, с кем обычно связывали Уёнов ведьминский род — заскользили по каменным стенам, скрываясь в темных переулках, прячась под капюшонами плащей. Уён уже собиралась закрывать салон и удалиться в дальнюю комнату, чтобы готовить новые зелья и яды, как одна такая, завернутая в черное фигура, постучалась в ее дверь. Два коротких стука, два — длинных. Значит — друг. И тут же вслед за условным знаком дверь распахнулась настежь, будто от невидимого порыва ветра. Уён едва ли подняла голову от рук, которые она протирала смоченной в спирте тканью, и лишь краем взгляда коснулась стоящего на пороге знакомого силуэта. — Тебя за версту слышно, Сонхва, — поддела подругу Уён, впрочем, совершенно беззлобно. — Топаешь, как кобыла на рыцарском турнире. — А ты сидишь тут, в своей норке, и не отсвечиваешь, как крыса в сточной канаве, — парировала Сонхва с привычной, чуть усталой нежностью. Ведьма затворила дверь за спиной и только после этого сбросила с головы капюшон, позволяя тусклому зеленоватому свету осветить ее лицо. Сонхва не была красавицей в обычном смысле этого слова: вместо пухлых алых губ и лука купидона под носом — резкий росчерк, тонкий и строгий; вместо отливающей трупной синевой белизны — смуглая и расчерченная родинками кожа; вместо капризно вздернутого аккуратного носика — прямой, орлиный. Даже волосы у нее были не длинные и шелковые, иссиня-черные, но волнистые и доходящие едва до ключиц. И все же во взгляде глаз темнее самой мрачной беззвездной ночи было что-то чарующее, гипнотизирующее. По-настоящему колдовское. Все это — и пухлые губы, и белизну кожи, и нос-кнопку, и шелковые волосы, и даже приятную пухлость и аппетитность фигуры — Сонхва с легкостью могла бы наколдовать: в этом и был ее дар — перевоплощение. Но наедине с друзьями она предпочитала срывать все маски и оставаться в своем настоящем облике — пусть и не исключительно прекрасном, но таком ей подходящем. На жизнь Сонхва, как и любая городская ведьма, как и ее подруга, зарабатывала, продавая свои услуги всем, кто был в них заинтересован. И если Уён занималась зельями и ядами, то Сонхва — амулетами. Заговоренными на защиту от болезней, на богатство, на рождение сына. Но особым спросом пользовались, конечно, те, что приносили своему владельцу удачу в любви. Что было особенно ироничным — потому что для той, кто ежедневно продавал с десяток талисманов, призывающих владельцу на помощь силы Афродиты, Сонхва была до ужаса неудачлива в любви. И единственная ее любовь так и оставалась много лет неразделенной. — Ну и что привело тебя в мою крохотную, скромную норку? — спросила Уён, наконец откидывая кусок ткани в сторону и вновь затягивая на руках шнуровку от перчаток. — Не за зельем же ты пришла. У тебя и своего добра хватает. Сонхва опустилась в кресло напротив стола — туда, где обычно сидели клиенты мадам Уён. Но в отличие от них — сжавшихся обычно в комок, нервно подрагивающих и оглядывающих антураж салона (особенно останавливая свое внимание на черепе ворона, гордо смотрящего на них с книжных полок прямо за спиной ведьмы), — Сонхва откинулась на спинку, расположив руки на подлокотниках, и выдохнула с видом путника, только что преодолевшего с десяток верст пешком. — От Хонджун вести, — сказала она, уставившись взглядом куда-то в потолок. Пальцы ее впились в подлокотники, и плечи напряглись, но ничто не могло убрать нежности, которую приобретал звук имени другой ведьмы, исходя из ее уст. — Плохие. Юнхо схватили. Стража ворвалась к ней прямо в дом, среди ночи. Забрали по обвинению в сговоре с… — она закатила глаза и цокнула, — …с ихним дьяволом. Уён резко выдохнула, схватившись за спинку стула, как будто тот мог удержать ее от так и не случившегося падения. — Юнхо? — Имя прозвучало как-то совсем беспомощно. — Как? Она, что… не смогла их уболтать? — Стража пришла со священником, — насупилась Сонхва, и в ее бездонных черных глазах зажегся яростный огонь незамутненной ненависти. — И сила убеждения Юнхо на них просто… не сработала. Они даже не стали слушать, стоило только этому… открыть рот. — И это еще они обвиняют нас в том, что мы зачаровываем людей и заставляем их делать, что мы хотим! Когда единственное, чего мы хотим, — спокойной жизни! — Воскликнула Уён, одним мощным движением отодвигая стул в сторону так, что его ножки прошлись по полу с душераздирающим скрежетом. — Да и как мы можем быть в сговоре с этим их дьяволом, если мы в него даже не верим! — Ведьма закрыла лицо руками, скрывая раздраженный возглас, и случайно размазала тушь под глазами. — Ох, Мати-Природа… Собрались бы все эти святоши да посмотрели бы на свою паству! Вот где истинное дьявольское отродье копошится! Ведьма сорвалась с места и стала мерить шагами пространство салона, пока внимательный взгляд Сонхва следил за ней. — Не знаю, — тихо сказала брюнетка, пожимая плечами. — Но Минги вся извелась, чуть город не спалила с досады. Еле уговорила ее не насылать на королевский замок смерч. — Сонхва покачала головой с какой-то обреченно теплой улыбкой. — Но Хонджун что-нибудь придумает… Она шепнула, что знает один потайной вход в темницу. Мы обязательно вызволим Юнхо оттуда. — Хорошо. Что мне нужно делать? — тут же вскинулась Уён, останавливаясь в своих тревожных метаниях. — Тебе — сидеть тут и обеспечивать нам прикрытие. — Уён возмущенно встрепенулась, и Сонхва только ухмыльнулась, смотря на нее. — Ну и еще пару флаконов сонного порошка и эликсира забвения. На случай, если что-то пойдет не так. Рыжая ведьма кивнула и скрылась за шторой, возникая обратно едва ли через минуту со всем необходимым в руках. Сонхва поблагодарила подругу, рассовывая флаконы по карманам. — Не нравится мне все это, — прошептала Уён, и ее взгляд стал остекленевшим — будто она глядела в будущее, но боялась рассмотреть его почетче. Боялась того, что увидит. — Власти отведали крови, и им понравился вкус. Теперь им мало сжигать бродячих знахарок и деревенских дурочек. Они решили замахнуться на тех, кто выше их. На настоящий ведьминский род. — Да, — голос Сонхва стал еще тише, она отрешенно наблюдала за лунным светом, просвечивающимся сквозь витражи на окнах. — Нам стало совсем небезопасно находиться среди людей. Ёсан на днях тоже со мной связывалась. Сказала, что и до них уже добрались — а они в такой глухомани живут, сама знаешь. Стража приходила к ним с Чонхо в лавку. Осматривали все, тыкали копьями в тюки. Ёсан говорит, все зеркала попрятала — боялась, что разобьют. Взгляд Уён против воли скользнул вдоль стен, туда, где в углу висели несколько сверкающих серебром зеркал. То, конечно, были необычные зеркала — через них можно было на расстоянии связываться с другими ведьмами, обладающими идентичными приспособлениями. Рыжая вздохнула. Давненько она не говорила со старой подругой. Времени все не было — и где они теперь? Будет ли оно вообще теперь — это время? — Я бы на ее месте за другое боялась. — Вот и я о том же, — кивнула Сонхва. — Чонхо подкинула ей здравую мысль — уехать вместе. Сказали, двинутся на юго-восток. Там, поговаривают, ихний тамошний правитель у себя при дворе даже нескольких колдунов держит. Там им будет… спокойнее. — Заставляют нас бежать и прятаться, как крыс, — прошипела Уён, и ее пальцы сжались в кулаки. Черная кожа перчаток заскрипела под давлением. — Бросать дома, бросать все, что было нажито непосильным трудом. Но пусть что хотят делают. Я своим ремеслом заниматься не перестану. Пусть хоть целой армией ко мне приходят — я им всем яду в глаза сыпну, и дело с концом. Будут знать, как с ведьминским родом связываться! Сонхва внезапно оторвалась от ленивого рассматривания цветных кругов на стене и перевела острый, полный тревоги взгляд на подругу. — На твоем месте я бы так не шутила, — сказала она тихо, но твердо. — Ты же знаешь — слова имеют вес. Кто скажет, как ты поведешь себя, когда настоящая опасность придет? А она придет, я не сомневаюсь. Времена настали нехорошие. По всем четырем королевствам горят костры, Уён. Костры. Ведьма прикрыла глаза. Костры. Перед взором появились поблекшие, давно забытые очертания старого видения. Костры. Огромные, уродливые и прекрасные одновременно красно-оранжевые цветы, расцветшие по всему королевству. Костры. Черный пепел и дым, взмывающий в чистые голубые небеса, закрывающий солнце своей темнотой. Костры. Покалывающее тепло, поднимающееся от кончиков пальцев на ногах выше и выше, становящееся все более острым, все более невыносимым. Костры. Она распахнула глаза, дрожаще выдыхая. Как же ей это все не нравилось. Сонхва, нахмурившись, рассматривала подругу. Но затем, убедившись, что она в порядке, со вздохом поднялась и накинула плащ на копну волнистых волос. — Пора мне. Надо бы к Минги зайти, успокоить ее еще раз. Второго потопа за год этот город просто не переживет. Но прежде, чем подруга успела обернуться и скрыться за дверью, Уён окликнула ее. — Сонхва, — голос ведьмы прозвучал неожиданно робко, мгновенно заставив ту обернуться и смерить Уён обеспокоенным взглядом. Подруга не смотрела на нее в ответ, уставившись в потухший камин. Полный черного, едкого пепла. — Ты… ты была у нее? В лесу? Н-недавно? Уточнять, у кого, не было никакого смысла. Сонхва понимала все и так. Лицо ее тут же смягчилось, придавая острым чертам какое-то особое очарование. — Была. Около месяца назад. Отвозила ей корень мандрагоры, который она просила. — И как… — Уён сглотнула взявшийся из ниоткуда тугой комок в горле. — Как у нее дела? «Дела». Слово безопасное, нейтральное и совершенно пустое. Вместо «жива ли?», «здорова ли?»… «вспоминает ли?». — Дела как дела. Как у всех, — Сонхва отвечала осторожно, тщательно подбирая слова. — В лес вылазит за травами всякими да ягодами. Помогает тем, кто приходит. Сама посещает только ближайшую деревушку. Как всегда, в общем. Ты же ее знаешь. Ее за уши из леса не вытащишь. — Знаю, — на губах Уён сама собой расцвела несмелая, полная нежности улыбка. — Но там… она совсем одна, — продолжала Сонхва, и тон ее изменился, упал, стал совсем маленьким и чуть слышным. Уён задержала дыхание… — И дом слишком велик для одного человека. В нем много тишины… и пустых комнат. …и резко выдохнула, будто кто-то ударил ее прямо в солнечное сплетение. Перед глазами на мгновение потемнело и поплыли круги. Ее пальцы невольно сжали подол платья. Ткань задрожала в руках. — Хорошо… — выдохнула она наконец. — Спасибо, что сказала. Сонхва постояла еще пару мгновений у порога, словно хотела что-то добавить — но до конца не знала, что. Обнять ли, предостеречь, убедить, что та — лесная отшельница — ее не забыла. Что тоже иногда смотрит в сторону города и горько вздыхает над своими травами. Но лишь молча кивнула и вышла, бесшумно затворяя за собой дверь. Оставшись одна, Уён наконец позволила себе рассыпаться. Упасть на кресло, прикрыть лицо руками и дрожать, дрожать, дрожать. То ли от страха перед грядущим, то ли от бессильного гнева, то ли… от безнадежно сжирающей всю ее тоски. Взгляд снова зацепился за все так же лежащую на полу под столом карту. Уён наклонилась, подбирая ее тонкими пальцами. И смотрела на нее, должно быть, слишком долго, чтобы это можно было бы счесть нормальным. Она скучала. Мати-Природа, как же ужасно она скучала… И как же ужасно она боялась. Не за себя. За нее. Всегда за нее.***
Defne — Qyz
Ее позвали на рассвете. Маленький посланник прибежал к хижине, стуча босыми пятками по проторенной тропинке и поднимая за собой тучки пыли, стоило только первым лучам заглянуть в окна ведьминского дома. Сан поделилась с ним своим нехитрым завтраком — вареньем, намазанным на черствый хлеб — и только потом позволила веснушчатому мальчугану рассказать, что случилось. Старый Генри болен и уже совсем плох — сбивчиво рассказал он. Ведьма не стала расспрашивать подробностей. Собрала в корзину травы, несколько склянок с лекарственными бальзамами, захватила чистые тряпицы и нож — и пошла. Трава, все еще влажная от утренней туманной дымки, хлестала ей по щиколоткам, оставляя на подоле темные мокрые полосы, а сверху то и дело падали с тяжелых от воды веток жучки. Где-то наверху, спрятавшись в кроне деревьев, на всякие лады заливались утренними песнями птицы. Откуда-то из кустов навстречу ей вышел лось — и Сан хмыкнула против воли от того, как он, все еще сонный, путался в ногах. Все дышало свежестью и жизнью. И только кое-где проглядывающие начавшие желтеть листья подсказывали, что сентябрь входил в полные права. Дорога до деревни была знакома до последнего корня, до последнего камушка. Каждый клочок земли здесь, казалось, помнил ее босые детские пятки. Помнил смех, и первые попытки определять лекарственные травы, и время, проведенное в тени деревьев за плетением венков, и беготню наперегонки между деревьями. Сан даже на мгновение показалось, будто что-то яркое, рыжее и маленькое мелькнуло между деревьев, искрилось, оставляя за собой лишь отзвуки дразнящего смеха той, кого Сан никогда не удавалось догнать. Ведьма мотнула головой, отгоняя воспоминание, словно назойливую муху. Должно быть, это всего лишь лиса. Никого больше здесь быть и не могло. В деревеньке как всегда, несмотря на столь ранний час, царило оживление — крестьяне вставали засветло, чтобы успеть вспахать землю и выпасти скот до жары, тогда, когда Сан еще нежилась в кроватке. Каждый из попадавшихся ей на глаза жителей считал своим долгом поклониться ей, поздороваться или же просто махнуть рукой. Должно сказать, что здесь ее по-настоящему любили. Еще бы — Сан всегда приходила лечить и помогать с родами по первому же зову, никогда не отказывала. И это отдавалось ей сторицей. Добром на добро. Как и заведено. А немногие оставшиеся в живых старики даже помнили еще ее бабушку, а ее саму — вздорной и колючей девчонкой с длинной черной косой и неулыбчивым лицом. В доме же, где жила семья старика Генри, правила тишина. Пахло потом, кислым, словно простокваша, и горьким, словно полынь, тревожным напряжением. Пахло грустью, и отчаянием, и ожиданием скорой смерти. Сан подавила импульс закрыть нос рукой, лишь бы не чувствовать ее. Смерти Сан не боялась, нет. Она боялась отчаяния. Смерть была всего лишь логичным окончанием круга жизни, и мертвецам было, в общем-то, все равно, что с ними станет. Но не живым. Для живых их смерть была гораздо более губительной. Однако стоило Сан ступить за порог — и ее тут же окружили взгляды, заключая в кокон робкого ожидания. И сквозь затхлую завесу отчаяния пробился луч надежды. Жена Генри, сухонькая, но всегда бодрая старушка Марта, провела ее вглубь дома. Выглядела она лишь бледной тенью себя обычной. Старик лежал на постели, тяжело дыша, и его лицо было покрыто предсмертной испариной, а глаза лихорадочно блестели, яблоки их беспорядочно вращались вместе с каждым страшным порывом громкого, лающего кашля, казалось, ломающего грудную клетку пополам. Сан торопливо подошла к кровати и склонилась над больным. Затем откинула одеяло в сторону и замерла. На его теле, в подмышечной впадине и на шее, вздулись огромные темно-багровые нарывы, мало похожие на обычную сыпь или оспины. Нарывы были горячие, плотные, болезненные на вид, внутри них что-то двигалось и булькало — какая-то зловонная, ядовитая жидкость. Кожа вокруг них покраснела и натянулась, словно пергамент. Жилка пульса на шее билась часто, суматошно, но совсем слабо — как мотылек, стучащийся из последних сил о стекло поймавшей его банки. Язык же — белее первого снега — был обложен налетом. Сан не боялась за себя. Ничуть. Ведьмы не болеют — об этом был осведомлен каждый, кто хоть что-то знал про их род. Их кровь, сама их суть была иной, неподвластной обычным человеческим хворям. Так что Сан могла полностью сосредоточиться на осмотре и лечении, не боясь подхватить ту же заразу. Заразу… совершенно ведьме не знакомую. За все годы практики Сан никогда не встречалась ни с чем подобным — она лечила простуду, лечила оспы, лечила сыпь, сращивала кости и принимала роды. Но такого… такого ей не приходилось видеть никогда. И в бабушкиных книгах ни о чем подобном не упоминалось. — Что это, госпожа Сан? — прошептала старуха, заламывая руки у изголовья кровати, пока на простыне метался в беспамятстве ее муж. — Что с ним? Сан прикусила губу в задумчивости. Смотря в эти полные боли и надежды, почти полупрозрачные глаза старой женщины, она решала — стоит ли ей соврать? Стоит ли поддержать этот крохотный огонек в ней? Не дать опустить руки? Или сказать все честно и смотреть, как надежда вновь сменяется отчаянием? Тело на кровати вновь сотряслось, и изо рта старика раздались лающие хрипы. Сан зажмурилась. Нет. Она не могла смотреть в глаза этим добрым людям и бесстыдно врать. — Я не знаю, — честно решила признаться она. — Но я попробую помочь. Марта взглянула ей в глаза и положила тонкую, иссохшую кисть ей на предплечье, смотря на нее с таким доверием, что у ведьмы сжалось сердце. — Делайте все, что считаете нужным, госпожа. Сан сглотнула тяжелую, вязкую слюну. На мгновение ей отчего-то стало страшно. Она и сама не совсем понимала — отчего. Затем с губ ее сорвался решительный вздох, и ведьма потянулась к корзинке, чтобы вытащить из нее нож. Он, серебряный, изящный, отливающий бликами в ярком свете солнца, был ее хорошим другом — не раз выручавшим из беды, бывшим всегда здесь, рядом, когда нужно было отрезать веточку вербы или разрезать ткань на повязки. Сан попросила старушку зажечь свечу и поднесла лезвие к огню, прокаливая его до покраснения. А затем аккуратно, но с привычной ловкостью рук, прижгла самый большой и страшный нарыв, у подмышки. Старик застонал, дернулся, но Сан удержала его сильной, властной рукой целительницы, которой не раз приходилось удерживать ребенка, пока она вытаскивала ему занозу или вправляла вывихнутый сустав. Ведьма повторила действие с еще несколькими нарывами и, посчитав их достаточными, отложила нож в сторону, чтобы положить ладони старику на грудь, туда, откуда вырывалось хриплое, рычащее и тяжелое дыхание. И позволила своей силе течь сквозь пальцы, окутывая тело под ними золотым свечением. Теплая, живительная энергия перетекала из нее в изношенное, старое, больное тело. Это не было лечением, нет. Едва ли. Она лишь давала этому доброму старику силы держаться. Лишь подкидывала несколько поленьев в огонь жизни, уже начавший затухать. Через некоторое время старик задышал ровнее, глубже, и кашель перестал сотрясать его тело на время. Веки его дрогнули, мышцы расслабились, и он провалился не в мучительное забытье — в исцеляющий сон. Сан убрала руки, разминая запястья. Она чувствовала некоторую слабость в ногах и легкое головокружение. Все эти манипуляции выпили у нее много сил. Старушка тут же сунула ей в руку кружку с водой, и Сан что-то промычала в благодарность, припадая к живительной влаге иссохшими губами. — Я приготовлю несколько отваров, — сказала она, утирая пот со лба. — Принесу через пару дней. Будем надеяться, поможет. «И что он доживет до этого», — мысленно добавила она, но вслух не сказала. Нельзя отнимать надежду у тех, кому осталось только на нее и уповать. Однако даже когда ее дела в доме были закончены, Сан никто не собирался отпускать просто так. Семья Генри, несмотря на охватившее их горе, усадила ведьму с собой за стол и настояла, чтобы та разделила с ними обед. «Это единственное, чем мы можем вас отблагодарить», — сказала пышная, краснощекая девушка, невестка старика Генри. И Сан понимала — денег у них не водилось, все нажитое непосильным трудом забирала гнусная королевская стража (называли это «налогами», но по сути — не больше, чем бессовестный грабеж), и за свои услуги ведьма получала либо едой, либо урожаем или какими еще продуктами. А редьки в лесном доме было и так уже предостаточно. Так что она осталась на обед. В маленькой горнице, пропахшей хлебом и луком, ее усадили на самое почетное место — под иконами. Перед ней поставили миску с жидкой похлебкой, отрезали ломоть хлеба, налили парного молока. Сан ела, слушая негромкие разговоры. О том, что Марк привел невесту из соседней деревни — а та уж на сносях. О том, что у семьи через два дома от них, семьи плотника Джона, недавно захворала корова. О том, что красавица Лизбет остригла косы и собиралась уйти в монастырь. Внезапно на ее колени прыгнул теплый, пушистый комок рыжей шерсти. Местный кот, большой, обожравшийся до отвала крыс, потерся о грубую руку ведьмы и замурчал. Сан улыбнулась — впервые за весь день, впервые, кажется, за долгую вечность — и запустила пальцы в густую шерсть. Кот жмурился, подставляя то уши, то основание хвоста, и смешно похрюкивал. — Ишь, разнежился, — засмеялась хозяйка, незаметно подливая Сан еще похлебки. — Чует доброго человека-то. Сан улыбнулась ей в ответ, продолжая зарываться пальцами в шерсть, почесывая кота тут и там. Тот настолько растворился в удовольствии, что чуть не шмякнулся с колен ведьмы на пол — но та успела его удержать. Все за столом залились смехом, наблюдая картину, и Сан тоже пропустила крохотный смешок. Она чувствовала, как покой и умиротворение разливаются по всему ее телу. Это было приятно. Это было почти счастьем — вот так сидеть в окружении добрых людей, слушать разговоры и наслаждаться простой пищей. Простым человеческим теплом, которого так на самом деле жаждала ее одинокая, замерзшая душа. В момент она почти пропустила, как с шерсти кота сорвалась крохотная черная точка и стремительно перепрыгнула на чуть красные руки ведьмы. Не успела Сан и дернуться, как насекомое — блоха — впилось в кожу у нее между пальцами, пытаясь прокусить ее. И не смогло. Сан ощутила лишь легкий укол, почти что щекотку, как от травинки или от перышка. Хоботок блохи скользнул по ее коже, но никак не находил опоры, не в силах проткнуть ведьмовскую плоть и насладиться ее проклятой кровью. И тут-то маленькая негодница и попалась в ловкие руки Сан. Ведьма зажала ее между пальцами, прежде чем та снова бы прыгнула на шерсть кота и присоединилась к своим сестрам. Поднеся насекомое к глазам, она стала его внимательно рассматривать. Оно было крупнее обычной блохи, темно-коричневое, почти черное и какое-то… особенно бешеное. Не то чтобы блохи считались животными ужасно спокойными, но даже для них конкретно эта особь казалась совсем уж ненасытной и обезумевшей от голода. Она билась в пальцах ведьмы с неистовой, неестественной силой, словно была одержима единственной целью — жрать, жрать, жрать. Стараясь не привлекать к себе внимания, Сан аккуратно достала из складок юбки склянку и положила блоху туда, тут же затыкая ее пробкой. Насекомое забилось о стекло, но вскоре затихло, темным пятном оставаясь лежать на дне. — Чегой-то там? — вскинулась хозяйка, краем глаза замечая ее резкое движение. — Да так, — пожала плечами Сан и спрятала флакон в кармане юбки. — Пустяки. Дохлебав нехитрую трапезу, она поблагодарила хозяев и пообещала вернуться с отваром через пару дней. Попрощалась, вышла за околицу и только там, в лесу, позволила себе остановиться и достать флакон. Блоха не двигалась. Но Сан знала: она жива. И эта блоха, эта мелкая тварь, каким-то образом была связана с болезнью старого Генри. Этому не было логического объяснения — она просто чувствовала. Что-то во всем этом было не так. И все это грозилось вылиться в огромную катастрофу, если Сан ничего не предпримет. А предчувствию Сан привыкла доверять больше, чем чему-либо еще. Так учила бабушка. Сан обернулась посмотреть в сторону деревни, уже постепенно скрывающейся за деревьями. Там, за пригорком, остались люди, которые ее кормили, помнили ее ребенком, верили в нее. Которые не брезговали сесть с ней за один стол. Которые не побоялись доверить ей свою жизнь. Там остался старик Генри с его страшными нарывами. И там, возможно, таилась смерть, которую она еще не умела лечить. — Я найду лекарство, — пообещала она лесу, блохе в банке и себе самой. — Я обязательно успею и спасу всех. И в тот момент, стоя на лесной тропе с флаконом со странной блохой в кармане, Сан еще верила в силу жизни. Ведь она всегда побеждала. Пока не сталкивалась с тем, что сильнее.***
Halsey — Lilith (feat. SUGA of BTS)
В салон мадам Уён приходило достаточно… необычных посетителей. Между привычными молодыми женами и невестами, что хотели узнать свое будущее в браке, захаживали и купцы, ищущие пропавшие обозы, дамы, жаждущие узнать, с кем изменяют им мужья, ревнивцы, разыскивающие подтверждения своим подозрениям. Кому-то из них Уён без нареканий помогала — из чистого интереса, азарта и желания протестировать обширность своих навыков в прорицании; кого-то — лишь нарочно запутывала и запугивала. Были и юноши, спрашивающие о богатстве и славе, и старики, советующиеся, кому из сыновей лучше передать наследство. Но не рыцари… Не вечно задирающие нос снобы, кичащиеся собственным происхождением, как будто только оно и определяло, что ты что-то стоишь в жизни. Такой чести ведьма еще не удостаивалась. Пока в одно утро в салон, открывая дверь пинком и сшибая плечом косяк, не влетел он. Молодой, нескладный юноша с прыщавым лицом, еще не сошедшим первым пушком над губой и толстыми бровями, которые он хмурил в бесплодной попытке сделать себя более угрожающим. Одет он был в красный бархатный кафтан и облегающие тонкие, словно птичьи, ноги шоссы. Дорогой, обитый мехом плащ был перекручен и свисал с одного плеча, словно сорванная с карниза штора, а берет, из которого щегольски торчало перо, сидел криво на русой макушке. По всему его виду можно было сказать, что юноша крайне высокого мнения о себе. Но взгляд Уён опустился ниже — туда, где болталась у него, словно хвост бродячей собаки, шпага. Пояс простой, кожаный с медной бляшкой — ни следа золота и камней. И шпоры на сапогах — серебряные вместо золотых. Значит, даже не рыцарь еще — так, оруженосец. Мальчишка-паж, только что сменивший детские штаны на те, что были чуть на вырост. Уён, развалившаяся в кресле с чашкой травяного чая, вздохнула и выпрямилась, натягивая на губы вежливую и чуть надменную улыбку, и наблюдала, как этот нахальный юнец прохаживался по ее салону, словно петух по подворью, поднося свой крючковатый нос к каждому пучку трав, хрустальному шару и зеркалу. Мужчины, особенно молодые, особенно дворянского происхождения — были самыми неприятными из клиентов. Вечно хотели невозможного и злились, когда этого не получали. И все же Уён продолжала держать на лице дежурную улыбку — ту, которой улыбалась убийцам, отравителям и несчастным женам. — Что привело вас в мою скромную обитель, молодой господин? Есть ли что-то, чем я могу вам помочь? Эсквайр наконец закончил свой круг почета по комнате, особенно заинтересовавшись чучелом совы в углу. И только потом соизволил обратить свое внимание на нее. — Мастер Эйван, колдунья. Можешь обращаться ко мне так. — Кивнул он снисходительно, даже не снимая шляпы. Уён мысленно фыркнула от такой показной невежливости. — Слышал, ты будущее умеешь видеть. — И кто же сообщил мастеру Эйвану подобную информацию? Спросила она это, конечно, не без доли иронии. Существовала определенная причина, по которой к ее услугам почти никогда не прибегали представители знатного сословия — они все были до тошноты приверженными церкви. Набожными, если хотите. Но Уён бы не назвала это так: действительно набожными были простые люди, которые соблюдали посты, посещали церковь каждую субботу и никому не делали и не желали зла — как и завещала эта странная людская придумка, религия. Но едва ли это все относилось к рыцарям. Для них церковь означала одно — власть. А такие, как она, Уён, этой власти вредили, устанавливая собственные законы и не подчиняясь им. А потому… чтобы обратиться к ней, этот мальчишка-оруженосец должен быть в отчаянии… или просто глупым и напыщенным. Потому что связь с ней могла стоить ему очень дорого. Однако эсквайр проигнорировал ее вопрос, с напускным интересом возвращаясь к рассматриванию хрустальных шаров у нее на полках. Схватил один из них — тот, в котором клубился сизый дым — своими грязными руками, и дым тут же поменял цвет на черный, а этот недотепа чуть от страху его не уронил. Поставив вещь на полку, оруженосец обтер руки о подол кафтана и, все так же не смотря на ведьму, продолжил говорить: — Что ж, если слухи правдивы, то ты окажешь мне одну услугу, колдунья. — Только если вы хорошо мне заплатите, мастер Эйван, — фыркнула Уён. — Благотворительностью я не занимаюсь. — Не волнуйся об этом. Я… заплачу более чем достаточно, когда получу желаемое. — Наконец эсквайр подошел к столу и уселся в кресло, перекинув ногу на ногу. Перо на его берете качалось из стороны в сторону и придавало ему вид крайне комичный. — Должно быть, тебе очень хорошо знакома фамилия Блэквудов, колдунья. Даже для таких, как ты, родовое имя и власть, я полагаю, не пустой звук. — Не хочу вас разочаровывать, мастер Эйван, но я слышу эту фамилию первый раз. Это была ложь, но Уён ничего не могла с собой поделать — она с нетерпением ждала кислого, оскорбленного выражения на лице этого напыщенного петуха. — Тогда… да будет тебе известно, колдунья, что достопочтеннейший лорд Томас Блэквуд — это мой отец. И в последнее время ему не совсем… здоровится. Так что же? Этот юноша захотел узнать о будущем отца? О том, выздоровеет ли он? И поэтому обратился к ней. Сердце Уён чуть смягчилось. Возможно, даже у дворян в глубине души еще остается капля доброты и любви к ближним… — Он не слишком стар, но уже довольно давно болен. Чахнет на глазах, и обычные лекари не справляются. Так вот, я хочу знать… — И тем не менее, Уён не видела в голубых глазах юноши ни капли сыновьего почтения и горечи. И, словно прочитав ее мысли, эсквайр стукнул кулаком по столу. — Когда же он уже окочурится наконец? Когда этот старик уже покинет этот мир и отдаст мне мои земли? Когда я уже стану настоящим рыцарем, а не этим… подающим мечи посмешищем? Уён хмыкнула, складывая руки на груди. Конечно же. Конечно же ей не стоило ничего ожидать. Этот юноша был лишь очередной алчной мразью, готовой за золото убить даже собственного отца. Вслух же она произнесла только: — Я могу рассказать вам о будущем вашего батюшки. Но для точного предсказания мне нужна его личная вещь. Волосы, кровь, перстень, который он постоянно носит… В ответ юноша бросил на стол лоскут пожеванной жизнью ткани. Какого-то непонятного грязно-серого цвета, с пятном и наверняка сальную. Ведьма ни за что не хотела прикасаться к ней. — У меня есть только это, — кивнул на кусок ткани эсквайр, весьма довольный собой. Наверняка хвалил себя за предусмотрительность. — Лоскут от старой рубахи моего отца. Он носил ее в тот день, когда слег с болезнью. Еще и пропитанная какой-то заразой. Прекрасно. Несмотря на то, что ведьмы не болели человеческими недугами, Уён ни за что не возьмет это в руки. Ни за что. — Этого не хватит, — сказала ведьма, смотря прямо на оруженосца взглядом если не укоряющим, то разочарованным. — Это всего лишь кусок ткани. Ваш отец наверняка носил ту рубаху всего один раз и не успел сформировать с ней сильной связи. — Больше у меня ничего нет, — на лице юноши проступила еле заметная паника. Это Уён уже нравилось, и она решила сжалиться над посетителем. — Дайте свою руку, — произнесла она с еле слышным вздохом, снимая черную перчатку. — Я смогу проследить нить его жизни через вас — в конце концов, кровь у вас одна и та же. Ведьма ожидала всего, что угодно: отказа, подозрения, брезгливости и страха. В конце концов, она была неизвестной и опасной ведьмой. Она была низкого происхождения женщиной. Но юноша вдруг просиял. Щеки его залил алый румянец, заметный даже в тусклом помещении, и он торопливо, даже как-то нервно-нетерпеливо протянул руку через стол. — Да-да, конечно! Бери! Он даже заикаться вдруг стал. Какой ужас — этот юноша никогда не держал женщину за руку. Теперь она отлично понимала отца этого эсквайра, который не спешил посвящать его в рыцари: она бы тоже считала такого, как он, разочарованием. Тщательно скрывая брезгливость, Уён протянула тонкие бледные пальцы и коснулась чужой руки. Касание было недолгим и несильным, но этого было достаточно, чтобы почувствовать тепло и липкость кожи под пальцами. Чтобы увидеть перед сомкнутыми веками дребезжащую нить. Мир вокруг постепенно начал теряться: смолкло дребезжание стекол на окнах, стихло чужое шумное дыхание, твердость стула и пола под ногами стали мягкой невесомостью, запах трав, пыли и человеческого пота затмила пустота. Уён провалилась в мутную зелень мира видений. Сначала она видит постель — в ее видениях почти всегда была постель — богато украшенную, с балдахином и белоснежными простынями. Там, на пуховых подушках, лежит старый лорд. Он, кстати, и правда не так уж и стар. Но все тело и лицо его бледные и иссохшие от болезни — и придают мужчине пару лишних лет. Лорд дышит глубоко и хрипло — но в глазах его, поразительно синих, все еще горит воля к жизни. И она побеждает. Видение сменяется — и уже, по ощущению, через месяц мужчина стоит на ногах — все еще худой и не до конца избавившийся от кашля и бледности — но стоит твердо и решительно. Где-то на задворках сознания всплыло еще одно видение — в нем гудит шум битвы, и хаос смерти перебивает хаос жизни земной. Но оно было настолько туманным и расплывчатым, что ведьма не рисковала рассматривать его ближе. Год, должно быть. Или, может, полтора — и в этой битве найдет свой конец лорд Томас Блэквуд. «Что ж, — подумала Уён снова не без ехидства, — придется разочаровать юного эсквайра. Нескоро ему еще быть рыцарем». Ведьма уже собралась вынырнуть из мира видений и сообщить юноше разочаровывающую новость, как перед глазами внезапно возникла еще одна картинка. К ней тянулась не та алая, крепкая нить, связывающая эсквайра с отцом, но другая — не менее крепкая, но бело-золотая. Кто-то близкий не по крови, но по значению, по общей судьбе. И такие нити приходилось видеть Уён у других — однако нечасто. Любопытство, профессиональная вредность, желание еще немного подпортить настроение этому прыщавому негодяю — Уён сама не знала, что заставило ее потянуться к этой нити. Но картинка стала четче. На ней — снова кровать. Но другая. Еще более искусно украшенная, еще более вычурная и богатая. Юноша, едва ли намного старше наследника Блэквудов — он не лежит на кровати, но стоит у нее. На коленях, будто не успел забраться на простыни, как его одолел ужасный приступ кашля. Схватившись за одеяло, сжав его до побеления иссохших пальцев, юноша в расшитом золотом кафтане, чьего лица Уён не видит, от души ругается и костерит кого-то на все лады, пока очередной приступ кашля не заставляет его спину выгнуться дугой, его самого затрястись и… издохнуть. Свалившись на пол, как старая псина. Судя по возрасту, это мог бы быть товарищ ее клиента, но… обстановка и одежда выдавали в том юноше человека сословием повыше. Значит — сюзерен. На том видение схлопнулось, оставляя Уён парить в мутном зеленом тумане, пока она с силой не оттолкнулась от этого ничего и не вынырнула на поверхность сознания. Ведьма открыла глаза, по-новому привыкая к интерьеру комнаты, к лицу человека, с ожиданием на нее смотрящего. Быстро отдернув руку из чужой хватки, она стала натягивать перчатку. Юноша смотрел на нее с жадным нетерпением, все еще сжимая пальцами воздух там, где была ее ладонь. — Ну? Говори! — выдохнул он. — Что ты видела? Уён помедлила. Уён размышляла. Рассказать ли ему всю правду? То, что отец не умрет, скрыть было бы невозможно — тот встанет на ноги уже через месяц. Но… упомянуть ли сюзерена? Смерть могущественного покровителя может навлечь беду на всех его феодалов — хотя бы потому, что при новом хозяине они могут впасть в немилость и лишиться всего. Предупредить ли его о грозящей опасности? Ведьма еще раз вгляделась в уродливое, прыщавое лицо мальчишки, смотрящего на нее, как бродячая псина на найденную в помойке кость. И на мгновение ей стало жалко его. Самую чуточку. Будь он самым напыщенным наглецом на планете, никто не заслуживает потерять все. — Ваш отец пойдет на поправку, — сказала Уён тогда. Ее голос ровно скользил по тишине, с легкостью достигая слуха мальчишки. — Смерть не доберется до него в ближайший год точно. Но… — Но? — вскинулся эсквайр. — Но? Какие еще могут быть «но»? Уён в очередной раз поморщилась от его нетерпеливости. Она вздохнула. Она определенно пожалеет об этом решении. — Но ваш сюзерен… он умрет совсем скоро, через пару месяцев. Я не знаю, что это за болезнь, но она сточит его очень быстро. Так что… — Уён сделала паузу, чуточку наслаждаясь удивленным лицом юноши. — Вы с отцом… будьте готовы к тому, что после этого у вас могут начаться неприятности. Мало ли, падете в немилость новому сюзерену. Эсквайр смотрел на нее в упор, почти не мигая, и его лицо стремительно менялось от ее слов. Блеск алчности в глазах сменился недоумением, затем — плохо скрытым гневом. Его рука сжалась в кулак и снова стукнула по столу — впрочем, уже не так сильно, как раньше. — Что за чушь ты мне тут набалтываешь, колдунья? — прошипел он, оскаливая желтые зубы. — Мой лорд здоров как бык! И в самом расцвете сил — ему всего семнадцать! Болезнь не сможет покорить его вот так просто! А ты говоришь — через два месяца умрет! Мой отец, старик, которому уже давно пора в ад, — не умрет! А мой лорд — умрет! Внезапно юноша вскочил, опрокидывая кресло назад. — Да ты шарлатанка! Вовсе не умеешь ты видеть будущее! — Увы, но смерть не делает скидку на возраст. Как бы вам этого ни хотелось, — фыркнула Уён, смотря, как спина юноши удаляется от нее в сторону двери. Но на самом пороге он обернулся, злой, краснолицый, с каплями слюны, стекающими по редким волосам, которые вряд ли можно было назвать полноценной бородой. — Ты… и не смей распускать никакие слухи, поняла?! Если кто узнает, что ты такое предсказываешь… — Он не договорил, только махнул рукой, бешено вращая глазными яблоками, и вылетел вон, хлопнув дверью так, что злополучный хрустальный шар сорвался с полки и разбился на тысячу осколков. Это был плохой знак. Уён только вздохнула и поднялась, чтобы собрать хрусталь. Потом посмотрела в сторону двери и беззвучно, одними губами прошептала: — «Если кто узнает»… Мне ли не ведать, мальчик, что за все мои предсказания меня ждет не дождется костер… Она фыркнула и стала собирать осколки в подол юбки. Мужчины. Вечно им не нравится правда. Вечно они хотят слышать только то, что тешит их эго. И вечно… не платят. Уён, впрочем, была неправа лишь в одном — иногда мужчины все-таки отплачивали за предоставленные услуги. Но совсем не так, как ожидалось. Стоило только сумеркам опуститься на город, первым каплям надвигающегося ливня упасть на мостовую, как в дверь салона Уён заколотили. Это не был стук клиента — даже самые отчаявшиеся девушки так не стучали. И уж точно не мерный сигнал, возвещающий о прибытии друга. Нет. Это был грубый, требовательный грохот, от которого задрожали шкафы и несколько книг попадало вниз. Уён замерла, не донеся чашку до губ. Волосы на руках у нее встали дыбом, как шерсть у кошки. Прежде чем ведьма успела что-то предпринять, дверь распахнулась, явив на пороге несколько облаченных в скромные доспехи городских стражников. Одетые в кожу и железо, в шлемах-котелках и с алебардами в руках, они выглядели до ужасного неуместно в тесном, полутемном салоне предсказательницы — вот уж кто интересуется скорее чужой судьбой, чем своей. За их спинами маячил уже знакомый Уён алый кафтан. Юноша-оруженосец сверкал самодовольной ухмылкой, и его лицо казалось уже не столь смешным, сколь опасным в своей напыщенности и вседозволенности. Прыщавый щенок вернулся, чтобы отплатить ей за доброту и помощь… железом. — Вот она! — ткнул он пальцем в сторону Уён. — Эта колдунья, эта гнусная шарлатанка предсказывала смерть моему господину! С выпяченной вперед грудью и расправленными плечами он, должно быть, казался себе похожим на смелого и величественного рыцаря, борющегося за справедливость против всего нечистого. Но на деле он так и оставался лишь алчным мальчишкой, который желал смерти своему отцу лишь для того, чтобы получить земли и титул. Впрочем, следующие его слова заставили настоящий холодный пот побежать по спине Уён. — Моему господину!.. Самому полноправному королю этих земель! Ведьма гулко сглотнула. Так тот юноша из ее видения был никто иной как… юный король? Впервые за очень долгое время ей стало по-настоящему страшно, потому что это означало только одно… — Она накликала смерть на короля этих земель! А это государственная измена! Арестуйте ее, живо! Это означало, что Уён была последней, самой полоумной идиоткой во всем королевстве — когда позволила себе сжалиться над этим юнцом. Когда позволила себе сказать больше, чем требовалось. Но было уже поздно винить себя. Стражники уже встали полукругом, отрезая ей путь к двери, и тянули к ней грубые, перепачканные в грязи руки. — Господа, — Уён старалась сохранять последние крупицы спокойствия, хотя ледяная паника накрывала ее, и в груди гулко и часто билось сердце. — Какая же я колдунья? Так, просто гадалка, развлекаю скучающих дам! А то, что я сказала этому молодому господину, — она кивнула на эсквайра, сама же медленно пятилась к шторе, скрывавшей кладовую, — было всего-навсего шуткой. Вы же не думаете, что я и правда обладаю какими-то способностями, свыше человеческих? Чушь! Вздор! — Врешь! — завопил юноша, покрываясь алыми пятнами и брызжа слюной во все стороны. — Ты сказала, что король умрет! Я сам слышал! Ты колдунья! Не можешь быть просто человеком — ты рыжая! «Да уж, аргумент что надо», — подумала Уён и продолжала держать на лице холодное выражение, отступая назад. Оставалось совсем немного, и она сможет скрыться хотя бы на пару минут. — Вы слышали только то, что хотели слышать, — парировала Уён. Ее рука потянулась назад и чуть отодвинула в сторону тяжелую штору. Она была зачарована, так что обычному человеку за нее пройти будет невозможно. Это был ее единственный шанс на спасение. — А теперь прошу прощения, господа, но мой салон закрывается… Она рванула штору в сторону и юркнула в открывшийся проход, тут же задергивая ткань обратно прямо перед носом стражников. Для тех это была сплошная стена, через которую она только что прошла. В кладовой было привычно прохладно, тихо и пахло травами и пылью. И единственным источником света в ней было крохотное окошко под самым потолком. Через него вряд ли бы смог протиснуться человек — но Уён и не собиралась лезть в него человеком. Стоило ей только прикрыть глаза, и мир вокруг начал изменяться: шкафы выросли выше деревьев, крохотные склянки увеличивались в размерах, а маленькое окошко все отдалялось и отдалялось от нее. Через минуту на деревянном полу, шаркая когтистыми лапами, стояла черная ворона. Где-то за шторой кричали и лязгали железом, пытаясь проломить сплошную стену, в которую только что вошла ведьма. Ворона же сверкнула умными, чернее самой ночи глазами, расправила блестящие в неровном свете крылья и взмыла вверх, вылетая из приоткрытого окошка наружу. Оставив позади крики, топот и хаос человеческой жизни. Лишь одна дорога теперь была ей доступна. Лишь одно убежище.***
CHUNG HA — Save me
Протяжный раскат грома прозвучал в сгущающихся сумерках, где-то над деревьями вспыхнула кривой стрелой молния, и первый сентябрьский дождь обрушился на изнывавшую от долгого, жаркого лета землю. Ели ходили ходуном от порывов бушующего ветра, и буря завывала и скулила раненой волчицей, скребя цепкими грязными лапами о деревянные стены старой хижины. Сан не было до нее никакого дела. Она сидела за столом, заваленном ступками, склянками, пучками сушеных трав, и в неровном свете лампадки в сотый раз, кажется, за вечер подносила к глазам маленький стеклянный флакон. На дне его, дергая крохотными лапками в последнем порыве своей бешеной тяги к жизни, лежала блоха. Она издыхала медленно, но неумолимо — Сан подкармливала ее кровью, но той все было мало, та все жаждала больше и больше в бесплотной попытке насытиться. И не могла. Что-то мешало ей питаться, что-то, что вызывало страшную болезнь, от которой чахли и иссыхали уже несколько людей в деревне. — Ну давай, — Сан аккуратно открутила крышку, и на дно упала капля крови, вслед за ней — капля очередного зелья. — Успокойся. Замри хоть на минуточку. Покажи мне, что я на правильном пути. Блоха напилась крови. Напилась зелья. И вновь начала дергаться и биться о стенки флакона — еще более раззадоренная, еще более разъяренная. Не желала успокаиваться. Не желала умирать. Так и барахталась где-то на грани. Не давая абсолютно ничего. Сан вздохнула, подавляя готовое сорваться с губ страшное ругательство. Отставила флакон в сторону, потерла слипающиеся от недостатка отдыха глаза. В деревне было уже пятеро больных. Еще позавчера старик Генри держался, но слегла его жена. Потом — внучка, ангельской внешности девочка с белокурыми волосами и голубыми, как горная река, глазами. Сан протерла лицо и вновь уставилась на блоху в банке. Генри издох прошлой ночью, а эта… маленькая помощница смерти, ее крохотная жрица — все продолжала барахтаться и дергать лапками. И что бы она, Сан, ни придумывала, какой бы отвар ни изобретала — у нее никак не получалось ее усмирить. Ведьма чувствовала, что время неумолимо утекает сквозь пальцы, и ничего не могла с этим поделать. От бессилия она лишь стискивала зубы, сжимала кулаки. Потом вздыхала и продолжала пробовать дальше. Вот так — пока у нее не получится. В ней уж точно было побольше упрямства, чем у какой-то блохи! Внезапно новый порыв ветра с силой швырнул что-то в окна старой хижины, и те со скрипом и с грохотом распахнулись, впуская в полумрак комнаты запах дождя, и мокрой земли, и хвои, и завывание ветра. Холодные капли застучали по полу. В горницу влетела тень. Сан вздрогнула, едва не опрокинув флакон с зельем. Тень метнулась по комнате, задевая крыльями потолочные балки, сбила книги с каминной полки, чуть не перевернула лампадку под потолком, ударилась о стену и рухнула на пол прямо посередине горницы. Закружилась, забилась будто в конвульсиях — и Сан уже хотела подбежать к раненому животному, чтобы помочь ему. Но ворона быстро стала обретать человеческие черты, разметав по полу черные юбки и рыжие волосы. И через мгновение на том месте, тяжело дыша, сидела Уён. Потрепанная, мокрая, словно драная уличная кошка, попавшая под ведро помоев, со взглядом, полным растерянности, сумасшествия и какой-то панической решимости. С рыжими волосами, рассыпавшимися по худым плечам диким лесным пожаром. Собственной персоной. Спустя десять лет. Она едва ли изменилась. Разве что лицо вытянулось, став куда более бледным и осунувшимся. Уже не рябина в снегу, но роняющий листья красный клен. — Ты… — Сан вскочила, едва ли не опрокинув стул. Сердце отчего-то пропустило удар. Потом еще один. И забилось с удвоенной силой — отдаваясь где-то в горле. — Ты что тут забыла? Неужто решила навестить старую подругу? С чего так внезапно? Уён ее как будто не услышала. Она уже вскочила на ноги, едва пошатнувшись, но устояла, откинула волосы с лица и заговорила быстро, горяченно: — Нам нужно бежать. Немедленно. В черных глазах, глядящих на нее в упор, едва ли читался проблеск рассудка. Ведьма была похожа на забитое животное. На раненого зверя, бросающегося в быструю реку, лишь бы его не схватили охотники. — Чего? — Сан моргнула, не веря своим ушам. Она никогда не сомневалась в своей вменяемости, но в этот момент… она спрашивала сама у себя, не была ли Уён перед ней всего лишь галлюцинацией. Всего лишь фантазией истосковавшегося больного разума. — Бежать? Куда бежать? От кого бежать? Объясни нормально! — Да куда угодно! — вспылила Уён в ответ. Она всегда зажигалась быстро, как спичка — и в этот момент даже не попыталась прикрыть эту черту своего характера ледяной маской. Такой, встрепанной и отчаянной, она казалась Сан до ужасного живой. Такой, какой она ее знала. — В лес! На запад, на восток, на юг — все равно! Главное — подальше отсюда, чтобы эти увальни в латах не поспели за нами. «Увальни в латах» значит… Сан тяжело вздохнула. И куда она умудрилась вляпаться на этот раз? — Что ты натворила? — в голос ведьмы просочилась сталь. — Просто выполняла свою работу, ничего лишнего! — огрызнулась Уён, сложив руки на груди. — Работу, — эхом повторила Сан. Знала она эту «работу». — Что, нагадала какому-нибудь влиятельному лорду, что у него родится дочь вместо сына? Или того лучше — отравила ядом какого-нибудь графа, и это всплыло наружу? — Представь себе, нет! — Уён всплеснула руками, и кожа ее перчаток заблестела в неровном свете лампадки. — Всего лишь рассказала одному молоденькому эсквайру, что вместо отца у него скоро умрет сюзерен и что от этого у него могут быть проблемы! Теперь я желаю, чтобы у него и правда что-нибудь случилось такое! Вот и помогай после этого людям по доброте душевной! Я к нему со всей душой, а он!.. — И что он? — Сан чувствовала, что ее терпение начинает постепенно заканчиваться, и в душу заползал червячок холодной ярости. — А он тем же вечером пришел со стражей и объявил, что его сюзерен — сам король! — выдохнула Уён, и в ее голосе впервые прозвучала нотка какой-то беспомощной растерянности. — И теперь меня обвиняют в государственной измене. И грозятся бросить в темницу. Дождевые капли продолжали биться о пол, ветер все завывал, пытаясь опрокинуть стоящие на столе предметы, бился о дверцы шкафов и вылетал обратно с ревом, не добившись желаемого. Уён смотрела на нее теперь с какой-то лихорадочной надеждой, от которой у Сан все против воли в груди переворачивалось. Точно такой же блеск она видела в этих глазах много-много лет назад. И она так никогда и не научилась ему противиться. Сан медленно, еле сдерживая рвущиеся из груди противоречивые эмоции, выдохнула: — Понятно. Всегда знала, что интеллектом ты не отличаешься. Как и умением не раскрывать рот, когда не надо. А я-то тут причем? Уён шагнула к ней. Сан не пошевелилась, лишь крепче сжала спинку стула за спиной. — Ты знаешь этот лес лучше всех! Ты сможешь вывести нас обоих из него в безопасность! — Ты права. Знаю. И смогу. — Сан смотрела в эти темные-темные, почти черные карие глаза, в которых отражались всполохи молний, и чувствовала, как старая, копившаяся годами обида поднимается выше по грудной клетке, к самому горлу, мешая говорить то, что она действительно хочет сказать. И даже думать — о том, о чем стоило бы размышлять. — Но мне что с этого? Почему это я должна тебе помогать? — Но я же помогла тебе тогда, с тем мальчиком! — выпалила Уён и бессознательно ступила еще два шага вперед. Сан обдало запахом полыни, вишни и железа — того парфюма, что не было ни у кого больше, кроме нее. Сан подавила в себе желание приблизиться. Коснуться. Зарыться носом в тонкое плечо и вдыхать этот запах снова и снова — пока легкие не забьются им доверху и дышать не станет тяжело. Пальцы заныли от того, как сильно она сжимала древко стула. И она выпалила горько и зло: — Ну уж нет. Того мальчика ты, как и я, спасала из чистого милосердия и исключительной любви к людям. И мне от того никакой выгоды не было. Так повторяю вопрос: с чего бы мне тебе помогать? — Из чистого милосердия и любви к людям! — огрызнулась Уён, откидывая волосы назад. — А ты что у нас — больная? Убогая? Нищая? — Сан не удержалась — ее ноги сами сделали шаг вперед, и между ними осталось едва ли шесть дюймов расстояния. В каждое свое слово она вкладывала всю накопившуюся за годы боль. — Тебя чуть не загрызли волки в лесу? Нет? Вот и я так не считаю. Проваливай! Это твои проблемы! Она отвернулась к столу, делая вид, что рассматривает склянки. Внутри все кричало, и вопило, и выло: «Останови ее! Не дай уйти! Только не снова!» Но гордость была сильнее. Десять лет молчания. Десять лет пустоты. Десять лет, в течение которых она ждала хоть весточки, хоть знака, хоть намека, что та, рыжая, помнит. И что получила? Ничего. А теперь она явилась, как ни в чем не бывало, и требует помощи. Нет уж. И все же что-то, что было еще глубже... что-то, что было намного сильнее гордости, уже точно знало: она пойдет за Уён. Куда бы та ни последовала — она пойдет. Как побитая собачонка за жестоким хозяином, она вильнет хвостом и побежит, куда та скажет. — Ну и ладно! — голос Уён дрогнул, но не сломался на полуслове. — Тогда я сама пойду в лес и заблужусь там. Или дам схватить себя страже и сгнию в темнице! И это будет только на твоей совести! Сан закатила глаза, усмехаясь одними уголками губ. Вот же упрямая дура. Ну куда она, и правда, без нее уйдет? Разве что опять найдет пещеру и будет тихо и гордо там подыхать. Но помощи больше не попросит. Нет. Ведьма обернулась, подмечая, как Уён разворачивается к двери, и, не думая ни мгновения, шагнула вперед, хватая ее за предплечье. Ее грубая, крепкая рука легла прямо на полоску белой кожи — туда, где задрался рукав платья, но еще не доходил край перчатки, сжимая нежную плоть так сильно, что наверняка останутся следы. Кожа была бархатистая и мягкая, и пара родинок на ней выделялись, крохотные поцелуи луны и солнца. У Сан перехватило дыхание. Уён же дернулась, словно от удара. Отскочила назад, прижимая руку к предплечью — там, где еще недавно была чужая горячая ладонь. Ее грудь ходила ходуном от тяжелого, панического дыхания, и плечи слегка подрагивали. Когда же ведьма вновь подняла на нее глаза — в них уже не было ни лихорадочного безумия, ни решительного огня. Только чистый ужас. Зверя, угодившего в капкан. — Я передумала, — выдохнула Уён еле слышно, ее голос сел до хриплого шепота. — Одна я никуда не пойду. Мы идем вместе. Ты уходишь со мной. Несмотря на явную панику, ее голос был тверд и полон уверенности. Как будто она готова была стоять здесь, на этом самом месте, пока Сан не согласится сопровождать ее в лесу. И она ведь действительно была на такое способна — Сан знала. Та была не меньшей упрямицей, чем она сама. — С чего такая резкая перемена? — подняла бровь Сан. Но Уён ее снова не слушала. Она заметалась по горнице рыжим, неспокойным ураганом, хватая с полок какие-то склянки, срывая с крючков плащи, сгребая в охапку сухие травы. И укладывая это все в выуженный из ниоткуда мешок. — Уён! — окликнула ее Сан, подбегая к ведьме и пытаясь заставить ее положить на место топорик. — Уён, прекрати! — Мы уходим вместе, — отчеканила та, оставляя топор на месте, но уворачиваясь от прикосновений Сан, как от пламени. На нее она не смотрела, продолжала сгребать в охапку вещи. — И это не обсуждается. Стража наверняка отследит меня, они придут сюда — и ты уже не отвертишься. Теперь мы сообщницы. Куда пойду я — туда и ты. И если я пойду на костер… Уён прервалась на полуслове, как будто боясь сказать следующие слова вслух. — И тогда… — ее голос стал на полтона тише, более сбивчивым и тревожным. — Тогда ты сказала, что будешь готова платить эту цену вместе со мной. Сан замерла тоже, оставив всякие попытки достучаться до ведьмы. — Что? Как это вообще связано? Уён наконец обернулась. В ее глазах все еще плескался страх, но теперь там было и что-то еще. Что-то ужасное. Что-то бесконечно больное и страшное — настолько, что говорить о нем вслух было тяжко. — Больше, чем ты думаешь. Она шагнула к Сан, взяла ее за руку — холодная, скользкая кожа перчаток поверх горячей, грубой и липкой руки Сан. — Одевайся, — тогда сказала ей Уён, смотря ей в глаза с такой ужасной, невыносимой болью. — Собирай самое нужное. У нас нет времени. Они будут здесь к утру. И Сан, против своей воли, против всей своей обиды и гордости, кивнула. Потому что когда-то обещала сама себе, что не отпустит, не оставит ее одну. Потому что когда-то обещала, что заплатит любую цену — не за того мальчика, нет. За Уён. И сегодня, кажется, пришло время платить.
