I love you as the moon loves the sun

В тот день, когда ты исчез, часть моей души откололась, словно серп луны. Я не мог поверить в то, что это случилось, что вместе с тобой я потерял часть себя. Когда ты вернулся, эта часть вернулась тоже, но не смогла встать на место, ей чего-то не хватало. Знаешь, я всегда завидовал солнцу, которое могло прикасаться к тебе, лежать на твоих руках, целовать твое лицо. Я прятал в себе эту зависть, это знание. А правда в том, что луна — это просто кусок холодного камня. Она видна, она существует, только когда ее ласкает солнце. И без тебя я все это время просто оставался в темноте. ***

27 декабря 1987 года

Огонек чиркнул, высекая из темноты крошечное, дрожащее солнце. Майк сидел на крыльце, привалившись спиной к ледяной стене дома. Дерево под ним промерзло насквозь, но он почти не чувствовал холода, погруженный в свои мысли. Он смотрел, как сизый дым тает в лунном свете, как сигарета тлеет между пальцев, согревая их. Майк затянулся до горечи во рту. В голове проносился последний месяц: тишина Холли, пустой взгляд матери, темные комнаты дома, запах больничных коридоров, бледное, почти прозрачное лицо Уилла в коме. А затем, дальше по кругу: кровь на футболке Уилла, летящая рация, чужое лицо в зеркале, рождественская елка Синклеров, та ночь. Раньше он знал, кто он: чей-то брат, лидер партии, парень… Теперь он тонул в темноте. Теперь он был просто никем. Человек без лица. Все перевернулось с ног на голову. Он не знал, куда идти, что делать дальше, как решать все навалившиеся проблемы. Он просто не видел. И даже не подозревал, что ответы могут быть так близки. Собираясь было уже вставать и возвращаться в кровать, он машинально засунул пачку сигарет в куртку и вдруг нащупал там забытый почтовый хлам. Выпотрошив карман, он вывалил все рядом с собой на доски крыльца. Лениво перебрал счета, мусор, рекламу и выудил конверт. Плотная бумага. Официальный штамп. Штат Мэн. Майк разорвал его рывком, пробежал глазами по ровным строкам. Его лицо исказилось: переносица болезненно напряглась, глаза распахнулись, уголки рта поползли вниз, крылья носа дрожали. Письмо в руке было сценарием какой-то чужой, давно забытой жизни. И сейчас, глядя на эти строки, он чувствовал лишь холод. Хотел ли он все еще того, о чем мечтал годы назад? Он больше не был в этом уверен. Он с силой отшвырнул скомканное письмо в кучу почтового мусора. Дрожащими пальцами поднес к губам еще одну сигарету. Пламя вспыхнуло, опаляя темноту. «Придурок», — мысленно выругался он, не понимая, обращается ли он к себе или к автору письма. Он взял следующую. Руки все еще мелко дрожали. Он не хотел выбирать. Он хотел, чтобы мир просто оставил его в покое, но мир продолжал требовать от него решений, к которым он не был готов. Стряхивая пепел онемевшими пальцами, он невольно опустил взгляд на кучу макулатуры. Среди глянцевых рекламных листовок выбивался странный, помятый, будто промокший, а затем высохший сложенный кусочек бумаги. Майк осторожно коснулся его свободной рукой, чувствуя пальцами шершавую фактуру, иссеченную мелкими морщинами. Развернул — и увидел то, чего совсем не ожидал. Рисунок. Не совсем портрет, а нечто другое. Линии, тени, наклон голов — два силуэта, сплетенные в одно. Губы, которые касаются друг друга. Его собственные пальцы, узнаваемые в каждой детали, замершие на руке Уилла. Что… Что за? Это… Это мы? Это Уилл и я? Майк замер, держа в легких ядовитый дым, и изнутри его била неумолимая дрожь. Его тело не справлялось с обрушившейся на него лавиной. Он затянулся снова, но сигарета потухла. Пальцы не слушались. Он просто сжимал фильтр, чувствуя, как бумага намокает от пота. Боже. Боже, боже, боже. Все те догадки, все долгие взгляды, обжигающие случайные касания в темноте, странные, повисшие в воздухе слова — все в секунду схлопнулось в одну ослепительную вспышку. В голову полезли картинки. Одна за другой. Он смотрел на помятый листок, и образ Уилла возник перед глазами так отчетливо, что стало не по себе. Он закрыл лицо ладонями. Сигарета выпала из пальцев, покатилась по доскам, оставляя тонкую дорожку пепла. Уилл боялся признаться. Майк боялся самого себя. Скованные страхом и правилами, они отчаянно сопротивлялись, выстраивая баррикады из молчания и отрицаний. Но в ту ночь, на диване у Лукаса, их души нашли лазейку через руки, через губы. Там, где голоса дрожали и подводили, тела оказались беспощадно честным. Он понял: та ночь больше не была пьяным туманом или случайным сбоем в системе. Они как будто иначе пытались сказать друг другу, что боялись произнести вслух. Майк провел рукой по лицу, вытирая пот — или слезы? Он не понял. Если ты это нарисовал… значит, всё это время… Вслед за осознанием пришла вина — острая, как осколок стекла. Он снова посмотрел на рисунок, не отрываясь, на линии, которые Уилл выводил в одиночестве, прячась в тени, задыхаясь от собственной тайны. Боже, Уилл… сколько ты прятал это в себе, сколько жил с этим. Мы были всегда так близко, а я даже не замечал этого… Какой же я придурок. Конченный придурок. Прости… что ты боялся показать мне это. Прости, что ты думал, будто есть что-то, что может разрушить нашу связь. Нас. Майк медленно выдохнул. Дым растворился в морозном воздухе, унося с собой часть страха. Он поднял потухшую сигарету с пола, посмотрел на нее и резко сломал. Хватит. Я не один… Мы оба в этом… Огромная, теплая нежность поднималась откуда-то из ребер. Он аккуратно провел подушечкой пальца по линии, там, где были их губы. Карандаш в этом месте был затерт, как будто Уилл перерисовывал это не один раз. Я не уйду. Я клянусь… Он аккуратно сложил рисунок и убрал во внутренний карман куртки. Прямо к сердцу. Выдох. Майк сорвался с места. Схватил охапку бумаг вместе с письмом из Мэна и влетел в дом, бросил все, что было в руках, в сторону журнального столика, даже не глядя, потому что для него это был просто мусор. Когда он поднялся на второй этаж и взялся за дверную ручку своей комнаты, вся уверенность и храбрость стремительно испарились. Он думал, что влетит, разбудит Уилла и скажет ему то, что понял, глядя на помятый листок. Но на деле, в реальности это оказалось страшно. В голову, как тараканы, полезли ядовитые сомнения. А вдруг это не то? Вдруг… Нет. А вдруг я сошел с ума? Выдумал. Вижу то, чего нет. Я ошибся. Точно ошибся. Не так понял. Все не так. А рисунок? Что если это… шутка? Или не шутка, а… А если мне показалось? В темноте могло показаться… Он на цыпочках прошел в комнату и замер у окна. Простоял так несколько минут, глядя на предрассветное небо, пока холод не пробрался под кожу, вытесняя остатки тепла. Только тогда, озябший и пустой, Майк наконец скользнул под тяжелое одеяло. Он пролежал без движения почти полчаса. Сон не шел, но и бодрствованием это назвать было нельзя. Майк провалился в вязкую дрему, где время растягивалось, как жвачка, а мысли становились тяжелыми и влажными. За окном серел рассвет — настолько медленный, словно само утро не решалось наступить. В этом полузабытье образы той ночи смешались с линиями на рисунке Уилла. Граница между реальностью и сном истончилась до прозрачности — ему казалось, что он все еще лежит в снегу под луной, хотя плечи уже чувствовали мягкость матраса. Замерзнув до дрожи, до онемевших пальцев, он вяло натянул тяжелое одеяло на них обоих с головой. Оно вздулось над ними теплым, душным куполом, отсекая от остального мира. Все вокруг поплыло, поглощенное сном. Майк придвинулся ближе к Уиллу, ведомый не столько сном, сколько желанием согреться. Сердце в груди глухо ухнуло, когда его нога коснулась нагретого бедра рядом. Он тут же нерешительно отпрянул, испугавшись этого слишком явного прикосновения, но дремота и холод тут же мягко толкнули его обратно. Он хотел было коснуться Уилла, но боялся разбудить. Его собственные пальцы были как ледышки — он сонно, не открывая глаз, поднес их к губам, пытаясь согреть дыханием. Горячий воздух обжег кожу, возвращая чувствительность и робкую смелость, которая покинула его у двери. Майк чувствовал, как горят кончики пальцев. Его рука, еще чуть прохладная легла на ладонь Уилла. Он боялся дышать, когда его пальцы медленно поползли вверх, по тонкому запястью, предплечью, очерчивая линию локтя. Каждое касание было как вопрос. «Можно?», «Ты чувствуешь?». Он замер на секунду, а потом, едва касаясь, дотронулся до шеи, скользнул выше, к щеке. Погладил — невесомо, словно бутон цветка. От этого нежного прикосновения стало теплее, особенно в щеках Майка. Все это казалось нереальным. Уилл пошевелился. Чуть дернул плечом, словно от щекотки, и его веки дрогнули, приоткрывая теплую влажную глубину глаз. Он был уже почти здесь, почти проснулся, но Майк замер, молясь, чтобы этого не случилось. В белой светящейся темноте одеяла он все еще всматривался в Уилла. Тот был сонный, расслабленный, беззащитный — с приоткрытыми губами и темными ресницами, которые дрожали во сне. Какой же он… Майк не удержался. Осторожно, боясь спугнуть, он скользнул руками по ребрам Уилла, притягивая его ближе. Почти навис сверху, чувствуя, как от того исходит жар, сравнимый с полуденным солнцем. Его тянуло к Уиллу с какой-то неодолимой силой, и он перестал сопротивляться. Он позволил этому теплу окутать себя, тот растворял его волю в густом, пьяном тумане. Уилл почувствовал тепло, придвинулся ближе, завозился, поерзал, уткнулся носом в его плечо и сквозь сон, едва слышно выдохнул имя: — Майк… — Я здесь, — сонно прошептал Майк. Глаза слипались, сон тянул его вниз, стирая границы между их телами. — Спи… Ему захотелось отдать Уиллу всю заботу, на которую он был способен. Майк нежно гладил его, бережно касаясь, будто тот был сделан из лунного света. Провел ладонью по плечу, спине, аккуратно сжимая через ткань, не решаясь заглянуть дальше. Неожиданно Уилл вдруг потянулся к нему рукой. Майк замер. Чужая ладонь мягко легла на его щеку, сквозь сон. Тонкие пальцы невесомо скользнули по скулам, коснулись кончика носа, замерли на губах, словно хотели запомнить их форму. А потом, будто оставляя дрожащие следы, поползли по шее и остановились там, касаясь мочки уха. По его телу пробежали мурашки от этой сонной, невероятной нежности, от того, как Уилл касался его во сне. Ему показалось, что движения были в тысячу раз плавнее и ласковее, чем его самого. Он поднял глаза. Лицо Уилла было совсем рядом, напротив него. Веки приоткрыты, взгляд затуманенный, сонный, но невероятно теплый. Так смотрят на тех, кого любят. Майк не понимал, спит он или уже проснулся. Но чувствовал, что Уилл ему отвечает. Это реально? Сонная муть и нежный трепет внутри переплелись, соединились, превращаясь в новое щемяще-прекрасное чувство. Казалось, будто он плыл в облаке, целуемый солнцем. Уилл уже сам прижимался к нему, его пальцы гладили спину, сжимали плечи, очерчивали каждый позвонок, заставляя Майка содрогаться. Это было похоже на танец в замедленной съемке: каждое движение тягучее, каждое касание — вопрос и ответ. В этом полусне, в этой зыбкой границе между явью и грезой, они будто позволяли себе все больше и больше. Тело Майка пылало. Каждое прикосновение Уилла отзывалось где-то глубоко внутри, Там, где было только единственное, горячее слово «да». Его рука сама собой скользнула ниже, по бедру, сжала — и тут же отпрянула, испуганная собственной дерзостью. — Майк… — Уилл издал тихий, ломаный стон, и этот звук прошил комнату насквозь. Трепет и дрожь накрыли темной, тяжелой волной. Он почувствовал, как что-то заставляет его приближаться; он медленно склонился, пока их лица не оказались рядом друг с другом. Он нежно провел рукой по щеке, ведя большим пальцем по скуле, почти дотронувшись до губ, и чувствуя подушечками невыносимый жар кожи. Уилл отвечал на ласку каждым сантиметром тела. Его дыхание сбилось, стало шумным; он неосознанно подавался навстречу, ища этого контакта. Напряжение под одеялом нарастало. Майк уже не просто догадывался, он знал. Каждое движение Уилла, то, как он выгибался к нему, как его пальцы сжимали ткань футболки, все это было больше, чем признание. Казалось, что Уилл не был против, казалось, что он хотел этого так же сильно, как и Майк. Они замерли в невесомом пространстве друг от друга. Майк чувствовал кожей влажное, прерывистое дыхание, а его собственный вдох застрял в легких. Хочу… я хочу его поцеловать… Уилл, окутанный дымкой полусна, поддался вперед всем телом. Еще секунда и их дыхание станет одним на двоих. И именно в этот миг, когда их губы почти соприкоснулись, в голове Майка вспыхнула резкая, ледяная и отрезвляющая мысль. Нет. Не так. Не сейчас. Это показалось ему воровством. Он не мог забрать поцелуй Уилла, пока тот был так беззащитен, пока его сознание было затуманено сном. Это было бы предательством, которое паладин не имел права совершить. В последний момент Майк резко отклонился в сторону. Его губы лишь обожгли щеку Уилла, и он с силой уткнулся носом в его ухо, зарываясь лицом в изгиб шеи, пряча там свое позорное и прекрасное желание. Он сжал Уилла в почти болезненных объятиях, дыша хрипло, пытаясь унять дрожь в теле. Жар поднялся от поясницы к груди, сжигая последние мысли. — Уилл… — прошептал он в его шею. Уилл, не до конца осознавая, что произошло, обнял его в ответ, обвивая руками его шею и прижимаясь к нему. — Майк… — выдохнул Уилл ему в плечо, затихая. — Уилл… *** Уилл проснулся от тишины. В комнате все еще стоял промозглый холод — отопление за ночь так и не включили. Уилл зябко потянул пуховое одеяло выше, пытаясь сохранить остатки тепла, и тихо позвал: — Майк? Голос прозвучал тревожно. Уилл подождал секунду, ожидая услышать привычный ответ, но ему отвечала лишь тишина. — Майк, ты тут? — чуть громче повторил он, приподнимаясь на локтях. На соседней половине кровати было пусто, и простыни уже успели остыть, словно Майка здесь не было несколько часов. Уилл сел, обхватив колени руками. Воспоминания о ночи были странными, он не помнил, как уснул, а только то, как Майк накрыл его одеялом, что-то пытался спросить, а еще… он вдруг вспомнил горячие руки на своем теле. Уилл нахмурился, глядя на пустую подушку. Смутное ощущение чужого тепла все еще призрачно покалывало кожу, заставляя усомниться в собственной адекватности. Он меня снова обнимал? Или это был сон? Уилл торопливо умылся, а затем тихо спустился в гостиную, надеясь, что Майк просто окажется на кухне. Но первый этаж встретил его лишь пустотой, залитой дневным холодным светом. Только едва уловимый, терпкий запах сигарет выдавал, что Майк недавно был здесь. Появившееся впервые за столько дней одиночество давило. Он случайно заметил, что, пока умывался, задел почти зажившую рану на руке. Корочка содралась, выступили капельки крови. Он растерянно прошелся взглядом по комнате, пытаясь вспомнить, где оставил аптечку. Подойдя к дивану, он увидел красный крест, завалившийся на бок на кофейном столике. Никто не трогал ее с того самого дня. Уилл сел в кресло и начал перевязывать руку. Самостоятельно вышло криво, бинт топорщился, и это раздражало. Закончив, он нагнулся, чтобы поставить коробочку на место, и увидел разбросанные листки на полу: рекламный мусор, пустой конверт, скомканные квитанции, мятый светлый лист с печаткой. И зачем они тут? Он равнодушно наклонился, подхватил кучу и лениво сполз на пол. Было довольно скучно, и он рассматривал картинки яркой рекламы, в поисках чего-нибудь, пока взгляд не зацепился за неуместный слишком официальный штамп на листе. Сразу под ним были пропечатаны слова. «Уважаемый Майкл Уилер, с радостью сообщаем, что…» Уилл нахмурился, сглотнул, вскинув глаза выше, и заметил логотип какого-то университета, который сразу не бросился в глаза. Он прошелся по мятому листку, вырывая слова из текста. «…предварительно зачислены…» «…уникальная возможность пройти обучение в одном из старейших заведений штата…» Слова были нарядными, грандиозными. Они кричали о блестящем будущем: о новых друзьях, о кампусе, залитом солнцем, о жизни, в которой нет места для… Уилла. Он продолжил читать дальше, не веря в то, что там написано. «…мы с нетерпением ждем вас, чтобы вместе открыть новую главу вашей выдающейся карьеры…» Письмо сочилось праздником. Оно пахло успехом и свободой. Уилл повторил еще раз «Университет штата Мэн». Это было так далеко от Хоукинса, что казалось другой планетой. Он не смог дочитать до конца. Отбросил письмо небрежно, как что-то склизкое и ядовитое. Слезы подступили к горлу, обжигая. В голове, как заезженная пластинка, начали крутиться вчерашние слова. — «Я боюсь… что снова сделаю что-то, что ранит тебя.» — «Я плохо поступал с тобой.» — «Сейчас я тоже плохо поступаю.» Эти фразы, произнесенные Майком, теперь казались жестоким предупреждением. Майк будто заранее отчерчивал круг, в котором Уиллу суждено было задохнуться от боли. — Конечно, — прошептал Уилл, и его голос надломился, растворяясь в пустой комнате. — Конечно, ты плохо поступаешь, Майк. Ты ведь сам об этом говорил… Чтобы потом тебе было легче? Но потом, вместо обиды Уилла резко накрыло удушающее, тошнотворное чувство вины. Он вспомнил, как вчера признался, что хотел быть «выбранным». Он представил, как Майку, должно быть, стало душно и тесно в комнате от такой ответственности. Уилл знал, что Майк был хорошим учеником, талантливым, его точно ждал Мэн, ждали грандиозные планы и новая жизнь. А здесь, в Хоукинсе были только жуткие тени воспоминаний и разбитый Уилл со своими вечными кошмарами, желавший, чтобы его «замечали». Я знаю, что ты не врал мне. Ты просто не знал, как сказать «прощай», чтобы не обидеть меня. Ты сидел рядом со мной полночи, терпел мои вопросы и жалобы, хотя мысли уже были там, в будущем. Боже, как же тебе, должно быть, тяжело со мной было все это время. Уилл судорожно попытался разгладить скомканный лист, но руки дрожали так сильно, что он только сильнее измял бумагу. Он чувствовал себя нелепым, жалким якорем для Майка, который не дает уплыть. К горлу, помимо слез, начала подкатывать едкая злость на самого себя за эту беспомощность. Он заслуживает этого. Он заслуживает быть свободным от меня. А я… Я заставляю его чувствовать себя виноватым за то, что он хочет жить по-своему. Нормально. Как все нормальные люди. Слова Майка о том, что он «не заслуживает» Уилла, теперь казались горькой правдой, но только наоборот. Это Уилл не заслуживал того, чтобы Майк тратил свое время на его спасение. Уилл вспомнил свой вчерашний сонный шепот «Надеюсь, ты счастлив». Эти слова предназначались ему самому через десять лет. Он вдруг коротко усмехнулся. Звук вышел сухим и горьким. — Счастлив… — повторил он, и усмешка превратилась в болезненную гримасу. — Какой же я идиот. Уилл не просто верил в это все, он чувствовал, как вчерашний разговор, словно детали пазла встает на пугающе правильные места. Все сошлось настолько идеально, что у него не осталось пространства для сомнений. Его душевная рана жадно цеплялась за худшую версию, возводя ее в абсолют. Каждое слово Майка теперь казалось не поддержкой, а завуалированным прощанием. А весь разговор стал логичнее, хотя на самом деле это было не так. Уилл аккуратно положил письмо для Майка на место, стараясь придать куче прежний вид, будто он ничего не трогал. Он сжался на полу около кресла, и если бы кто-то заглянул в гостиную, то подумал бы, что тут никого нет. Ему и правда хотелось стереть себя из этой комнаты, из жизни Майка, чтобы тот мог уехать без давящего груза в груди. В его глазах стояла вода, застывшая плотной, дрожащей пленкой, превращая все вокруг в размытые пятна. Уилл моргнул, и капля скатилась на щеку, а его взгляд зацепился за что-то светлое на полу. Там, прямо в куче лежал пустой конверт. Белый, надорванный, совершенно обычный. Его осенило. Почта. Вчера он тоже получил письмо. И теперь оно ждало его в кармане куртки, наверху. Он стремительно поднялся, вытирая глаза рукавом свитера. Добежал до лестницы, хотел было рвануть наверх, но на первой же ступеньке затормозил, будто наткнулся на стену. Он боялся. Обернулся на кучу, спрятанную за кофейным столиком. Сглотнул. Внутри все стонало о том, как он не хотел читать новые письма, потому что помнил, что было в прошлых. Он боялся открыть конверт и снова увидеть там кричащую яркую открытку с выдавленными страшными словами. Боялся, что они снова будут написаны ужасно рваным, неровным, болезненным почерком. Его колотило. От нервов руки задрожали, и он начал ковырять свежий бинт на руке, не замечая, как под марлей снова проступает красное. Через силу он все-таки заставил себя подняться. Комната Майка встретила его хаосом: между подушек лежал залитый кровью пропуск, рация со сломанным углом молчала среди пустых бутылок на полу и упаковок от еды. Над кроватью висела мертвая гирлянда; вилка была в розетке, но света не было — только холод и пыль. Уилл осторожно вошел в комнату, поднял свою куртку с пола. Запустил руку в карман, выудив оттуда нож, упаковку конфет и точно такой же белый конверт. Нож он сунул в карман штанов, конфеты положил на письменный стол Майка. В руках осталось только письмо, напоминая то, которое он с отвращением кинул в сторону. Он провел рукой по гладкой бумаге, чувствуя, как кончики пальцев немеют. На конверте — его имя и адрес. Холодно и официально, как на судебной повестке. Он разорвал его одним движением. Желтая бумага письма зашелестела, на пол выпали две сотенные купюры. Уилл даже не взглянул на них. А сразу начал читать грубый, угловатый почерк Хоппера, вкрадываясь в каждую строку с опаской. «Уилл, Это снова я. Джим. Надеюсь, ты уже получил мое первое письмо. Если нет — ничего страшного, главное, что это дошло». «Мне сообщили из больницы, что твою выписку запланировали на 23 декабря. Поздравляю, парень. Ты справился…» Справился. Уилл горько усмехнулся. Он не справился. «Жаль только, что никого из нас не было рядом, когда тебя выписали… Надеюсь, что друзья тебя не оставили… Скажи им спасибо от меня, если они помогли.» «Я договаривался со своей коллегой Флоренс. Она согласилась присмотреть за тобой, пока нас нет. Я думал, ты будешь у нее. До меня дошло, что она заезжала в больницу, но не застала тебя. Ей сказали, что ты ушел с кем-то другим…» Уилл слегка погладил письмо, узнав, что о нем все-таки попытались позаботиться. Та женщина. Она, возможно, была бы милой со мной. Кормила бы супом и спрашивала, как у меня дела. И это было бы неплохо, наверное, если бы я был кем-то другим. Он точно понимал, что не хотел бы к ней. Он не хотел быть котенком, которого пристраивают в добрые руки, потому что хозяевам не до него. Уилл рвано вздохнул, понимая, что в доме Майка сейчас он выглядит точно так же, как котенок. Лишним, бездомным и бесполезным. «Но раз ты уже вышел, нам нужно поговорить о том, что дальше. У нас с твоей мамой есть план. Точнее, это Джойс всё решила… » — Конечно… — произнес Уилл, выдыхая. Письмо в руках превращалось в орудие пытки. Смысл фраз становился ужаснее, вытравливая из него остатки надежды. Он обессиленно сел на кровать. «Ей правда чуть лучше, но до нормального состояния далеко. Прошло всего две недели лечения, а врачи говорят, что это долгий путь. Мы сейчас находимся в Колорадо. Здесь хорошее место, тихо, горы. Джойс говорит, что воздух помогает. Может, и правда…». Он не помнил, где это. В памяти всплывали лишь пыльные дороги и бесконечные мили, когда они мчались из Невады в Индиану, и он мог легко перепутать названия. «Мы с ней решили, что тебе лучше будет переехать сюда. Насовсем.» Уилл раздраженно опустил ресницы, а его глаза чуть закатились, на душе стало ужасно неприятно. Не больно — просто бесконечно пусто. Как будто он уже переживал это, и это случилось вновь: его жизнь, его чувства, его привязанности — все это опять смяли и отшвырнули, посчитав несущественным. «Хоукинс — не то место, где тебе стоит оставаться. Ты сам это знаешь. Слишком много всего случилось. И мы не хотим, чтобы ты там застрял. Мы уже договорились с одной школой здесь, на месте. Тебе придётся немного поднажать, чтобы догнать программу, но ты справишься. Ты всегда справлялся. И выпустишься в этом году, как и планировал.» — Вы договорились… — оскалившись, прошептал он. — А меня… меня не хотели спросить? Он грубо сжал письмо. Края смялись, желтый лист жалобно хрустнул. Уилла душила эта забота. Его жизнь будто больше не принадлежала ему, его мнение не учитывалось, его будущее было аккуратно расфасовано по конвертам и оплачено чеками, на которых не стояло его подписей. В глазах жгуче защипало, слезы снова застелили зрение. Нервы сдавали, готовые вот-вот лопнуть. — Пожалуйста…— едва слышно выдохнул он сквозь зубы, сам не зная, кого просит. — Пожалуйста, хватит решать за меня. «Уилл, ты не можешь вечно быть чужим в чужом доме. Сколько можно пользоваться чьим-то гостеприимством? Майк, конечно, хороший парень, но у него своя жизнь. Он не обязан. Да и сам, наверное, уже устал от тебя…» Вот оно. Уилл перестал дышать. Он смотрел на эти строки через пелену слез, и они расплывались в тени перед глазами. Он знал, что Хоппер был прав. Эта правда была сокрушительной, потому что Уилл и сам верил в нее на протяжении всего своего пребывания здесь. Эта мысль всегда была где-то внутри него. Он сильно сжал листок, словно хотел уничтожить его. А когда разжал, на ладони остался измятый и израненный комок — точное отражение того, что осталось от самого Уилла. — Я не чужой, — сказал он в пустоту. — Я… я не чужой. Его голос звучал жалко и неубедительно. «Я отправил тебе деньги в дорогу». Все. Финал. Занавес. Все уже решено. Ему оставалось только подчиниться. Уилл отложил комок письма, не в силах больше видеть свой приговор. Но через секунду взял его снова, впиваясь в последние сроки. Глупая надежда шептала, что в самом конце может найтись хоть капля тепла. Хоть что-то, за что можно уцепиться, чтобы не утонуть. «С Рождеством тебя. И Майку с Лукасом передай, при встрече…» — Передам, — прошептал Уилл, и на губах на секунду промелькнула тень улыбки, но сразу испарилась. Он сложил ужасный листок — криво, как попало, и с силой отшвырнул на пол. Стены комнаты вдруг начали давить на него, превращаясь в клетку. Он резко развернулся и ударил ладонью по стене. Потом кулаком. Снова и снова. Больно не было. Или он не чувствовал. На тумбочке стояла нелепая кружка. Уилл схватил ее, замахнулся, готовый разнести ее об стену, но замер. Нельзя. Если разобьет, то Майк спросит, и нужно будет объясняться, но он не мог сейчас, не было на это сил. Он грубо поставил кружку обратно. От резкого удара остатки чего-то из нее плеснули ему на руку. — Почему вы все решаете за меня? — закричал он, и этот крик, сорвавшийся на хрип, казалось, должен был разорвать его изнутри. — Почему никто… почему не спросил, хочу ли я? Ответа не было. Только бешеный стук в ушах и равнодушная тишина дома. Уилл опустился на кровать, спрятав лицо в ладонях. Его плечи мелко, лихорадочно дрожали. Слез не осталось, только пустота и ярость, которые метались внутри, не находя выхода. Он снова поднял комок бумаги с пола, почти ненавидя себя за это, и резко разгладил его на коленях. Прочитал все снова. Про Флоренс, про Колорадо, про «так будет лучше». — Лучше для кого?! — выкрикнул он в пустоту. В порыве бессильного бешенства он замахнулся ногой и пнул бутылки. Они с грохотом разлетелись по углам комнаты: одна с глухим стуком откатилась к шкафу, другая за звоном ударилась о плинтус. Уилл вдруг замер, перестав дышать. Снизу, из прихожей донесся отчетливый щелчок входной двери. Майк вернулся. Паника мгновенно вытеснила ярость. Уилл судорожно запихнул бумажку глубоко в карман штанов. Он хлопнул ладонями по лицу, сделал несколько вдохов и, стараясь не споткнуться, вышел из комнаты. Он спустился по лестнице, чувствуя себя вымотанным. В прихожей царил полумрак, разбавленный лишь небольшой полоской света, просачивающейся через стекло входной двери. Там, у самой двери, стоял Майк. От него повеяло морозным воздухом, он еще не успел скинуть куртку. В побелевших руках Майк держал что-то стеклянное, завернутое в полиэтилен, а несколько поленьев неловко прижимал локтем к боку, явно боясь уронить. Услышав шаги, он поднял голову. Их взгляды встретились. Майк смотрел на него — открыто, прямо в глаза, пытаясь найти в них признание, которое видел утром на рисунке, не подозревая, что прямо сейчас Уилл видит в нем лишь человека, который собирается его бросить. *** Майк начал неспешно расстегивать куртку, но замер. Где-то наверху раздался глухой, тяжелый удар, а следом еще один, но более звонкий. Он застыл с полуснятым рукавом, вслушиваясь в странный шум. Через секунду на лестнице послышались торопливые шаги, и Уилл буквально скатился вниз, замирая на последней ступеньке. — Уилл? — Приве-е-ет…— слегка устало выдохнул Уилл. Его голос был неестественно заторможенным, но ровным. Так звучат люди, которые только что захлебывались слезами, а теперь изо всех сил пытаются удержать лицо. — Что там за шум? — поднял бровь Майк. — Ничего, — Уилл отвел глаза, разглядывая шнурки на ботинках Майка. — Бутылки в комнате задел. Случайно. Майк не сводил с него глаз. Видел, как тот напряженно ссутулился, как перебирал пальцами ткань свитера. Майк медленно шагнул ближе, внимательно сканируя каждое движение, ища причину этой нервозности. Он хотел было спросить, что действительно случилось наверху. «Ты…» — сорвалось с губ. И вместо этого он только смотрел. На припухшие, покрасневшие веки, на мертвенную бледность щек и на то, как Уилл упрямо прячет взгляд. — Ты голоден? — спросил Майк так, будто боялся спугнуть. — Не знаю… — ответил Уилл, медленно спускаясь с лестницы. Он прошел мимо Майка, старательно выдерживая дистанцию в пару дюймов, но тот все равно ощутил исходящий от него холод. Майк догнал его в проходе и легко коснулся плеча. Уилл вздрогнул под его рукой, но не отпрянул. — Уилл, подожди, — тихо произнес Майк. — Что случилось? Только не говори, что «ничего», — в его голосе не было привычного раздражения. Совсем. — Что? — Уилл вскинул голову, словно очнувшись, и обернулся. — А, да… тебя не было… Все нормально. Не обращай внимания. Я… сам виноват, что… — Уилл? Я… я ходил за дровами, — Майк неловко убрал руку и указал на охапку поленьев, отряхивая свою куртку. — Нужно… камин растопить. Черт знает, сколько это еще продлится, а дом совсем выстыл. Уилл подозрительно уставился на миску в полиэтилене. Майк заметил это и быстро добавил: — Лукаса встретил. Он… всучил рождественскую еду, что у них осталась. Наверно, мама заставила… Я и не знал, что встречу его, честно. Это было правдой, но не всей. Майк не сказал, что почти два часа бродил по пустым улицам, сжимая в кармане рисунок и пытаясь привести мысли в порядок. Не сказал, что думал о нем все время. Не сказал, что боялся возвращаться домой. — Уилл, ты мне… правда не врешь? — с недоверием спросил Майк, кидая поленья на пол, а затем поставил миску на стол. Уилл не ответил сразу. Майк остановился рядом с ним, глядя с пугающей внимательностью, от которой уже хотелось спрятаться. Его вопрос провалился куда-то вглубь и попал в болезненную точку. Майк не имел ничего плохого в виду, но слова «не врешь ли» отозвались словами из письма «ты никто, твои слова не важны». Та вина, которая обрушилась на Уилла почти в этом же месте полчаса назад, накрыла его снова — и добавилась новая: за молчание, за присутствие, за чувства, за то, что он вообще здесь, за то, что он такой, что ему нельзя верить. Вина смешивалась с яростью, болью и бессилием, выкачивая из Уилла все силы. Маска, надетая впопыхах на лестнице, дала трещину и посыпалась. Уилл не помнил, как сделал шаг. Он просто вдруг оказался впритык, уткнувшись лицом в плечо Майка с глухим выдохом, будто его ударили. Или будто он сам ударился о Майка, потому что больше не мог держать все это внутри. Его кисти впились в бока, замыкаясь в слабом, отчаянном объятии. Майк оцепенел. Он не знал, куда деть свои руки. Они на мгновение распахнулись в удивлении, он растерялся, не понимая, как ответить. А затем, через секунду, медленно сложил кончики пальцев за спиной Уилла. Он не прижимал его к себе, не касался его тела — его ладони замерли в паре дюймов от его лопаток. Он окружил его собой, создавая защиту вокруг Уилла. Его самого удивило, каким смелым он был ночью, а сейчас боялся даже коснуться. — Уилл, ты чего? — тихо, сдавленно спросил Майк. Уилл не ответил и не заплакал, просто дышал в куртку, запоминая запах Майка, пока еще можно было. Неловкость начала просачиваться сквозь боль. Уилл почувствовал, как этот контакт становится слишком долгим. Он попытался отстраниться, но наткнулся спиной на кисти Майка. Тот сразу выпустил его. — Прости, — быстро пробормотал Уилл, глядя в пол. — Просто… голова закружилась. Он развернулся и зашел за кухонный островок, медленно подтягивая к себе миску. Потом незаметно вытер ладони о штаны. — Да, — Майк остался стоять в проходе. Руки безвольно повисли вдоль тела. Прошел на кухню, в противоположный угол, пытаясь занять свои мысли хоть чем-то. Или руки. Все равно чем. Он не стал спрашивать снова, уже чувствуя, как Уилл ушел в молчание. Майк нагнулся, достал из кухонного ящика полевую горелку, и поставил на нее чайник. Его движения были механическими, слишком быстрыми, как будто у них выключали свет каждый день. — Уилл, поможешь мне после…? — он не узнал свой голос. Такой мягкий, почти беззащитный. Ожидая ответ, он ловил каждое движение Уилла, краем глаза следя, как тот возится с миской. — Да… — отозвался Уилл, почти шепотом, заканчивая с тарелками. Он наклонился, чтобы поднять дрова, и Майк тут же оказался рядом, перехватывая особенно тяжелое полено. — Давай я возьму те, что побольше, а ты — полегче, — сказал Майк, хотя оба знали, что он справится и один. Уилл молча кивнул и взял то, что полегче. Они прошли в гостиную. Уилл уставился на стопку почтового мусора, и Майк, заметив этот взгляд, почувствовал, как сердце упало вниз. Он резко подскочил, сгребая бумаги в охапку. — А, это реклама из ящика, — Майк дернул уголком губ. — Я забыл выкинуть. Ничего интересного… Ну, если ты не планируешь покупать гору бесполезного хлама. Сожжем это. Он отвернулся, пряча лицо, и нервно чиркнул зажигалкой. Пальцы скользили по колесику. Щелчок, еще щелчок. Наконец листы вспыхнули, сразу превращаясь в пепел. Майк видел, как исчезают доказательства его другой жизни, и его накрыло странным облегчением. Уилл завороженно наблюдал за огнем. Пламя пожирало бумаги, и в его глазах отражался маленький костер. Потом он перевел на Майка долгий, вопросительный взгляд. Тот сделал вид, что занят кочергой, но затылком чувствовал это. — Уилл, ты совсем бледный, — Майк вдруг повернулся, не выдержав. — Тебе не холодно? Может, принести тебе одеяло из спальни? — Нет… ты не обязан… возиться со мной, — Уилл обхватил себя руками, стараясь казаться меньше. Ему было холодно, но не снаружи. Майк видел, что его трясет. Ему очень хотелось подойти, сесть рядом и обнять его так же, как несколько минут назад сделал Уилл, но он лишь суетился. — Я сейчас, — выдавил Майк и сбежал на кухню. Он вынырнул из кухни, нагруженный до предела: кружки, миски, горячий чайник. Поставил все это на столик, сел на диван. Но тут же снова вскочил, не в силах усидеть на месте. Его распирало от желания сделать для Уилла что-то еще. — Я в подвал, — бросил он, уже скрываясь на лестнице. Он снова сбегал. И знал это. Уилл провожал его глазами, чувствуя, как Майк мечется… и, кажется, начинал понимать почему. Майк будто оберегал их «сейчас». Он прятал правду в камине, чтобы не ранить Уилла, чтобы продлить это странное, хрупкое счастье. И не разрушить его преждевременно. Уилл пытался сделать то же самое, пытался отложить всю свою боль на потом. Несмотря на все, что произошло: на срыв, на письма, на неизбежный Колорадо, где-то внутри, очень и очень глубоко в нем было счастье. Хоть этого и не было видно сейчас за его изможденностью. Уилл был рад быть здесь, рядом с ним, дышать с ним одним воздухом. И за этим маленьким счастьем уже росла огромная ужасающая черная тень. Боль затаилась, ожидая момента, когда он сядет в поезд до Колорадо, когда им придется исчезнуть из жизни друг друга. Майк вернулся с журналами и пледом для Уилла. Положил стопку на столик — и только тогда позволил себе выдохнуть. — Пока еще не так темно, мы успеем что-нибудь почитать. Он накинул плед на плечи Уилла, задержав руки на секунду дольше и ощущая его хрупкость. Уилл с тихой благодарностью посмотрел на Майка и на секунду замер, боясь пошевелиться. Когда Майк отпрянул, Уилл сел удобнее, поджав ноги под себя. Майк скинул подушки на ковер и устроился на них, привалившись боком к дивану. Он оперся локтем о край сидения, прямо рядом с бедром Уилла, и вытянул длинные ноги вдоль камина. Он взял один из журналов со столика, но даже не открыл его. Их взгляды встретились снова, Уилл пристально наблюдал за ним. — Ты чего? — спросил Майк. — Нет, ничего, а ты? — спросил Уилл, копируя его интонацию, и закрыл глаза. Майк отвернулся, перелистывая знакомые страницы, а затем заговорил — слишком бодро и быстро, будто от этого зависела его жизнь. — Посмотри на него, — Майк ткнул пальцем в разворот, где Циклоп стоял один на фоне разрушенного города. — Он вечно носит свои очки, потому что боится, что его сила все разрушит. Майк запнулся, сжимая обложку. — Как думаешь… каково это? Жить и знать, что если ты посмотришь на кого-то без защиты, то его уничтожишь? — спросил он. Уилл помолчал, не открывая глаз. Потом ответил без интонации. — Одиноко… но я думаю, что он привык. В конце концов, никто не обязан нести чужую ношу. Майк сглотнул. Свет от камина ложился на скулы Уилла рыжим бликом. — А если бы кто-то захотел ее нести? — тихо спросил он, глядя на следующую страницу. Уилл открыл глаза, посмотрел на картинку — и снова закрыл. — Тогда ему пришлось бы надеть очки Циклопа. А это не так просто — ослепнуть добровольно. Они говорили не о супергероях. Майк — о страхе признать свои чувства. Уилл — о смирении, о том, что не ждет, что Майк будет решать его проблемы. Майк был готов сделать это, но Уилл не мог позволить Майку отказаться от нормальной жизни — ради себя. Майк понял, что не может дышать нормально. — Я просто думаю… обо всем этом, — начал он, сдерживая громкий выдох. — Что я, кажется, был слепым все это время. Не замечал… Он замолчал. Уилл ждал. Сердце колотилось где-то в горле. Скажи, Пожалуйста, скажи. И не говори. Не надо. У нас нет времени. Майк прикусил язык и отвел взгляд обратно в комикс. Он не мог сказать это прямо. Не сейчас. Но, может быть, сможет спросить как-то иначе. Он долго перелистывал страницы, пока наконец не нашел ту, где Циклоп снимал очки перед зеркалом, и спустя секунду молча повернул разворот к Уиллу. — Смотри, — Майк ткнул пальцем в один из кадров, где герой стоял в тени. — Тут штриховка странная. Как думаешь, художник специально так сделал? Ну, чтобы показать, что он что-то скрывает? Уилл замер. Его удивило, что Майк вообще заметил такую деталь — обычно он следил только за сюжетом. Уилл придвинулся ближе, вглядываясь в густые тени на рисунке. Майк в этот момент уже не видел страницу — он смотрел на то, как мягкая прядь волос упала ему на лицо. — Наверное, — тихо ответил Уилл. — Иногда художник рисует что-то просто потому, что не может сказать словами. Проще нарисовать все таким, каким хочешь видеть. Майк сглотнул. Его рука, лежащая на диване, невольно дернулась. — А ты? — он помедлил. — Ты когда рисуешь людей, ты всегда рисуешь их такими, какие они есть? Или такими, какими хочешь их видеть? «Скажи мне, что это правда», — мысленно умолял Майк. — «Скажи, что это не только моя фантазия. Что ты действительно хочешь, чтобы я был тем, кто тебя целует…» Невозможно… Невозможно… Уилл замер, почувствовав, как Майк буквально сверлит его взглядом. Этот вопрос вдобавок ко всему прозвучал слишком интимно для обычного обсуждения комиксов. — Почему ты на меня так смотришь? — Уилл повернул голову, сталкиваясь взглядом. В его голосе смешались усталость и какая-то отчаянная надежда. — С самого утра. Будто… я как-то изменился, пока спал. «Это не ты изменился», — подумал Майк. — «Это я… наконец увидел тебя». Майк не отвел взгляд. Напротив подался чуть вперед, так что Уилл учуял запах шампуня вперемешку с дымом, исходивший от его волос. — Я… — Майк запнулся. Он не знал, как подступиться. Взгляд метнулся в сторону, потом снова на Уилла. — Ты же рисовал что-то в больнице? У тебя была целая пачка листов, когда мы шли домой. — Да… рисовал. Я совсем о них забыл. Сколько всего произошло, — медленно выдохнул Уилл. — Я… я, кажется, видел их в прихожей, — Майк быстро поднялся. — Я принесу? Помнишь, ты обещал показать? Уилл не ответил сразу. Пожал плечами глядя в огонь. — Как хочешь… Майк почти выбежал из гостиной. Он действительно нашел ту стопку на тумбе у входа, но прежде чем взять ее, его рука дрогнула. Он выудил из кармана своей куртки тот самый рисунок. Смятый. Пусть знает, что это я. Пусть поймет, что все в порядке… Майк не знал, как сказать иначе. Понимал, что если они сейчас не поговорят об этом, он сойдет с ума. Я дурак. Трясущимися пальцами он аккуратно вложил лист в середину пачки. На секунду замер. «Правильно ли я поступаю?» — мелькнуло у него в голове. Не отступать было поздно. Если он увидит его сам, может, он поймет, что я… Он вернулся в гостиную, стараясь дышать ровнее, и снова опустился на ковер у ног Уилла, передавая рисунки ему. Уилл сначала побледнел. Для него это было равносильно чтению личного дневника. Но тут он вспомнил: «тот рисунок в куртке. В безопасности. Его никто не увидит». Он совершенно забыл, что тем утром они поменялись куртками. Его плечи расслабились. — Ладно, — тихо сказал Уилл, чуть смутившись. — Смотри. Только… только там ничего особенного. Просто наброски. Они начали перебирать листы. Майк почти не слушал — он ждал. Следил за руками Уилла, за тем, как переворачиваются страницы. Уилл увлекся, голос его стал теплее, он рассказывал о штрихах, о том, как трудно было рисовать, когда руки не слушались после комы. Майк смотрел на него и думал — «Как я мог не замечать, какой он… милый?». — Вот это я рисовал, когда только-только начал приходить в себя, — тихо произнес Уилл, указывая на размытый силуэт в центре листа. — Я видел это в пустоте, как будто оно преследовало меня там. Майк присмотрелся к рисунку. Высокая тень фигуры, изгиб плеч, тонкие кончики пальцев. — Это, — Майк ткнул пальцем по контуру волос. — Эта прическа… Уилл, оно же выглядит как… я? Уилл замер, вглядываясь в собственные линии, словно видел их впервые. Тишина затянулась. — М-м-м…— выдохнул он. Щеки тронул едва заметный румянец. — Я… не знаю. Наверное, просто привык, что ты рядом. Даже когда тебя нет. Извини, если это странно. — Он отвернулся к камину, пряча лицо. Они перелистнули еще несколько страниц. На них оживали существа из подземелий, словно сошедшие со страниц бестиария. — Это Бехолдер? — спросил Майк, узнавая многоглазое чудовище. — Только какой-то жуткий, слишком детальный. — Это для комикса, я еще не закончил, — пояснил Уилл. — Я хотел показать, что он страшный не потому, что физически сильный, а потому что его противник всегда чувствует себя как под прицелом. Потому что от него никуда не скрыться. — Жуть, — произнес Майк, переведя взгляд на Уилла. И не смог отвести. Он продолжил листать дальше, натыкаясь на зарисовки анатомии: чьи-то переплетенные руки, прорисованные темные глаза. С каждым новым листом внутри Майка все сильнее натягивалась струна. Он знал, что «тот самый» лист все ближе. В комнате стремительно темнело. Рыжие отблески камина стали единственным источником света. И вот, когда Уилл потянулся, чтобы перевернуть очередной набросок, он увидел его. Свои линии. Знакомый наклон головы Майка. Поцелуй. У Уилла перехватило дыхание. Он мгновенно, инстинктивно закрыл этот лист предыдущим, прежде чем Майк успел что-то разобрать. Майк… Ты видел? Он поднял голову и столкнулся с ним взглядом. В полумраке гостиной, освещенной лишь умирающим пламенем, глаза Майка казались неестественно темными, глубокими. Уилл смотрел на него виновато, почти затравленно, ожидая чего угодно: осуждения, крика, того, что Майк сейчас вскочит и уйдет. Он готовился к самому худшему. Его пальцы судорожно впились в стопку бумаг, выдавая его с головой. Майк не отстранился, продолжая смотреть Уиллу прямо в глаза, долго, не мигая, с какой-то пугающей, тяжелой нежностью. В этом взгляде не было злости или отвращения, только немой вопрос, на который оба знали ответ. Но Уилл не верил. Не мог поверить, что Майк не отвернется. Воздух между ними сгустился. Уилл заметил, как зрачки Майка расширились, поглощая радужку. Уиллу показалось, что Майк приближается к нему. И в этот момент лампочка под потолком моргнула. Они оба вздрогнули. В темноте Майк невольно поддался вперед, оказавшись еще ближе. Свет мигнул еще раз, неуверенно, убивая полумрак камина. Потом еще. И вдруг вспыхнул. Ярко, ровно, беспощадно, выставляя напоказ их переплетенные тени и смятый плед. Майк и Уилл переглянулись, щурясь от внезапно ударившего по глазам света. Сумерки разлетелись вдребезги. — Майк… — голос Уилла прозвучал жалко на этом свету. Майк тут же отпрянул, отскочил назад, словно его ударило током. Слишком быстро. Он лихорадочно начал поправлять воротник, отводя взгляд. В этом жесте читался захлестывающий стыд, что Уиллу стало физически некомфортно. — Да… — Майк запнулся, ожидая, что Уилл сейчас что-то скажет. Сам он не был готов. Уилл хотел что-то сказать, открыл рот, но сразу закрыл. В этот момент в дверь постучали. Оба замерли, не отрывая друг от друга глаз. Три коротких, тяжелых удара прошили тишину гостиной, как выстрелы, заставляя их подпрыгнуть на месте. Майк оцепенел, обернувшись на дверь, потом на Уилла. В его глазах теперь плескался не нежный трепет, а чистый страх. — Я открою, — бросил он, и в его голосе снова появилась колючая, защитная хрипота. Уилл кивнул, не в силах пошевелиться. Он остался сидеть на диване, нервно сжимая в руках журнал, который не читал. Он смотрел на дверь, за которой исчез Майк. И думал о том, что почти сказал. Почти. Но не успел. А за дверью кто-то стоял. И этот кто-то не знал, что прервал. И не знал, что, может быть, навсегда. *** Майк открыл дверь. На пороге стоял коренастый мужчина в тяжелом пальто. От него веяло дорогим табаком и холодной сыростью. За его спиной валил мокрый, густой снег, медленно таявший на половицах. — Майкл? — Мужчина приветливо, почти по-отечески улыбнулся, но взгляд его оставался неподвижным и тяжелым. — Добрый вечер. Я Том, друг твоей матери. Прости, что без предупреждения, Карен очень переживает. Она попросила меня заехать, забрать кое-какие документы из кабинета и ее личные вещи. Майк замер в проеме, не спеша отступать. Вежливость гостя казалась напускной, как слишком плотный слой грима. — Сейчас? Уже темень такая, — Майк нахмурился. — Мать могла бы и позвонить. — Ох, парень, я сам не в восторге от ночных поездок, — Том мягко усмехнулся, потирая озябшие руки. — Но твоя мать на нервах. Она… скажем так, не горит желанием возвращаться в Хоукинс в ближайшее время. Надеюсь, ты меня понимаешь. Позволишь войти? Снаружи не май месяц. Майк невольно отступил под этим напористым, мягким давлением. Том шагнул в тепло, сбрасывая снег с плеч, и сразу, без приглашения, прошел в гостиную. Его взгляд, до этого дружелюбный, мгновенно изменился. Он замер, сканируя комнату: разбросанные по полу комиксы, смятый плед у камина, объедки на столике. Улыбка Тома стала тонкой и неприятной. — Да уж. Карен говорила, что ты тут один, — он обернулся к Майку, и его голос потерял теплоту, став скользким и едким. — Но я вижу, ты тут зря времени не теряешь. Это кто? Твой дружок? Уилл, все еще сжимающий в руках журнал, казался совсем маленьким в ослепительном свете люстры. Майк мгновенно переместился, вставая между Томом и диваном, закрывая Уилла собой. — Это мой друг. У него… временные трудности с жильем, — Майк старался говорить твердо, но чувствовал, как внутри все закипает от этого липкого тона. — Временные трудности? — Том медленно обошел Майка, бесцеремонно разглядывая Уилла. — Какая трогательная забота. Мамкин благодетель. Или ты просто решил устроить здесь приют для… — он сделал паузу, обдавая Уилла запахом табака, — …особенных мальчиков? По спине пробежал холодок. Том не просто хамил, он будто метил в самое больное, превращая все вокруг во что-то грязное одним своим присутствием. — Это не твое дело, — отрезал Майк, сжимая кулаки за спиной. — Дом, конечно, запущенный. Деньги, наверное, кончаются? Ты работать хоть собираешься, или только на материнской шее будешь сидеть? — Я учусь. — А он? — Том пренебрежительно кивнул в сторону дивана, где Уилл замер, боясь лишний раз вздохнуть. — Тоже «учится»? Или так, слоняется? Карен упомянула, у твоего дружка мать куда-то уехала. Бросила его, значит. А ты тут… подбираешь всяких… Или дело не в жалости, а в чем-то другом? — Убирайся, — голос Майка сорвался на опасный, вибрирующий хрип. — Вещи я вынесу сам. Тебе здесь не место. — Обижаешь, — Том посмотрел на него свысока, и в его взгляде читалось неприкрытое удовольствие от власти. — Я не гордый. Сам зайду, сам вынесу. Он тяжело зашагал к лестнице. Майк рванулся наперерез, загораживая проход плечом. — Не надо. Наверх ты не пойдешь. Том даже не стал спорить. Он просто грубо отпихнул Майка в сторону. Тот пошатнулся, ударившись плечом о косяк, и оскалился, готовый броситься в драку, но Том уже был на пролете. Он поднялся на второй этаж. Почти в самом конце коридора, через приоткрытую дверь комнаты Майка, ядовито-ярко, всеми цветами радуги, переливались огни мигающей гирлянды. Проходя мимо Том заглянул внутрь. Перед ним предстала вся их жизнь последних дней: две вмятины на подушках, две пары вещей, вперемешку брошенные на стул, пустые бутылки. Следы того, что здесь живут двое. — Я смотрю, вы тут совсем обжились, — Том обернулся, его голос стал громче, наполняясь брезгливой яростью. — Вдвоем? В одной постели? Твоя мать хоть знает, чем вы тут занимаетесь? Она и так еле держится, Майк, а ты… ты просто добиваешь ее этой своей грязью. Своими… наклонностями. — Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о нем! — выкрикнул Майк, идя следом. Его трясло от бессилия. — Забирай вещи и уходи. Иначе я вызову полицию. — Вызывай, — Том даже не обернулся, входя в родительскую спальню. Он начал бесцеремонно рыться в ящиках, выкидывая бумаги. — Только учти, щенок: этот дом оформлен на Карен. До твоего совершеннолетия ты здесь вообще никто. У тебя нет прав. И у твоего нищего дружка — тем более. Вы оба здесь — пустое место. Майк стоял в родительской спальне, чувствуя, как ногти до крови впиваются в ладони. Его трясло от желания броситься вперед, но ледяные слова Тома пригвоздили его к месту. Сгребая бумаги в коробку, Том направился к выходу. Проходя мимо Майка, он намеренно задел его плечом, выходя в коридор. — И скажи своему… приятелю, — Том выплюнул это слово с нескрываемым отвращением, спускаясь с лестницы. — Чтобы собирал манатки. Нечего тут сидеть на чужой шее. Свои проблемы пусть решает сам. Хоукинс и так помойка, а вы тут… — он не договорил, но его жест договорил все за него. Майка захлестнула глухая, бессильная ярость. — Заткнись! — закричал он, догоняя его уже в прихожей, и замахиваясь для удара. — Не смей так о нем говорить! Он не успел. Том резко развернулся, перехватил его руку и наотмашь, с тяжелым, сухим звуком, влепил Майку пощечину. Удар был такой силы, что Майка повернуло. Он пошатнулся, запнулся о порог, зацепился ногой за разбросанные кеды и рухнул на пол коридора, в нескольких шагах от входной двери. Голову прошила вспышка боли. Перед глазами поплыли темные пятна. — Еще раз дернешься на меня, и я позабочусь… — Том не договорил, глядя на него сверху вниз. Он, не оглядываясь, хлопнул входной дверью, но она не закрылась до конца — в дом ворвался ледяной сквозняк и мокрый снег. Майк лежал на полу, прижимая ладонь к горящей щеке. На языке проступил вкус крови. В глазах стояли бессильные слезы. Он чувствовал себя ничтожеством. С трудом поднявшись, он на ватных ногах схватился за ручку и с силой захлопнул дверь, запирая замок на все обороты. Затем сполз по двери на пол, обхватив колени руками. Ему нужно было просто подышать. Просто прийти в себя, прежде чем Уилл увидит его таким — избитым и беспомощным. — Уилл? — позвал он хрипло, не поднимая головы. *** — Уилл? Тишина. В гостиной было пусто, только брошенный плед на диване. — Уилл! — голос стал громче. Майк взлетел на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки, хромая на левую ногу. В его комнате — никого. Ванная была закрыта — хотя еще минуту назад дверь была распахнута. Майк прижался лбом к холодному дереву. Щека саднила после пощечины, глаза были влажными. — Уилл? Ты там? — Майк постучал в дверь. Затишье. А затем приглушенный, сдавленный всхлип. Такой короткий, будто его тут же задавили ладонью. — Уилл? Открой. Слышишь? — Майк ударил кулаком в дверь, и звук эхом разнесся по пустому коридору. В ответ из-за двери донесся глухой шорох, что-то мягкое осело на пол, сползая по стене. А затем снова наступила пугающая тишина. — Уилл, открой, пожалуйста! — Майк сорвался на крик. Сердце колотилось в груди, мешая дышать. Не стал ждать. Он ударил в дверь плечом. Один раз, второй. Плечо заныло, голова пошла кругом от адреналина и страха. — Уходи! — приглушенно донеслось из-за двери. — Не уйду. Майк ударил в третий раз, вложив в этот толчок всю свою оставшуюся силу. Замок с противным хрустом сдался, дверь распахнулась, и Майк влетел внутрь, едва не рухнув на колени. В ванной было темно. Только тусклый свет из коридора падал на кафель, выхватывая из тени изломанный дрожащий силуэт. Уилл сидел на полу, вжавшись спиной в холодную стену. В его руке тускло блеснуло лезвие — тот самый складной нож, который Майк всегда носил с собой. На тонких пальцах Уилла была кровь. Несколько неглубоких порезов-царапин на предплечье, больше походивших на следы от ногтей, чем на настоящие раны. Майк застыл в дверях, не в силах сделать вдох. — Уилл… — Уйди, — голос был чужим. — Пожалуйста, Майк, просто уйди. — Что… случилось? — Майк сделал осторожный шаг, его голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Ничего. Все… нормально. Уходи. — Уилл, у тебя кровь по руке течет… — Я СКАЗАЛ, НОРМАЛЬНО! Этот крик, полный боли, ударил в стены ванной и вернулся назад. В нем было все: боль от всеобщего безразличия, страх от старой травмы, бессилие от письма Хоппера, яд слов Тома, отчаяние от приглашения Майку и все те годы одиночества, которые Уилл носил в себе. Майк не отступил. Он медленно опустился на колени, сокращая расстояние между ними. — От-дай нож… — Не подходи! — Уилл выставил руку вперед, лезвие дрожало в такт его дыханию. — От-дай нож, Уилл. Пожалуйста… Уилл сжал рукоятку. Капли крови срывались с запястья и с тихим, едва слышными стуком падали на кафель, оставляя черные пятна в полумраке. — Ты не понимаешь, — прошептал он, и его глаза, огромные и блестящие от невыплаканных слез, наконец встретились с глазами Майка. — Ты ничего не понимаешь… — Тогда объясни мне, — Майк безоружно протянул руку ладонью вверх, будто не боялся ножа. Лицо Уилла расплылось в гримасе боли. — Я… я не… Майк… Я… письмо, — выдавил он на выдохе, хватая ртом воздух. — … забирают в Колорадо. Насовсем, Майк… Голос ломался, срывался и тут же провалился в хрип. — Все решили… не спросив. Никогда, — задыхаясь, он почти выкрикнул последнее слово. — Я… устал… Он попытался вдохнуть — и не смог. Горло сжалось, точно кто-то стиснул его ледяными пальцами. Уилл схватился за шею, царапая кожу, словно пытаясь разорвать невидимую удавку. — Устал быть тем… кого перекладывают с рук на руки. Устал быть слабым, бесполезным… Устал бояться… прятаться… врать… Каждое слово давалось ему с боем. Он выплевывал их, как осколки стекла, по одному, через боль. — Устал смотреть, как ты… как ты… Он не смог произнести. Слово застряло в горле. Он опустил взгляд. Секунда. А когда поднял, то что-то изменилось, свет в глазах перестал отражаться. — Ты… — его голос стал тихим, почти беззвучным. — Ты врешь мне. Майк замер. — Что? Уилл не смотрел на него, а куда-то сквозь, в трещину между плитками. — Я… случайно… видел письмо, которое ты сжег, — говорил он почти плача. — Ты… поступил, ты… уезжаешь… — Я не… — попытался сказать Майк, его брови пошли волнами. — Почему ты молчал… — Уилл перебил его и зажмурился, его лицо исказилось от стыда, он захлебывался своей болью. — Почему Майк… ты ведь обещал… мне. — Уилл, послушай! — Майк приблизился к нему, не отводя глаз с ножа. Затем резко выбросил руку вперед, перехватывая его кисть. Нож со звонким металлическим лязгом ударился о плитку и закатился глубоко под ванну. Лезвие в полете блеснуло — чистое, без единого следа крови. Уилл взвыл, как зверь, у которого отняли последнюю защиту. Он попытался вырваться, вскинув свободную руку, и попал ею в Майка, кулак врезался в плечо, в то, которым Майк больно ударился об косяк, когда Том толкнул его на лестнице. Майк охнул и выпустил кисть Уилла. А затем, не смея отступать, рванул вперед и схватил его под ребра, прижимая к себе. — Пусти меня! — Нет! — Майк сжал его сильнее. — Я не хочу… пусти! — Уилл выбрасывал кулаки в грудь и плечи Майку, беспорядочные и отчаянные, чтобы выбраться. — Уилл… — корчась от боли произнес Майк, и когда Уилл занес руки для следующего удара, Майк поймал оба его запястья. Пальцы скользнули по чему-то липкому и влажному. Кровь. — Остановись! Уилл, послу… Уилл, ослепленный паникой и предательством, не слышал. Он извивался под Майком, и в какой-то момент, доведенный до исступления, вцепился зубами в его запястье. Майк надрывно закричал. Резкая, пульсирующая боль прошила руку до самого плеча, вышибая искры из глаз. Он пошатнулся, делая шаг назад. Запутался в собственных ногах, зацепился за колено Уилла. Мир качнулся, и они вместе, сцепившись, полетели вниз, прямо в дверцу шкафа ванной. Дерево не просто треснуло, оно взорвалось, рассыпаясь на острые, пахнущие сухой пылью щепки. Петли жалобно взвизгнули, вылетая с мясом, и они ввалились внутрь. Они рухнули на полки, которые с грохотом прогнулись под их весом, погребая их под завалом мягких полотенец. Майк тяжело впечатался спиной в заднюю стенку, а Уилл оказался сверху, вдавленный в него. Уилл сразу попытался отпрянуть, рвануть прочь, оскальзываясь ладонями на гладком кафеле и смятых полотенцах. Но Майк, не обращая внимания на вспышки боли, намертво обхватил его руками, не давая сбежать. Они лежали в обломках своей привычной реальности, и каждый дюйм их тел, от колен до плеч, был плотно прижат друг к другу. — Отпусти… — всхлипнул Уилл, начиная плакать. И этот звук потерялся где-то в волосах Майка. — Нет! — прикрикнул на него Майк. — Пусти, я нена-вижу… тебя! — Уилл рыдал в голос, его кулаки слабо и часто ударяли Майка в грудь, но с каждым разом в них было все меньше силы. — Не-е-ет! — Майк зарыдал в ответ, открыто, некрасиво, не пытаясь смахнуть слезы, которые заливали лицо и шею. Он прижимал Уилла к себе так сильно, словно пытался вплавить его в свою грудную клетку, защитить от всего мира и от него самого. Уилл дрожал, бился в его руках, цепляясь за обрывки полок, но постепенно его сопротивление начало таять, сменяясь изнуренной усталостью. — Я не уеду… — прошептал Майк прямо в висок Уиллу, задыхаясь. — Слышишь? Никуда я не уеду. Я уже отказался. Я просто… не знал, как это сказать. Я боялся. Но я не уеду. Уилл всхлипнул, и его пальцы вцепились в рубашку Майка, сжимая ткань. — Я останусь, — Майк перешел на прерывистый шепот, зарываясь лицом в волосы Уилла. — Останусь с тобой. Если ты… если ты еще хочешь… Я не брошу тебя. Уилл вглядывался в него, и в его глазах застыло недоверие. — Ты врешь, — выдохнул Уилл. — Нет. — Ты всегда врешь. Майк. — Не всегда. Не сейчас. Уилл спрятал лицо, уткнувшись Майку в грудь. Он не верил ни единому слову, каждое обещание казалось ему лишь милосердной ложью, призванной остановить его истерику. — Тише… Все будет хорошо, Уилл, — Майк гладил его по вздрагивающей спине, по затылку, вытирал своими ладонями непрекращающиеся слезы. Майк глубоко вздохнул. — Мне всегда казалось, что я тебя... спасаю, — голос Майка дрожал и окончательно сломался. — Я так привык думать, что я... твой защитник, что без меня ты... просто... пропадешь. Уилл поднял на него взгляд — измученный, но пронзительно ясный в тусклом свете. — Так и было, — прошептал он. — Ты всегда меня спасал. Даже сейчас. Майк покачал головой, и горькая, изломанная улыбка промелькнула на его губах. — Нет, Уилл. На самом деле… это ты меня спасал. Каждый раз. Когда улыбался, когда рисовал меня таким, каким я никогда себя не видел. Ты... спасал меня просто тем, что был рядом, пока я творил всякое дерьмо. Я просто… не понимал. Или не хотел понимать, потому что тогда пришлось бы признать, как сильно я в тебе нуждаюсь… Что я без тебя — просто холодная, пустая… Луна. А ты… Майк сглотнул, чувствуя, как слова обжигают горло. — Ты — мое Солнце, Уилл. Уилл заплакал сильнее, содрогаясь всем телом. — Майк… — Я люблю тебя, — сказал Майк. Это прозвучало оглушительно просто. Без подготовки. Без попытки подобрать слова. — Я люблю тебя, Уилл… Я слишком долго был трусливым идиотом, чтобы это понять. Уилл замер. Его дыхание остановилось, оборвалось на вдохе, а сердце, казалось, перестало биться. — Ты… — Люблю, — повторил Майк тверже. — И мне чертовски страшно. И я понятия не имею, что с этим делать. И это правда. Уилл смотрел на него, не веря собственным ушам. В этот миг его лицо преобразилось: измученное и бледное, оно словно озарилось изнутри тем самым светом, который Майк так долго боялся увидеть. — Я тебя тоже… — прошептал Уилл. — Люблю… Он закрыл лицо в ладонях, не в силах вынести это. Майк обнял его. Крепко, до дрожи, впитывая его тепло. — Я видел рисунок, — прошептал он. — Тот, который ты прятал. Где мы… Где я… целую тебя. Я все понял, Уилл. Майк выдохнул, чувствуя, как щеки обжигает густой, непривычный румянец. Тяжесть, которую он носил все утро, начала спадать. Уилл замер, оцепенел в его руках. — Ты… ты видел? — Да. В твоей куртке. То есть… в моей. — И ты… не ушел? — голос Уилла был едва слышным. — Тебе не стало… гадко? Ты не назвал меня… таким, как Том? Майк ощутил, как ярость на Тома и на самого себя за прошлые ошибки закипает в груди. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Уиллу в глаза — красные, опухшие. — Послушай меня внимательно, — сказал он твердо. — Том — мусор. Он ничего не знает. Ни обо мне. Ни о тебе. Ни о нас. — О нас? — Уилл прошептал это слово так, как никогда прежде. — О нас, — повторил Майк. — Если ты… если ты хочешь… Уилл уставился на него, не моргая. Слезы все еще катились по щекам. — Я… я не знаю… как это… быть «нами», — сказал он. Его глаза оставались безумно грустными, полными слез от многолетнего одиночества. — Я никогда… меня не выбирали… Он не договорил. Майк почувствовал, как сердце разрывается от этих слов. Он прижал Уилла обратно к себе. — Я выбираю тебя, — прошептал он. — Только тебя, Уилл. Уилл всхлипнул, окончательно сдаваясь, и уткнулся лицом в плечо Майка, пахнущее дымом и домом. — А как же поступление? — прошептал он надтреснуто. — Ты не можешь… ты не должен отказываться из-за меня. — Я уже отказался, — сказал Майк. — До того, как ты узнал. Я не знал, как тебе сказать… Он замолчал. И эта правда, повисшая между ними, сделала пол слишком жестким. Майку захотелось не просто лежать, а укрыть Уилла, став для него опорой. Почти не разрывая объятий, Майк осторожно зашевелился. Он медленно сел, поднимаясь спиной по холодной стене, и потянул Уилла за собой. Тот послушно последовал за каждым движением, боясь отцепиться хоть на мгновение. Уилл сидел сверху, верхом на бедрах Майка, прижимаясь к нему всем телом, и Майк обнял его, сцепив руки у него за спиной. И в этой тишине что-то изменилось. Они оба. Уилл поднял голову и посмотрел на Майка — долго, не отводя глаз. В его глазах, все еще блестящих от слез, больше не осталось страха и обиды. Только бездонная, хрупкая надежда, от которой у Майка перехватило дыхание. Уилл замер на мгновение, затем осторожно, почти невесомо, подался вперед. Он не коснулся лица Майка, лишь приник к нему, чувствуя грудью ответное тепло и глухой, тяжелый стук сердца. Майк ощутил это в темноте. Он чувствовал дыхание Уилла на своей коже: прерывистое, горячее и совсем близкое. Видел, как в полумраке подрагивают его ресницы. Майк прикрыл глаза, наслаждаясь этой близостью и невозможно хрупкой тишиной. — Уилл… — нежно прошептал он. — Можно… я тебя поцелую? Уилл судорожно вздохнул, всматриваясь в лицо Майка, словно ища в нем подтверждение того, что это не сон. — Ты правда… хочешь… этого? — Правда. Больше всего на свете. На секунду они замерли, будто решаясь. А потом Уилл закрыл глаза и сам медленно потянулся вперед. Их губы встретились, едва-едва соприкоснувшись. Влажные, соленые, дрожащие. Это был первый поцелуй, робкий — аккуратный, пробующий на вкус саму возможность быть так близко. Он оказался совершенно неловким, неумелым и сбитым; они дрожали, в груди не хватало воздуха, а время словно застыло. Уилл всхлипнул прямо ему в губы, тихо, почти беззвучно. И Майк почувствовал, как его сердце дрогнуло от этого звука. Пальцы Уилла, испачканные в крови и древесной пыли, скользнули по щеке Майка, замерли на губах — на секунду, словно проверяя, реально ли это. Майк почувствовал на языке металлический, острый привкус крови. Кровь Уилла смешивалась с его собственной. Он не отпрянул. Напротив, приник к этим пальцам, целуя — легко, осторожно, боясь сделать больно, — а затем снова вернулся к губам, задыхаясь от близости. Они целовались сквозь слезы, втиснутые в узкое нутро разбитого шкафа. Острые щепки впивались в одежду, холодный кафель жег колени, но внутри было одуряюще жарко. Майк чувствовал, как дрожат пальцы Уилла у него на скулах, как сбивается их общее дыхание. Он первым отстранился — всего на вдох — и, не выпуская Уилла из объятий, принялся осыпать его лицо частыми, невесомыми поцелуями. Он прижался губами к одной горячей щеке, затем к другой. К кончику носа, к виску, к уголку губ и, после паузы, к закрытым векам, словно зацеловывая каждую слезу. Уилл дрожал. В тяжелой тишине ванной отчетливо слышались только их прерывистые вдохи и влажные, мягкие звуки поцелуев. Его ладони соскользнули с лица Майка на плечи, пальцы сминали рубашку, притягивая Майка еще ближе, если это вообще было возможно. — Я тоже, — выдохнул Уилл между поцелуями. — Я тоже хотел этого… всю жизнь. Майк зарылся лицом в его плечо, целовал ключицы, шею — куда доставали губы — медленно, нежно, без спешки. Затем уткнулся лбом в его лоб, впитывая живое тепло. Его ладонь скользнула вверх, обхватывая шею Уилла, большой палец ласково очертил линию, заставляя того чуть приподнять голову. Майк снова приник к его губам увереннее, глубже, позволяя себе раствориться в этой новой, легальной нежности. Уилл ответил жадно, его пальцы запутались в темных кудрях на затылке Майка, слегка оттягивая их, заставляя Майка издать приглушенный стон. Их дыхание наконец выровнялось, слилось в одно — медленное, спокойное, чистое. Впервые за вечность… оно было свободным. Поцелуи замедлились, становясь ленивыми и сонными. Майк прижал Уилла к себе еще крепче, укрывая его в своих объятиях, от будущего и от прошлого. Уилл зарылся в изгиб его шеи и прикрыл глаза. Впервые за много лет тишина в голове Уилла не была тревожной — она была наполнена теплом. Шторм закончился. *** Луна наконец-то нашла свое Солнце.