Огонь, вода и медные трубы

***

Ким Ёсоль Университет искусств встречал меня запахом масляной краски, скипидара и старой бумаги. Я любила этот запах. Он пах любимым делом. Я вошла в учебный корпус за пятнадцать минут до пары, привычно скользнув мимо турникетов, и направилась к лестнице. Сумка с планшетом и новым набором графитных карандашей оттягивала плечо. Я постаралась взять всё что нужно, но кажется немного перестаралась. Моя мастерская находилась на третьем этаже, в конце длинного коридора с высокими потолками. Я толкнула тяжёлую деревянную дверь и замерла. В аудитории было уже несколько человек. Кто-то раскладывал мольберты, кто-то точил карандаши, слышался негромкий говор. Но я смотрела только на одну фигуру у окна. Высокий, с расслабленной, почти ленивой осанкой. Тёмные волосы чуть длиннее, чем в школе, падают на лоб. Он стоял, засунув руки в карманы бежевых брюк и рассеянно смотрел на пустой постановочный столик. Одет он был как всегда стильно, этого у него не отнять, хоть и местами вёл себя ужасно глупо и несуразно, но это делало ещё милее в моих глазах. Хван Хёнджин. Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло, сжалось и тут же ухнуло вниз, к самому животу. Мы не виделись с выпускного. Тогда, два года назад, я так и не решилась подойти. Сто раз прокручивала в голове, как скажу, а в итоге просто смотрела, как он уходит с друзьями, громко смеясь над чем-то. Я тогда подумала: «Ну и ладно». Думала, что забыла. А сейчас поняла, что не забыла ни капли. Я быстро отвела взгляд и направилась к свободному мольберту в углу. Сердце колотилось где-то в горле. Я принялась доставать карандаши, раскладывать их в идеальном порядке — от твёрдого к мягкому. Это успокаивало. Когда всё на своих местах, мир становится понятнее. — Садитесь. Сегодня классический рисунок. Гипсовая голова, — он кивнул на постановку. — Работаем графитом. У вас три часа. Я облегчённо выдохнула. Классический рисунок был моей сильной стороной. Я умела видеть форму, свет, анатомию. Здесь, на бумаге, у меня всё получалось. Здесь я могла контролировать хоть что-то. Я закрепила лист на планшете и начала с разметки, привычно отбивая пропорции. Рука двигалась уверенно, карандаш ложился легко. Вокруг слышался шелест бумаги, стук мольбертов, тихие вздохи. Я погрузилась в работу, почти забыв о Хёнджине. Почти. Через час профессор Ли прошёлся по рядам, делая короткие замечания. Когда он дошёл до меня, то одобрительно хмыкнул: — Хороший тон. Чувствуете объём. Продолжайте. Я почувствовала, как по спине разливается теплое удовольствие. Я рискнула посмотреть на Хёнджина. Он стоял у своего мольберта, чуть наклонив голову, и хмурился. Его рисунок… я видела его сбоку, но даже так было понятно: пропорции сбиты, светотень размазана, штрих сухой и нервный. Он словно не видел формы, а просто копировал пятна. Профессор Ли подошёл к нему. Я не слышала, что сказал преподаватель, но увидела, как Хёнджин нахмурился сильнее и сжал карандаш так, что побелели костяшки. — Форма, Хван, форма, — донеслось до меня уже когда профессор пошёл дальше. — Вы рисуете пятно, а не голову. Где объём? Хёнджин ничего не ответил, только сильнее надавил на карандаш, и на его листе появилась грубая, тёмная линия. Я закусила губу. Ему стоило просто ослабить руку, дать штриху дышать, но он, кажется, не понимал этого. Потом профессор отошёл, и в аудитории снова стало тихо. Я работала ещё около часа, пока не настала пора сдавать работы на просмотр. Студенты выставляли рисунки на подставки вдоль стены. Я пристроила свой — с аккуратным светотеневым моделированием, чистой анатомией — и отошла, чтобы оценить общую картину. Мой рисунок выделялся. Я знала это и старалась не чувствовать гордости, но внутри всё равно что-то пело. Рядом с моей работой оказался рисунок Хёнджина. И он был… слабым. Я закусила губу. Я видела, что он старался, но рука не слушалась, глаз не ловил пропорции. Особенно проваливалась глазница — слишком мелкая, из-за чего лицо выглядело плоским, почти искажённым. Если бы я могла объяснить ему, как это поправить… — Что здесь не так? — раздалось над ухом. Я вздрогнула и обернулась. Хёнджин стоял рядом, сунув руки в карманы, и смотрел на свой рисунок с мрачной задумчивостью. Я не ожидала, что он подойдёт. Не ожидала, что заговорит со мной. — Я… — голос чуть дрогнул, я прокашлялась. — В целом, хорошо, но… Я указала на его рисунок, стараясь говорить мягко, по-делу. — У тебя съехала пропорция. Глазница должна быть глубже, вот здесь, — я провела пальцем в воздухе. — И светотень на скуле идёт не так. Если сделать мягче переход, появится объём. Я замолчала и посмотрела на него, ожидая хоть какой-то реакции. Понимания, благодарности, даже раздражения — чего угодно. Хёнджин перевёл взгляд с рисунка на меня. Медленно, как будто только что заметил, что я вообще здесь. В его глазах не было злости. Там было… недоумение. — Что? — спросил он. Я моргнула. — Я говорю, тебе нужно поправить светотень… — Нет, я слышал, — он чуть нахмурился, и в его голосе прорезалась лёгкая вспышка. — Я не понял, что ты сказала про… глазницу. Что с ней не так? Я попыталась объяснить ещё раз, подбирая самые простые слова: — Она слишком мелкая. Нужно сделать её глубже, чтобы форма читалась. Смотри, у гипсовой головы вот здесь… — Я не вижу, — перебил он, и в голосе прозвучало раздражение. — Ты говоришь «глубже», но я не понимаю, как это сделать. Если я сделаю темнее, это не исправит форму. Я растерялась. Я привыкла, что мои советы ценят, ко мне прислушиваются. А тут он стоял, смотрел на меня своими тёмными, чуть прищуренными глазами, и в них не было ни понимания, ни желания понять. Только глухая стена. — Я просто пытаюсь помочь, — сказала я тише. — А я говорю, что не понимаю, — повторил он, и в его голосе вдруг прорезалась настоящая вспышка. — Если не можешь объяснить нормально, зачем вообще говорить? Он отвернулся, с силой дёрнул свой рисунок с подставки и отошёл к своему мольберту. Я осталась стоять, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — от обиды, от злости, от беспомощности. Два года я носила в себе эту дурацкую симпатию, а он даже не помнит меня, наверное. Или помнит, но ему всё равно. Я хотела помочь — по-настоящему, от души, — а он просто отмахнулся, даже не попытавшись понять. Мне хотелось сказать ему что-то резкое, объяснить, что он делает не так, доказать, что я разбираюсь в этом лучше. Но вместо этого я стояла и молчала, глядя, как он комкает свой рисунок. *** На перерыве я вышла за кофе к автоматам на первом этаже. Внутри всё ещё был комок обиды, который я всеми силами пыталась заглушить, но у меня это не получалось. Толпе по коридору мелькнула огненно-красная голова, а потом и вся персона Дженни. Она шла очень быстро, размахивая руками, со сжатыми в кулаки ладонями. Видимо она тоже была не в духе. — Дженни, — окликнула её я, та резко остановилась и посмотрела на меня своими красивыми глазами, быстро моргая. Она явно не ожидала меня тут увидеть. — Привет, Ёсоль, — девушка подошла ко мне, она была уже спокойнее, — а ты тут учишься? Я мелко кивнула. — Тогда лучше называй меня Госпожа Оуэн, — добавила Дженни, — я тут преподаю. — А… — вырвалось у меня, — хорошо. Мне стало чуть легче. Девушка хоть и была чем-то расстроена, но не выместила свой гнев на мне. Говорила очень спокойно, даже шутила, как всегда. Я посчитала нужным поделиться с ней произошедшей ситуацией, она наверное сможет дать совет. — Он видно правда дурачок, — Дженни покрутила пальцем у виска, — если не может понять замечания, которые ему сделал человек, который объективно лучше знает. — Да… — протянула я и шмыгнула носом, — а у тебя что? — я сделала глоток из своего стакана. Красноволосая задумчиво почесала затылок, а потом ответила: — Некие разногласия с коллегами, — Дженни отмахнулась, но я заметила, как её пальцы снова сжались в кулак, прежде чем она убрала руку в карман жакета. — Ничего такого, с чем бы я не справилась. Я не стала допытываться. Мы не были настолько близки, чтобы я могла требовать подробностей, но сама возможность стоять здесь, пить кофе и говорить о чём-то обыденном уже успокаивала. Обида никуда не делась, но перестала быть единственным, что я чувствую. — А этот твой… — Дженни замялась, подбирая слово. — Хван Хёнджин. Он хотя бы талантлив? Или просто красивый мальчик, который не умеет рисовать, но очень хочет? Я почувствовала, как щёки начинают теплеть. Красивый — да. Это я не могла отрицать. Но сказать это вслух, глядя в насмешливые глаза Дженни, было выше моих сил. — У него есть потенциал, — ответила я осторожно. — Просто он… не видит форму. Или не хочет видеть. Он рисует пятна, а не объём. — Классическая проблема самоучек, — кивнула Дженни. — Или тех, кто слишком много надеется на вдохновение. Талант без техники — это оружие, которое стреляет в своего владельца. Я удивилась. Дженни редко говорила такими сложными фразами, обычно она была более прямолинейной. Видимо, преподавательская работа всё-таки накладывала отпечаток. — Ты поэтому разозлилась? — спросила она. — Потому что он не понял? — Я не разозлилась, — поправила я. — Мне было обидно. Я хотела помочь, а он… даже не попытался услышать. — А ты попыталась объяснить так, чтобы он понял? Я открыла рот и закрыла. Потому что — да, попыталась. Но достаточно ли? Или я просто сказала то, что сказала бы профессору Ли, надеясь, что Хёнджин поймёт так же легко? — Не знаю, — призналась я. Дженни усмехнулась, и в этой усмешке не было насмешки — скорее что-то понимающее, почти материнское. — С мужчинами, Ёсоль, всегда так. Ты думаешь, что говоришь ясно, а они слышат что-то своё. Или вообще не слышат. — Она вздохнула и добавила тише: — И не только на художественном факультете. Я хотела спросить, что она имеет в виду, но в этот момент где-то наверху прозвенел звонок — предупреждение о том, что перерыв заканчивается. — Мне пора, — сказала Дженни, бросив взгляд на часы, — сегодня вечером куплю курочки и соджу и ещё поболтаем, хорошо? Я радостно подскочила и быстро закивала. *** Первой домой вернулась Евгения. Она сбросила с ног кеды, так что они разлетелись в разные стороны и прошла в свою комнату. Она выглядела уставшей, хоть и не провела ни одного занятия, порой бумажная волокита и организационные моменты выматывают похлеще тренировок. Облачившись в домашнюю одежду девушка прошла на кухню, дабы разложить продукты. Пара бутылок соджу, небольшой ящичек пива, рис, листы нори, курица и немного овощей и фруктов. За ней в квартиру вошла Ёсоль. Девушка сняла свои туфли и аккуратно поставила их в угол, рядом с подставкой для обуви, которую полностью заполнила Хван своими различными ботинками, тапочками и туфлями. Ким тихо прошла на кухню, унюхивая аромат острой хрустящей курочки. По сравнению с пресной рисовой кашей, которую сварила Алёна, закуска пахла куда бодрее. — Привет, — Евгения, шумно поставила на стол пару банок пива и тарелку с курицей, — как думаешь, Алёна опять не захочет с нами сидеть? Ким молча пожала плечами и еле слышно ответила: — Я думаю, что она устала не меньше нашего, но предпочтёт здоровый сон. Щербакова звонко хихикнула, тем самым заставляя Ёсоль тоже улыбнуться. Банки шумно открылись, давая атмосфере стать уютнее. — А ты так и не рассказала про своих коллег, — кореянка всё же осмелилась спросить то, что её волновало помимо Хван Хёнджина. Евгения удивлённо подняла брови и отпила из банки, немного морщась, а потом всё же изрекла: — Если у нас в университете второй преподаватель по хореографии, но в отличии от меня он штатный сотрудник, — начала рассказывать Щербакова, попутно попивая пиво и закусывая курицей, — Ли Минхо. Тот ещё тип, — красноволосая покачала головой, — мало того, что знакомство начала с наездов, ладно потом понял, мне к тому же директор рассказал про его не приятный опыт работы с американцами, — Ёсоль внимательно слушала и кивала, но потом резко задумалась о своём и упустила нить разговора, — в общем, мне кажется, он просто не хочет делить зал. Или не хочет делить студентов. Или не хочет, чтобы кто-то вообще учил их чему-то, кроме его «уличных танцев». — Евгения откусила кусок курицы и с вызовом посмотрела на Ёсоль, будто та была представителем лагеря Минхо. — Короче, типичный собственник. Ёсоль слушала вполуха. Её мысли всё ещё были на третьем этаже художественного корпуса, у мольберта Хван Хёнджина. Она машинально кивала, делая маленькие глотки пива, которое всё ещё казалось ей слишком горьким. — А ты видела, как он танцует? — неожиданно спросила она, перебивая Евгению на полуслове. Красноволосая замерла с банкой у губ. — Серьёзно? Ты вообще слушаешь? Я тут про борьбу за территорию, а ты про танцы спрашиваешь? — Просто интересно, — Ёсоль отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Ты сказала, он тебя вызвал, и ты повторила его связку. Значит, он хорошо танцует? Евгения внимательно посмотрела на неё, и на её лице медленно расплылась понимающая усмешка. — Ааа, вот оно что. — Она отставила банку и сложила руки на столе. — У тебя, я смотрю, тема не с Минхо, а с этим твоим… как его… Хван Хёнджином? — Я просто спросила про танцы! — слишком быстро и звонко ответила Ёсоль, и сама испугалась своего голоса. — Ладно-ладно, — рассмеялась Евгения. — Смотри, подруга. Если парень не может принять помощь там, где ты шаришь лучше, это звоночек. Причём не просто звонок, а пожарная сирена. Она поднесла руку к голове, изобразив воющую сирену, и Ёсоль невольно улыбнулась, хотя внутри всё сжалось от этих слов. — Может, я просто не так объяснила, — тихо сказала она, теребя край бумажной салфетки. — Профессор Ли сказал ему про форму, и он расстроился. А я… я просто подошла не вовремя. — Нет, — Евгения покачала головой, и её голос стал серьёзнее. — Не оправдывай его. Я сама была такой же «доброй девочкой» лет в восемнадцать. Думала, если парень талантливый и красивый, ему можно простить, что он ведёт себя как… ну ты поняла. Она замолчала, и в этой паузе Ёсоль вдруг услышала, как в коридоре щёлкнул замок. Обе повернули головы. В кухню вошла Алёна. Её строгий пучок чуть растрепался, лицо было бледным, а под глазами залегли синие тени. Она несла в руках несколько папок с документами, перевязанных резинкой, и выглядела так, словно её выжали. — О, явилась, — беззлобно сказала Евгения. — Будешь курицу? Мы тут твоё здоровое питание немного разбавили. Алёна остановилась на пороге, окинула взглядом стол: пустые банки, обёртки от курицы, бутылку соджу, которую Евгения уже наполовину приговорила. Ёсоль видела, как дёрнулась её бровь — верный признак того, что Хван сейчас выдаст тираду о режиме и неподобающем поведении на кухне. Но вместо этого Алёна медленно выдохнула, положила папки на свободный стул и села за стол. — Налейте, — сказала она. Ёсоль удивлённо моргнула. Евгения, не скрывая изумления, протянула ей банку пива. — Случилось что? — осторожно спросила кореянка. Алёна сделала большой глоток, поморщилась от вкуса и поставила банку на стол, глядя прямо перед собой. — Мой куратор, — начала она ровным, почти безжизненным голосом, — Кристофер Бан. — Красивый? — тут же спросила Евгения. Алёна посмотрела на неё таким взглядом, что красноволосая сразу прикусила язык. — Он профессионал, — отчеканила Хван. — Молодой, умный, внимательный к деталям. Заметил ошибку в переводе контракта, которую я пропустила. Одну ошибку за сто страниц. И сказал об этом при директоре. Спокойно, без злорадства. Просто факт. — И что тут такого? — не поняла Ёсоль. — Ну, ошибка. Все ошибаются. — Я не ошибаюсь, — тихо, но очень твёрдо сказала Алёна. — Не в работе. Особенно не в первый день. Я готовилась к этому пять лет, я проверяла каждый абзац по три раза. И всё равно пропустила. А он заметил. И у него были такие… спокойные глаза. Как будто он знал, что я ошибусь. Повисла тишина. Ёсоль переглянулась с Евгенией. Они обе чувствовали: сейчас не время для шуток. Эта Алёна — собранная, идеальная, не допускающая промахов — сидела перед ними и выглядела потерянной. — Видимо правда, — Щербакова сделала умное выражение лица, — профессионал. Снова эта неловкая тишина. Девушки ещё не были настолько близки, чтобы быстро менять темы разговора или сидеть на одной часами, но Ёсоль решила взять всё в свои руки: — А давайте выпьем! Старшие сразу же оживились. Евгения быстро подняла бокал, а Хван согласно кивнула. — За то, чтобы наши проблемы быстро решались и никакие парни не были этому помехой! — Ура! Бокалы звонко соприкоснулись. — А ведь правда, — закусывая курицей, начала говорить американка, — сегодня наши первые дни на новых местах и какие-то мужчины портят нам жизнь. Всем троим. Алёна тяжело вздохнула и подпёрла щёку рукой, флегматично проведя пальцем по краю стакана. — Кристофер не портил мне жизнь, — чуть мягче проговорила она, — он просто… Ким и Щербакова загудели, хитро улыбаясь. Они без слов поняли друг друга. — Кажется у Бана получилось хоть немного растопить нашу снежную королеву, — хореограф, прищурила глаза. — Так, — строгость снова вернулась к Хван, — только без этого. Терпеть не могу сплетни. Ёсоль значительно погрустнела, а Евгения поняла, что возможно и правда сказала лишнего. — И вообще, — Алёна кажется немного обиделась, — давайте доедаем и по очереди в душ и спать. Вставать завтра рано. Уютный вечер закончился, даже не успев начаться.