Огонь, вода и медные трубы

***

Ким Ёсоль Двор встретил меня прохладным осенним воздухом и запахом мокрого асфальта — ночью, кажется, шёл дождь. Я поправила сумку на плече и уже собиралась направиться в сторону университета, когда заметила его. Хёнджин. Он стоял у скамейки возле нашего подъезда, засунув руки в карманы светлого пальто, и смотрел на меня. Его волосы были чуть влажными — то ли от дождя, то ли от утреннего душа. Под глазами залегли тени, будто он плохо спал. А в руках он держал два бумажных стаканчика с кофе. Я замерла. Внутри всё сжалось, перевернулось и ухнуло куда-то в живот — точно так же, как в школе, когда он случайно проходил мимо моего ряда. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я думала, что выросла из этого. Думала, что после того вечера, когда он назвал меня «серой мышкой» и «личной фанаткой», моя школьная влюблённость наконец-то умерла. Но сердце, предатель, снова забилось быстрее. — Привет, — сказал он, делая шаг навстречу. Голос звучал непривычно — не уверенно, не насмешливо. Скорее... осторожно. Как будто он боялся, что я развернусь и уйду. — Привет, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Ты что здесь делаешь? Он протянул мне один из стаканчиков. — Это тебе. Латте с карамелью. Ты вроде такое любишь. Я машинально взяла стаканчик. Тёплый. Пахнет сладко, уютно. Откуда он знает, что я люблю латте с карамелью? — Спасибо, — сказала я осторожно. — Но ты не ответил. Что ты здесь делаешь? Хёнджин опустил глаза, покрутил свой стаканчик в руках. — Я пришёл извиниться. Я молчала. Он продолжил: — За тот вечер. За всё, что я сказал. Я... я был дураком, Ёсоль. Настоящим дураком. — Ты назвал меня серой мышкой, — сказала я, и голос дрогнул против воли. — И личной фанаткой. И сказал, что это было забавно. Он поморщился, как от боли. — Я знаю. Я помню каждое слово. Я не спал всю ночь после того, как ты меня выгнала. Прокручивал в голове, что сказал, и... мне было стыдно. Реально стыдно. Я не хотел тебя обидеть. — Но обидел. — Да, — он поднял глаза. — Обидел. И я не знаю, как это исправить. Но я хочу попробовать. Я смотрела на него — на этого высокого, красивого, вечно самоуверенного парня, который сейчас стоял передо мной с влажными волосами, тенями под глазами и бумажным стаканчиком кофе, и выглядел... потерянным. Искренне потерянным. И я таяла. Против воли, против всех обещаний, которые давала себе после того вечера. Я чувствовала, как обида, которую я бережно хранила, начинает крошиться под его взглядом. — То, что ты сказала про школу, — тихо произнёс он. — Про то, что я тебе нравился. Я не должен был над этим смеяться. Это было... жестоко. И глупо. Потому что... Он осёкся. — Что? — спросила я. — Не важно — Хёнджин... — начала я, но он перебил — Я пришёл не только извиниться. Я пришёл, потому что мы не закончили задание. Портрет. «Отражение». Мы должны сдать его через неделю, а у нас даже набросок не готов. Я моргнула. Задание. Он пришёл из-за задания. — Ах да, — сказала я, чувствуя, как внутри что-то сдувается. — Задание. Конечно. — Но это не единственная причина, — быстро добавил он, заметив моё лицо. — Я хотел увидеть тебя. Правда. Я не мог ждать до пары. Я... я не знаю, как это объяснить. Я выпрямилась и заставила себя улыбнуться — спокойно, почти безразлично. — Всё в порядке, Хёнджин. Я понимаю. Задание важное, его нужно сдать. Мы можем поработать над ним сегодня после пар. У меня дома или в мастерской — как тебе удобнее. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не могла понять. — Ёсоль, я... — Правда, всё в порядке, — перебила я, делая глоток кофе. Вкусный. Карамельный, сладкий, как я люблю. — Я уже выросла из той школьной влюблённости. Это было давно. Сейчас я просто хочу сдать работу и получить хорошую оценку. Так что... давай сосредоточимся на задании. Я говорила это и сама почти верила. Почти. Где-то глубоко внутри что-то ныло — старая, знакомая боль, смешанная с чем-то новым. С надеждой? Нет. Я не могу снова надеяться. Не после того, что было. — Ладно, — сказал он медленно. — Задание так задание. Когда тебе удобно? — После пар, — повторила я. — В мастерской. Там хороший свет. — Хорошо. Я приду. Он постоял ещё секунду, будто хотел сказать что-то ещё, но не решился. Потом кивнул, развернулся и пошёл прочь. Его светлое пальто мелькнуло за углом и исчезло. Я осталась стоять посреди двора с бумажным стаканчиком в руках. Кофе остывал. В горле стоял комок. — Выросла, — прошептала я сама себе. — Да. Конечно. Выросла. Я сделала ещё глоток. Кофе был сладким. И чуть горьковатым — как и всё, что связано с Хван Хёнджином. Я поправила сумку на плече и медленно пошла в сторону университета. Внутри всё бурлило — обида, злость, и где-то на самом дне, глубоко запрятанная, та самая глупая, детская, неистребимая надежда. Надежда, от которой я, кажется, так и не смогла избавиться. *** Хван Алёна Хван Алёна Обеденный перерыв. Чан ждал меня у выхода из офиса — в своём неизменном строгом костюме, но сегодня без галстука. Верхняя пуговица рубашки расстёгнута, и это делало его более человечным. Менее официальным. — Я знаю одно место неподалёку, — сказал он. — Тихое, уютное. Готовят отличный рамён. Вы ведь не против? — Не против, — я улыбнулась. Мы вышли на улицу. Осенний Сеул был прекрасен — золотые листья на тротуарах, прохладный ветер, яркое солнце. Мы шли рядом, почти касаясь плечами, и Чан рассказывал о смешном письме от европейских партнёров. — Представляете? Я просыпаюсь в три ночи от уведомления. «Срочные правки к контракту». Открываю — а там исправлена запятая. Одна запятая. Я рассмеялась. — Иностранцы. Они такие. Чан кивнул и уже собирался что-то ответить, когда я увидела его. Феликс. Он стоял у входа в книжный магазин с коробками в руках. Форма курьерской службы, кепка набок, светлые волосы торчат во все стороны. И та самая солнечная улыбка. — Алёна! Вот так встреча! — Феликс, — я остановилась, не заметив как. — Ты работаешь? — Ага. Доставка в книжный. А ты с работы? Выглядишь потрясающе. Эта блузка тебе очень идёт. Я почувствовала, как щёки теплеют. — Спасибо. Это подарок. — От кого? — в его глазах заплясали искорки. Я обернулась. Чан стоял в двух шагах, засунув руки в карманы. Его лицо было спокойным, но что-то в нём изменилось — тень промелькнула и исчезла. — Это Феликс. Друг. Помог мне в первый день в Сеуле. — Очень приятно, — Чан вежливо кивнул. — Кристофер Бан. — Феликс Ли. — Парень улыбнулся, но его взгляд на секунду задержался на Чане. — Вы коллеги? — Куратор, — ответил Чан. — Стажёр, — добавила я. — Понятно, — Феликс кивнул и снова повернулся ко мне. — Слушай, Алён, я тут нашёл потрясающую книгу. О лингвистике. Макс Мюллер, «Лекции по науке о языке». Там глава про метафоры в разных культурах — может тебе понравится, ты же как раз лингвист. — Правда? — я оживилась. И мы заговорили. О лингвистике, о книгах, о том, как языки формируют мышление. Феликс рассказывал, задавал вопросы, смеялся моим шуткам. С ним было легко. Не нужно держать лицо, не нужно быть идеальной. Можно просто быть собой. — Алёна, — голос Чана прозвучал мягко. — Обеденный перерыв заканчивается через десять минут. Я вздрогнула. Часы показывали, что мы проговорили почти сорок минут. Рамён, обед, уютное место — всё осталось в параллельной вселенной. — Чан, прости. Я совсем забыла о времени. — Ничего страшного, — он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — В другой раз. — Я правда... — Всё в порядке, Алёна. Идёмте, нам пора. Я попрощалась с Феликсом — он подмигнул: «Заходи за книгой в магазин, я отложу», — и поспешила за Чаном. Всю дорогу до офиса мы молчали. Он пригласил меня на обед. Ждал. А я забыла о нём, увлёкшись разговором с другим. — Чан, мне правда жаль. Он остановился у дверей и посмотрел на меня. Его глаза за очками были спокойными, но в них читалось что-то, что я не могла расшифровать. — Я же сказал: всё в порядке. Вы встретили друга, разговорились. Это нормально. Он улыбнулся — тепло, но сдержанно — и открыл передо мной дверь. — Идёмте. У нас встреча через час. Я кивнула и вошла. Но внутри что-то сжималось. Он сказал «всё в порядке». Но я видела его глаза. И там не было «всё в порядке». *** Евгения Щербакова Я шла по коридору университета. Уставшая как собака, голова просто взрывалась от того, что я не могу придумать движения. Со мной до этого никогда такого не было — хореография будто сама приходила в голову, а тут пустота. Я даже начала думать, что меня прокляли. Может, это карма за то, что я в школе списыала математику у отличницы и ни разу не сказала спасибо. Или за то, что в пять лет сказала бабушке, что её пирожки — так себе. В общем, за что-то я точно получила по заслугам. И тут, проходя мимо большого зала, где дверь с окном, я увидела как занимаются студенты. Ли Минхо вёл занятие. Я остановилась. Не потому, что мне было интересно — просто ноги устали, а окно было удобной высоты, чтобы опереться. Хотя бы так. В зале танцевала группа девушек. Я ожидала увидеть обычную «минховскую» хореографию — резкую, дёрганую, под громкий бит. Но нет. Музыка была... другая. Медленная, тягучая, с восточными мотивами. И движения — плавные, текучие, женственные. Девушки изгибались как змеи, рисовали руками в воздухе какие-то узоры, опускались на пол и поднимались без единого резкого рывка. А в центре всего этого был Минхо. Он показывал движения сам. И это было... странно. Он — со своими широкими плечами, сильными ногами, хоть с чуть-чуть женственным лицом, танцевал женственную, плавную хореографию. И, чёрт возьми, у него получалось. Движения были точными, мягкими, без единого намёка на неловкость. Он не выглядел женственно — он выглядел как мужчина, который настолько владеет своим телом, что может станцевать что угодно. Но блин. Это было смешно. Я стояла у окна и улыбалась как идиотка. Если бы я увидела это в интернете, я бы поставила лайк и отправила подругам. Но ещё придумала бы несколько шуток и посмеялась. Музыка закончилась. Девушки остановились, тяжело дыша. И тут началось то, что я уже видела сто раз в своей жизни. Они облепили его как мухи варенье. Буквально. Окружили со всех сторон, начали что-то щебетать, поправлять волосы, улыбаться слишком широко, касаться его рук, плеч, локтей — якобы случайно. Одна особо смелая даже поправила ему воротник, хотя он был в футболке и никакого воротника там отродясь не было. Я фыркнула. Бедные девочки. Думают, что если они будут виться вокруг преподавателя, он поставит им оценку повыше. Или, может, у них другие цели. В любом случае — зрелище жалкое. Я уже собиралась отлипнуть от окна и пойти дальше страдать над своей пустой головой, когда Минхо поднял взгляд. Он посмотрел прямо на меня. Сквозь толпу своих поклонниц, сквозь стекло двери, сквозь мою ухмылку. Наши взгляды встретились, и я замерла. Как дура. Моргая и открыв рот как рыба. А потом он что-то сказал студенткам — я не слышала что, но они расступились, — и направился к двери. Ко мне. Я отшатнулась от окна, но было поздно. Дверь открылась, и он вышел в коридор. За его спиной я видела лица студенток — они смотрели на меня с таким выражением, будто я украла у них последний кусок пирога. Ревность. Чистая, незамутнённая ревность. — Оуэн, — сказал он, останавливаясь напротив. — Подглядываем? — Проходила мимо, — я пожала плечами. — У тебя там фан-клуб, смотрю. Они тебе ещё носки не начали вязать? Или, может, еду приносить? «Господин Ли, я приготовила вам кимпаб, он с любовью». — Завидуешь? — Чему? Тому, что тебя облепили студентки, которые годятся тебе в младшие сёстры? Ага, сейчас, слёзы сдержу. — Я демонстративно потёрла сухой глаз. — Обожаю, когда ко мне липнут подростки. Прямо мечта. Были бы вместо них молодые парни, я бы ещё задумалась. Он хмыкнул и нахмурился. — Это тебе тогда на факультет режиссуры, - съязвил Ли, намекая на вчерашний вечер. — Ой, да ладно тебе, - махнула рукой я, пытаясь как-то прочитать его выражение лица, понять что Минхо думает. — Ты стояла там и смотрела. Минуты три. Я засёк, - быстро сменил тему он. Молодец. — Часы у тебя, что ли, встроенные? Или ты считал в уме, пока танцевал как... как... — Как кто? — Как змея, думала это будет очень смешно, а мне даже понравилось как ты виляешь попой и гладишь себя по груди.— честно ответила я. — Это бесит, кстати. Ты должен был выглядеть смешно, а ты выглядел... нормально. Почти хорошо. Но я всё равно поржала. Он прищурился. — Ой… извращенка. — Ну, скидка на то, что ты — это ты. Если бы танцевал кто-то другой, было бы лучше. — То есть я испортил хореографию своим присутствием? — Можно и так сказать. Он смотрел на меня пару секунд, потом уголок его губ дёрнулся. Не улыбка — так, намёк. — Ты сегодня какая-то... задумчивая. Стояла у окна с лицом, будто у тебя кто-то умер. — Хореография умерла, — буркнула я. — Не идёт. Пустота в голове. Как в твоём зале, когда там нет студенток, готовых лизать тебе пятки. — Может, тебе тоже начать лизать? Глядишь, и хореография появится. Я посмотрела на него. Потом на его кеды. — У тебя кеды грязные. Пасс. Он фыркнул. — Ладно, Оуэн. Удачи с пустотой. Если что — у меня есть отличная хореография про змей. Могу поделиться. Только не говори, что украла. — Обойдусь. Мы поставим такой номер, что ты будешь рыдать. — Жду с нетерпением. Он развернулся и пошёл обратно в зал. Студентки, которые всё это время пялились на нас через окно, тут же сделали вид, что заняты растяжкой. Ага, конечно. Так я и поверила. Я пошла дальше по коридору. В голове всё ещё было пусто, но настроение почему-то стало лучше. Наверное, потому что я увидела, как здоровенный кореец танцует танец змеи. Или потому что его студентки теперь меня ненавидят и, возможно, проклянут. В любом случае — день прошёл не зря. Ким Ёсоль В мастерской было тихо. Солнце клонилось к закату, заливая аудиторию тёплым оранжевым светом. Длинные тени от мольбертов ложились на пол причудливыми узорами. Где-то вдалеке слышались шаги — последние студенты расходились по домам, и скоро весь корпус погрузится в вечернюю тишину. Я сидела за своим мольбертом и рисовала. Угольный карандаш мягко шуршал по бумаге, оставляя тёмные, бархатистые линии. Я работала над портретом — тем самым, который мы должны были сдать через неделю. «Отражение». Я всё ещё не до конца понимала, что хочу вложить в эту работу, но рука двигалась сама, по памяти. Напротив меня, на стуле, сидел Хёнджин. Он позировал молча. Не вертелся, не разглядывал мои рисунки на стенах, не отпускал глупых шуток. Просто сидел и смотрел на меня. Иногда его взгляд уходил в сторону — на окно, на закатное небо, на тени от мольбертов, — но каждый раз возвращался ко мне. Он понял. После утреннего разговора во дворе, после моего холодного «я выросла из школьной влюблённости», он, кажется, наконец-то осознал: слова имеют вес. И некоторые вещи нельзя исправить простым «извини». Я была благодарна ему за это молчание. В нём было что-то правильное. Как будто он давал мне пространство. Как будто говорил без слов: «Я здесь. Я жду. Я не тороплю». Я рисовала его лицо — линию подбородка, изгиб скул, тени под глазами от недосыпа. Он выглядел уставшим. Видимо, правда не спал всю ночь. Что-то в моём сердце дрогнуло, но я запретила себе об этом думать. Задание. Мы здесь ради задания. — Можешь чуть повернуть голову влево? — попросила я, и мой голос прозвучал ровно, по-деловому. Он послушно повернул голову. Свет упал на его лицо иначе, высветив линию скул и тени под глазами. Красивый. Всё такой же красивый, как в школе. Даже красивее. Я продолжила рисовать. Молчание между нами было густым, почти осязаемым. Но в нём не было неловкости. Скорее — что-то недосказанное, что висело в воздухе и ждало своего часа. Я не знала, наступит ли этот час когда-нибудь. И не была уверена, что хочу этого. Пока что мне хватало этого — тишины, света, его лица напротив и мягкого шуршания карандаша по бумаге. *** Вечером жительницы “Несчастливой квартиры” снова собрались на кухне. Каждой из них было, что рассказать. Куждую из них что-то тревожило и нужно было выплеснуть это что-то. Первой проговорилась Алёна. Девушка сидела с бокалом пива и томно вздыхала. – Помните я ушла в первый день? - начала она, наконец-то после долгой молчаливой паузы. – Ага. – Я не пошла на обед с куратором, – Алёна сделала глоток пива и посмотрела в потолок. – Я встретила Феликса. – Феликса? – Ёсоль отложила вязание — она недавно начала осваивать это ремесло и сейчас делала шарф для своего зайца. – Того самого курьера с волосами-одуванчиком? – Да, – Алёна кивнула. – Он стоял у книжного магазина с коробками. И мы разговорились. О лингвистике, о книгах, о метафорах в разных культурах... Я забыла про время. Про Чана. Про обед. А он ждал меня. Дженни присвистнула. – Ого. И что Чан? – Сказал, что всё в порядке. Но я видела его глаза. Там не было «всё в порядке». – Алёна поставила бокал и обхватила его ладонями, будто искала тепло. – А потом мы шли молча. Всю дорогу до офиса. И он больше не предлагал пойти куда-нибудь пообедать. Просто сказал: «У нас встреча через час» — и ушёл в свой кабинет. – А Феликс? – спросила Ёсоль. – Феликс... – Алёна задумалась. – Феликс — это свет. С ним легко. Не нужно держать лицо. Можно быть собой. Он нашёл для меня книгу по лингвистике и сказал: «Заходи в магазин, я отложу». – И ты зайдёшь? – Дженни прищурилась. – Не знаю. – Алёна покачала головой. – С одной стороны — хочется. С другой... я приглашала Чана на ужин. Он купил мне рубашку. Он заботится. А я забыла про него из-за случайной встречи. – Это называется «жить», – сказала Дженни. – Ты не обязана выбирать. Пока никто ничего не предлагал. – Но я чувствую себя виноватой. Ёсоль отложила вязание и накрыла руку Алёны своей. – Ты ни в чём не виновата. Ты просто встретила друга. И у тебя есть куратор, который заботится. Это разные люди. С ними можно общаться по-разному. – А если они оба... – Алёна замолчала, не договорив. – Если они оба что? – Дженни подняла бровь. – Ничего. – Алёна взяла бокал и допила пиво. – Забудьте. Я просто устала. Она поднялась и вышла из кухни, оставив Ёсоль и Дженни сидеть с открытыми ртами. – Она что, влюбилась в обоих? – прошептала Ёсоль. – Похоже на то, – Дженни покачала головой. – Наша снежная королева тает. Причём с двух сторон сразу. Второй не выдержала Ёсоль. Она сидела, обнимая своего плюшевого зайца, и смотрела в окно. За стеклом медленно темнело, уличные фонари зажигались один за другим, отбрасывая на потолок жёлтые круги. – Хёнджин пришёл сегодня утром, – сказала она тихо. – Что?! – Дженни чуть не поперхнулась энергетиком. – Зачем? – Извиняться. Принёс латте с карамелью. Сказал, что не спал всю ночь, потому что ему было стыдно. – Ёсоль говорила ровно, но в голосе дрожала едва заметная нотка. – Он назвал себя дураком. Сказал, что не хотел меня обидеть. И что пришёл не только извиниться, но и потому что мы не закончили задание. – И ты повелась? – Дженни нахмурилась. – Я сказала, что выросла из той школьной влюблённости. Что сейчас меня волнует только задание и оценка. – Ёсоль вздохнула. – Но это неправда. – А что правда? – Правда в том, что когда он стоял у подъезда с двумя стаканчиками кофе, я почувствовала то же самое, что и в школе. Сердце забилось быстрее. Внутри всё перевернулось. Я таяла, Дженни. Я должна была его ненавидеть, а я таяла. – И что ты сделала? – Сказала, что мы можем поработать над заданием после пар. В мастерской. Чтобы не нести всё это в квартиру. – Ёсоль прижала зайца к груди. – И мы работали. В тишине. Он позировал, я рисовала. Ни слова о школе, ни слова о том вечере. Просто... тишина. – И ты простила его? – Я не знаю. – Ёсоль покачала головой. – Часть меня хочет простить. Часть помнит, как он назвал меня серой мышкой. А ещё одна часть... очень маленькая, глупая часть... надеется, что это не просто извинения. Что ему правда не всё равно. Дженни хотела что-то сказать, но промолчала. Вместо этого она подняла банку энергетика. – За глупые надежды, – сказала она. – Без них жизнь была бы слишком скучной. – За глупые надежды, – повторила Ёсоль, поднимая стакан с банановым молоком. Третьей была Дженни. Она выпустила облако пара из электронки и откинулась на спинку стула, глядя в потолок. – Ну, моя история не такая драматичная, как у вас, – начала она. – Но тоже... странная. – Рассказывай, – Ёсоль устроилась поудобнее, положив зайца на колени. – Сегодня были съёмки для промо-ролика. Приехал режиссёр. Кан. Сразу начал ко мне подкатывать. Руки распускал, комплименты раздавал, взглядом раздевал. Типичный такой... козёл. Но я терпела. Улыбалась. Потому что от него зависели съёмки. – А потом? – Потом была пьянка. В баре. Все преподаватели пошли отмечать удачные съёмки. Режиссёр Кан наливал мне сомек, учил «пить по-корейски». Я пила. С удовольствием. Потому что я люблю выпить. А он... он напился. Как тряпка. Я над ним посмеялась и ушла. – А Минхо? – осторожно спросила Алёна, которая вернулась на кухню за второй порцией чая. – А что Минхо? – Дженни пожала плечами. – Смотрел весь вечер. Сверлил меня и Кана взглядом. А потом в туалете сказал, что я «расслабленная» и что, наверное, пахну деньгами режиссёра. – Что?! – Ёсоль возмущённо захлопала ресницами. – Он тебя в проститутки записал? – Типа того, – Дженни усмехнулась. – Я ему всё высказала. Сказала, что он либо слепой, либо ревнует. И что я не знаю, что хуже. – И он? – Стоял и молчал. А потом извинился. Опять. За то, что не разобрался. За то, что наговорил лишнего. – Дженни затянулась и выпустила облако пара. – Слушайте, он извиняется чаще, чем танцует. Это нормально? – Ненормально, – сказала Алёна. – Но, может, он правда меняется? – Или просто хочет казаться, – Дженни пожала плечами. – В любом случае, он сказал, что хочет узнать, как я пью по-настоящему. Что нужно приехать в мой родной город. Я сказала — город N. Он удивился, потому что думал, что я из Нью-Йорка. – А ты? – Ёсоль подалась вперёд. – А я села в такси и уехала. – Дженни улыбнулась. – Пусть подумает. Она допила энергетик и поставила банку на стол. – Вот такие дела, девочки. У нас тут любовный треугольник, школьная драма и хореограф, который не может разобраться в своих чувствах. А я просто хочу танцевать и пить сомек. – Ты тоже влюбилась, – тихо сказала Ёсоль. – Что? – Дженни резко выпрямилась. – Ты влюбилась в Минхо. Поэтому он так сильно тебя бесит. Поэтому ты думаешь о нём даже когда не хочешь. Поэтому ты рассказала ему про город N. – Ёсоль смотрела на неё своими большими, внимательными глазами. – Ты влюбилась. – Это глупость, – Дженни покачала головой. – Он — мой коллега. Мы делим зал. Мы спорим каждый день. Он меня бесит. – Именно, – кивнула Алёна. – Поэтому. Дженни открыла рот, чтобы возразить, но потом закрыла. Посмотрела на Алёну, на Ёсоль, на пустую банку из-под энергетика. – Да пошли вы, – сказала она, но без злости. – И вы, и ваша психология. Она поднялась и вышла на балкон, оставив дверь открытой. Внутри кухни повисла тишина, нарушаемая только ветром и далёкими звуками города. – Она признает это позже, – сказала Алёна. – Когда будет готова, – кивнула Ёсоль. Позже, когда чай и пиво были допиты, а истории рассказаны, они сидели в тишине. Каждая думала о своём. Алёна — о двух мужчинах, которые заставляли её сердце биться быстрее, и о чувстве вины, которое не давало покоя. Ёсоль — о Хёнджине, о его влажных волосах у подъезда и о том, сможет ли она когда-нибудь перестать надеяться. Дженни — о Минхо, о его странных извинениях и о том, почему он вообще решил, что имеет право её осуждать. А потом Ёсоль сказала: — Знаете, что я поняла за это время? — Что? — спросила Алёна. — Что «Несчастливая квартира» — это не про то, что нам не повезло с жильём. Это про то, что мы нашли друг друга. Три совершенно разные девушки, с разными историями, разными мечтами. И мы сидим здесь, на этой кухне, пьём пиво и энергетики и рассказываем друг другу свои секреты. Это... это и есть счастье. Не идеальное, не гламурное. А настоящее. С проблемами, сомнениями, глупыми надеждами. Алёна накрыла её руку своей. — Ты права. Мы — семья. Не по крови, но по духу. — Семья, которая ругается из-за обуви в коридоре, — усмехнулась Дженни, возвращаясь с балкона. — И которая просыпается в три ночи, чтобы поговорить по душам. — Именно такая семья и нужна, — сказала Ёсоль. Они чокнулись — пивом, банановым молоком и пустой банкой из-под энергетика. За окном шумел вечерний Сеул. Где-то вдалеке гудели машины, мигали огни вывесок, спешили домой запоздавшие прохожие. А в маленькой квартире на окраине города три девушки сидели за столом и знали: что бы ни случилось, у них есть место, куда можно вернуться. Есть люди, которые поймут и не осудят. Есть дом. Пусть и «Несчастливая квартира». Но — их…