Огонь, вода и медные трубы

***

Осень сдавала позиции быстро. Ещё вчера было терпимо — прохладно, но можно ходить в лёгком пальто. А сегодня утром Сеул проснулся под ледяным ветром, который задувал в щели окон и заставлял батареи отопления работать на полную мощность. В «Несчастливой квартире» было холодно. Не физически — отопление включили ещё неделю назад, — а как-то по-другому. Внутренне. Небо затянуло серыми тучами, солнце появлялось редко и ненадолго, и даже уютная кухня с жёлтым светом уже не спасала от ощущения, что мир съёжился, сжался, спрятался в панцирь до весны. Девушки надевали тёплые вещи. Алёна — свой строгий чёрный свитер с высоким воротом, который делал её похожей на университетского профессора. Дженни — объёмный кардиган оверсайз, который она стащила у мамы перед отъездом. Ёсоль — уютный бежевый джемпер с оленями, который вязала её мама. Но вещи не согревали. Не по-настоящему. У всех троих болела голова. Мигрень накрывала их по очереди, словно передавая эстафету. У Алёны — от напряжения и бессонницы. У Дженни — от переутомления и смены погоды. У Ёсоль — от постоянных мыслей, которые не давали покоя даже ночью. Они пили таблетки, пили кофе, пили чай с имбирём и мёдом. Ничего не помогало. *** Евгения Щербакова Я не знаю, что со мной происходит. Всю неделю я чувствую себя выжатой. Как лимон, который бросили в соковыжималку, а потом ещё и отжали руками, чтобы выдавить последние капли. Я прихожу в зал, включаю музыку, смотрю на студентов — и не могу. Не могу танцевать, не могу объяснять, не могу даже думать о хореографии. Раньше я просыпалась с мыслью: «Сегодня я сделаю что-то крутое». А сейчас просыпаюсь с мыслью: «Как бы дожить до вечера» или «Уже чувствую как сегодня устану». Сегодня я опоздала на первую пару. На десять минут. Я — которая всегда приходит за пятнадцать минут до начала, чтобы проверить звук и размяться. Я вошла в зал, а студентки уже стояли в линиях и ждали. Смотрели на меня с недоумением. — Извините, — сказала я. — Пробки. Не было никаких пробок. Я просто не могла заставить себя выйти из дома. Сидела на кухне, и смотрела в стену. Алёна ушла первой, Ёсоль второй, а я всё сидела. Пять минут, десять, двадцать. Пока не поняла, что если не встану сейчас, то не встану вообще. Я провела занятие как зомби. Говорила, показывала движения, поправляла, но делала это механически, без души. Студентки чувствовали — я видела по их лицам. Они старались, но без моей энергии их танец был плоским, серым, как сегодняшнее небо. — На сегодня всё, — сказала я на двадцать минут раньше. — В следующий раз повторим. Они поклонились и вышли, перешёптываясь. Наверное, говорили, что у Госпожи Оуэн проблемы. Или что она просто плохой преподаватель. Мне было всё равно. Я села на скамейку у стены и закрыла глаза. В дверь постучали. — Занятия закончены, — сказала я, не открывая глаз. — Я знаю. Минхо. Я открыла глаза. Он стоял в дверях, засунув руки в карманы своих бесформенных тренировочных штанов. На нём была серая толстовка, такая же безликая, как и его обычная одежда. Волосы растрёпаны, под глазами круги. Он выглядел почти так же плохо, как я себя чувствовала. — Чего тебе? — спросила я, и мой голос прозвучал устало, без обычной колкости. Он подошёл ближе. Остановился в двух шагах и посмотрел на меня. — Ты сегодня не в себе. — Гениальное наблюдение, Ли. — По тому, что ты не огрызаешься, — сказал он. — Я сказал «ты сегодня не в себе», а ты ответила почти нормально. Даже без мата. Это тревожный знак. Я хотела сказать что-то едкое, но не нашла сил. Просто пожала плечами. — Устала. Осень. Голова болит. Всё. — Я заметил. Он сел на скамейку рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы я чувствовала его присутствие. От него пахло хвоей и чем-то ещё, что я не могла определить. — Вчера я сказал, что твоя новая хореография — скучная, — сказал он. — А ты ответила «да, наверное». И ушла. Ты никогда так не делаешь. Ты должна была послать меня куда подальше. Или хотя бы показать язык. А ты просто… согласилась. Я вспомнила. Вчера он зашёл в зал, когда я репетировала, посмотрел минуту и сказал: «Скучно». Я тогда действительно ничего не ответила. Просто кивнула, выключила музыку и ушла в преподавательскую пить воду. — У меня не было сил спорить, — сказала я честно. — Иногда проще согласиться, чем доказывать. — Ты никогда не выбираешь простые пути, — он покачал головой. Я посмотрела на него. Впервые за эту неделю — по-настоящему, в глаза. Они были тёмными, внимательными, и в них не было насмешки. Только какая-то странная, непривычная для него забота. — Я не знаю, что со мной, Минхо, — сказала я. — Я просто… выключилась. Как лампочка. Вчера горела, сегодня — нет. Может, перегорела. — Лампочки меняют, — сказал он. — И они снова загораются. — А если не загорится? Он помолчал. Потом протянул руку и легонько щёлкнул меня по лбу. — Загорится. Ты сожжёшь всё, что встанет на пути, волосами своими, — Минхо взял одну прядь, — Даже свою собственную усталость. Я не улыбнулась. Но внутри что-то чуть-чуть потеплело. — Ты сегодня странный, — сказала я. — Добрый. Это тоже тревожный знак. — Может, я тоже устал, — он пожал плечами. — Осень. Голова болит. Всё. Я почти улыбнулась. Почти. Он поднялся и направился к выходу. У двери обернулся. — Эй, Оуэн. — Что? — Если захочешь послать меня куда подальше — я здесь. Даже если не будет сил. И вышел. Я осталась сидеть на скамейке, глядя на закрытую дверь. Голова болела. Настроения не было. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и осенней хандры, теплилось что-то маленькое, едва живое. Может, лампочка не перегорела. Может, просто свет притушили. *** Ким Ёсоль Я пью горячий кофе уже третий час подряд. Сначала это был латте с карамелью — тот самый, который принёс Хёнджин. Потом американо из автомата в коридоре. Потом ещё один латте в кафетерии. Кофе не помогает. Голова всё равно болит, и мысли всё равно путаются. Хёнджин сидит напротив меня в мастерской. Он снова пришёл позировать для портрета. Я должна рисовать, но вместо этого смотрю в одну точку на стене и пью остывший кофе. — Ёсоль? — его голос звучит осторожно. — Ты в порядке? — В порядке, — отвечаю я, не глядя на него. Я вру. Я не в порядке. Уже несколько дней я чувствую себя странно — как будто нахожусь внутри ватного облака. Все звуки приглушены, все цвета блёклые, все движения замедленные. Я смотрю на Хёнджина и знаю, что он мне нравится. Сердце по-прежнему бьётся быстрее, когда он рядом. Но я не могу заставить себя смотреть на него. Не могу улыбнуться. Не могу даже огрызнуться, когда он говорит какую-нибудь глупость. Я просто сижу и пью кофе. — Ты почти не смотришь на меня, — говорит он. — Когда рисуешь. Ты смотришь в стену, в окно, в свой стакан. Но не на меня. — Мне не нужно смотреть, чтобы рисовать, — отвечаю я. — Я помню твоё лицо. Это звучит как признание. Я не хотела, чтобы это звучало как признание. Но переигрывать поздно. Хёнджин молчит несколько секунд. Потом говорит тихо: — А я не помню твоего. Я поднимаю глаза. Впервые за сегодня. Он смотрит на меня — серьёзно, без улыбки. — В школе я тебя не помнил. Потому что не смотрел. А сейчас смотрю каждый день и не могу запомнить. Потому что ты постоянно меняешься. То ты тихая и незаметная, то вдруг говоришь что-то такое, от чего я чувствую себя идиотом. То ты улыбаешься, то плачешь. То рисуешь меня красивым, то выгоняешь из дома. — И что ты хочешь сказать? — спрашиваю я. — Что я пытаюсь тебя запомнить, — он делает паузу. — Но ты не даёшься. Я смотрю на него. На его тёмные глаза, на родинку под левым глазом, на непослушную прядь, которая вечно падает на лоб. Красивый. Всё такой же красивый. — Может, я не хочу, чтобы меня запоминали, — говорю я. — Может, я хочу, чтобы меня видели. Сейчас. А не в воспоминаниях. Он не отвечает. Просто смотрит. Я отворачиваюсь к окну. За стеклом серое небо и голые ветки деревьев. Холодно. Холодно везде — снаружи и внутри. — Давай работать, — говорю я. — У нас мало времени. Он кивает. Я беру карандаш и начинаю рисовать, глядя не на него, а в свою память. И это почти получается. *** Хван Алёна Я пропускаю слова. Это никогда не случалось со мной раньше. Я — лингвист-переводчик, я вижу текст, как карту местности. Каждое слово на своём месте, каждый термин выверен, каждая запятая имеет значение. Но сегодня я смотрю на контракт и не понимаю, что там написано. Слова расплываются, прыгают, меняются местами. Я читаю «доставка» — вижу «доставка», но в голове почему-то «усталость». Читаю «ответственность» — вижу «бессонница». Читаю «сроки» — вижу «одиночество». — Алёна? Я поднимаю голову. В дверях моего кабинета стоит Чан. — Вы стучите? — спрашиваю я. — Я не слышала. — Я постучал три раза, — он входит, и его лицо обеспокоено. — Вы в порядке? — В порядке, — я поправляю бумаги, хотя они лежат ровно. — Просто устала. Осень. Голова болит. — Вы уже третью ошибку сделали сегодня, — говорит он. — В спецификации к контракту. Я заметил, когда проверял. Я смотрю на экран. Третью ошибку. Я допустила три ошибки. За один день. — Я исправлю, — говорю я. — Алёна. — Он садится на стул напротив моего стола и снимает очки. Без них его глаза кажутся больше, уязвимее. — Что происходит? — Ничего. — Вы врете. Я молчу. Потому что он прав. Я вру. Что-то происходит. Я не знаю что, но это что-то съедает меня изнутри. Усталость, бессонница, постоянное чувство, что я делаю что-то не так. Что я недостаточно хороша. Что я всё ещё та пустышка, которая сидела на задней парте и прогуливала лекции. — Сегодня я отвезу вас домой, — говорит Чан. — Не спорьте. Я не спорю. *** Вечером, когда рабочий день закончился, мы сидим в его машине. Сеул за окном плывёт огнями — жёлтые фонари, красные хвосты машин, зелёные огни светофоров. В салоне тепло, пахнет кофе и сандаловым деревом. — Расскажите, — говорит Чан, не глядя на меня. — Что на самом деле происходит. Я смотрю в окно. На витрины магазинов, на спешащих людей, на пары, которые держатся за руки и смеются. У них, наверное, нет такой головной боли. У них, наверное, всё в порядке. — Я не знаю, — говорю я честно. — Я просто… чувствую себя пустой. Как будто всё, что я делаю, — не имеет значения. Я перевожу контракты, исправляю ошибки, хожу на встречи. А зачем? Для чего? — Для того, чтобы строить мосты, — тихо говорит Чан. — Вы сами сказали. — Красивые слова, — я горько усмехаюсь. — А что, если мосты никуда не ведут? — Ведут, — он поворачивается ко мне. — Вы просто не видите другого берега из-за тумана. Я молчу. Он прав. Туман. Осенний, холодный, липкий. Он окутал меня с головой, и я не могу найти выход. — Алёна, — его голос становится мягче. — Вы не обязана быть идеальной. Вы не обязана всё контролировать. Иногда можно просто… упасть. И позволить кому-то поднять вас. — А если некому? — спрашиваю я. — Я здесь, — говорит он. — Я подниму. Я смотрю на него. На его спокойное лицо, на тёплые глаза, на лёгкую улыбку, которая не обещает ничего, кроме поддержки. И что-то внутри меня расслабляется. Как будто я наконец-то могу выдохнуть. — Спасибо, — говорю я. — За то, что подвозите. И за то, что… — Не за что, — перебивает он. — Мы коллеги. Друзья. Я забочусь о вас. Друзья. Он сказал «друзья». Я не знаю, почему это слово звучит как приговор. Машина останавливается у моего дома. Я выхожу, прощаюсь и иду к подъезду. Чан не уезжает, пока я не скрываюсь за дверью. Я поднимаюсь на лифте, открываю дверь квартиры и слышу голоса с кухни. Ёсоль и Дженни уже там. — Алёна! — кричит Дженни. — Иди сюда! У нас проблема. Я захожу на кухню и вижу их. Обе сидят за столом, перед ними — три пустых стакана и бутылка соджу. — У всех нас болит голова, — говорит Ёсоль. — У всех нас осенняя депрессия. Мы устали, мы грустим, мы не можем работать. — И мы решили, — подхватывает Дженни, — что с этим надо что-то делать. — И что вы предлагаете? — спрашиваю я. — Напиться, — хором отвечают они. Я смотрю на них. На Дженни — уставшую, но с огоньком в глазах. На Ёсоль — грустную, но решительную. На соджу, стаканы и нашу маленькую кухню, которая видела уже много всего. — Хорошо, — говорю я. — Давайте напьёмся. *** Они пили до трёх ночи. Сначала чинно, с закуской и разговорами. Потом — веселее, с песнями и танцами на кухне. Потом — совсем весело, когда Дженни достала вторую бутылку соджу и предложила играть в «правда или действие». — Алёна, правда или действие? — спросила Ёсоль, уже заметно пьяная. — Действие, — ответила Алёна, которая была пьяна не меньше, но держалась молодцом. — Поцелуй фотографию Чана! — У меня нет его фотографии! — Тогда нарисуй его и поцелуй! Алёна нарисовала на салфетке смешную рожицу, подписала «Чан» и поцеловала. Дженни сфотографировала и отправила в общий чат. Салфетка потом валялась на столе до утра. — Дженни, правда или действие? — спросила Алёна. — Правда! — Какой у тебя был самый глупый поступок? — У меня много их было, когда я работала в США. Я также напилась и написала парню, который мне нравится, но он не знал меня. — А он? — захихикала Ёсоль. — Теперь ты должна с нами этим поделиться. Дженни махнула рукой, налила себе ещё соджу и начала рассказывать. Что в театре, она заметила красивого парня, который постоянно сидел на аппаратуре. Они не были знакомы, но она постоянно пускала на него слюни, а потом они выпивали с коллегами на квартире и Дженни решила под действием алкоголя написать. Он не ответит, даже не смотря на то, что прочитал и девушке на утро стало так стыдно, что она удалила сообщение и заблокировала чат. — Вы понимаете? — Дженни обвела их мутным взглядом. — Он потом ходил и избегал меня, а мне было стыдно смотреть ему в лицо. — Это безумие, — философски заметила Алёна. Они пили дальше. Ёсоль рассказала про Хёнджина и про письмо, которое до сих пор хранится в коробке с детскими рисунками. Дженни предложила сжечь письмо в ритуальном костре, но Алёна сказала, что костёр в квартире разводить нельзя, потому что они могут сгореть вместе с обувницей. — А обувница мне нравится, — сказала Алёна. — Она белая и красивая. — Ты пьяна, — заметила Дженни. — Да, — согласилась Алёна. — И мне хорошо. Они пили, пока соджу не закончилась. Потом перешли на пиво, которое осталось в холодильнике. Потом нашли бутылку вина, которую Ёсоль привезла из дома и хранила для особого случая. — Особый случай — это мы, — сказала Ёсоль, открывая вино. — Мы — особенные. Мы — команда. Мы — «Несчастливая квартира». — За нас! — крикнула Дженни. — За нас! — подхватила Алёна. — За нас! — закончила Ёсоль. Они чокнулись и выпили до дна. Утро Первой проснулась Ёсоль. Она открыла глаза и не поняла, где находится. Потолок был знакомым — её комната, розовый ночник, рисунки на стенах. Но что-то было не так. Она лежала не в кровати. Она лежала на полу, завёрнутая в розовый плед, с плюшевым зайцем под мышкой. Рядом с ней — пустая бутылка из-под вина и надкушенное яблоко. На яблоке — следы помады. Чьей? У неё помады нет. Она села, и голова взорвалась болью. В висках стучало, во рту пересохло, перед глазами всё плыло. — Ох… — простонала она. — Не ори, — донёсся голос из-под стола. Ёсоль заглянула под стол. Там, скрючившись в три погибели, спала Дженни. Её красные волосы растрепались, на лице — следы туши, которая потекла, когда она, видимо, плакала от смеха. В руках она сжимала пустую банку из-под энергетика. — Почему я под столом? — спросила Дженни, не открывая глаз. — Не знаю, — честно ответила Ёсоль. — Ты помнишь, что было вчера? — Помню, что мы пили. И что Алёна целовала салфетку с Чаном. А дальше — провал. Из ванной донёсся звук льющейся воды. Потом — шаги. В кухню вошла Алёна. Она была одета в свой строгий чёрный свитер, волосы аккуратно расчёсаны, на лице — лёгкий макияж. Единственное, что выдавало вчерашнюю пьянку — лёгкая бледность и тени под глазами. — Вы как? — спросила она, ставя на стол три кружки с горячим кофе. — Умерла, — сказала Дженни, выползая из-под стола. — Я умерла и попала в ад. Ад пахнет кофе и сожалением. — Я нашла твои конверсы в холодильнике, — сказала Алёна. — И твой заяц, Ёсоль, был в духовке. Живой, но в духовке. — Зачем я положила зайца в духовку? — испуганно спросила Ёсоль, прижимая игрушку к груди. — Ты хотела его «поджарить», потому что он замёрз, — Алёна поморщилась. — Твои слова. Ёсоль посмотрела на зайца. Заяц улыбался своей пришитой улыбкой и, кажется, не держал зла. — А ещё, — продолжила Алёна, доставая телефон, — я нашла вот это. Она показала им экран. Там было фото — три девушки, обнявшись, сидят на кухонном столе. У Ёсоль на голове — дуршлаг. У Дженни — кухонное полотенце, завязанное как бандана. У Алёны — очки Чана, которые она, видимо, взяла, когда он приезжал на ужин. Под фото — подпись: «Лучшая команда в мире». — Когда мы это сфотографировали? — спросила Дженни. — Не помню, — ответила Алёна. — Но, кажется, это было после того, как Ёсоль станцевала танец маленьких лебедей в одних носках на скользком полу. — Я не умею танцевать! — возмутилась Ёсоль. — Ты и не танцевала, — усмехнулась Дженни. — Ты просто махала руками и падала. Это было эпично. Они замолчали. Потом Ёсоль хихикнула. Потом Дженни фыркнула. Потом Алёна улыбнулась уголками губ. А потом они засмеялись все вместе. Громко, искренне, от души. Сквозь боль в голове, сквозь сухость во рту, сквозь чувство, что они совершили что-то невероятно глупое и невероятно правильное. — Знаете, — сказала Ёсоль, вытирая слёзы смеха, — у меня всё ещё болит голова. — У меня тоже, — сказала Дженни. — И у меня, — сказала Алёна. — Но мне почему-то лучше, — закончила Ёсоль. Они посмотрели друг на друга. Три разные девушки, три разные жизни, три головные боли. Но они были вместе. И это делало холод чуть более терпимым. — Давайте больше никогда так не делать, — сказала Дженни. — Давайте, — согласилась Алёна. — До следующей осени, — добавила Ёсоль. Они снова засмеялись. А за окном всё так же было серо, холодно и ветрено. Но на кухне «Несчастливой квартиры» стало чуть-чуть теплее.