Огонь, вода и медные трубы

***

Евгения Щербакова Я вышла из самолёта и сразу почувствовала холодный, колючий воздух. Не тот холод, что в Сеуле — влажный, пробирающийся под одежду исподтишка, — а настоящий, сибирский, сухой мороз, который сразу же начал пощипывать щёки и забираться в рукава. Минус двадцать восемь. Я глянула на табло в здании аэропорта и усмехнулась. Дома. Точно дома. Я сразу же быстрым шагом прошла к дверям аэропорта «Толмачёво». Почти двадцатичасовой перелёт с пересадкой в Москве занял много сил — спина ныла, глаза слипались, а во рту было такое чувство, будто я жевала картон. Но всё это отступало на задний план, потому что теперь я здесь. Здесь я не Дженни Оуэн, не Госпожа хореограф с международным опытом. Здесь я Женя Щербакова. Просто Женька. Женечка. Дочь, сестра, внучка. Женщина на паспортном контроле очень долго разглядывала мой загранпаспорт. Конечно, там куча виз и штампов — корейских, американских, китайских, ещё каких-то. Она листала страницы, хмурилась, сверяла моё лицо с фотографией. Я терпеливо ждала. Удостоверение из США я решила убрать куда подальше — нечего светить лишний раз. Здесь я не американский хореограф. Здесь я просто русская девушка, которая вернулась домой. Резко поставив две печати, она пропустила меня. Я по привычке поклонилась — чёрт, Корея въелась в подкорку, — поймала её удивлённый взгляд и быстро выпрямилась, пробормотав «спасибо» уже по-русски. Женщина хмыкнула и махнула рукой: проходи, мол. Телефон пиликнул, как только я вышла в зал прилёта. «Жду тебя у терминала D. Машину не узнаешь — я её помыла!» Я усмехнулась. Мама мыла свой старенький красный Форд Фокус только по особым случаям. Мой приезд, видимо, считался таким случаем. С лёгкостью на душе, с чемоданом в одной руке и сумкой в другой, я пошла к терминалу D. Люди вокруг спешили, кто-то обнимал встречающих, кто-то плакал от радости, кто-то ругался с таксистами. Русская речь, такая родная после месяцев корейского, звучала музыкой. Я шла сквозь толпу и чувствовала, как с каждым шагом спадает напряжение последних недель. Концерт. Дуэт. Минхо. Его поцелуй на сцене. Его «я жду». Всё это осталось там, в Сеуле. А здесь — только я, моя семья и долгожданный отдых. Двери терминала D автоматически разъехались в стороны, и я вышла на улицу. Мороз тут же схватил за нос, заставил зажмуриться. А потом я увидела её. Красный Форд Фокус стоял у обочины, и правда — блестел на солнце, как новенький. Рядом с ним, приплясывая от холода, стояла мама. Крашеная блондинка, белый пуховик, ярко-красный берет, угги на платформе. Она заметила меня и замахала руками так, будто я была по меньшей мере президентом. — Женечка! Доченька! Я бросила чемодан и побежала к ней. Мы обнялись прямо посреди заснеженного тротуара, и я уткнулась лицом в её плечо, пахнущее знакомыми духами и мандаринами. — Привет, мам, — прошептала я. — Приехала, — она гладила меня по голове, и я чувствовала, как дрожат её руки. — Худая. Кожа бледная. Опять куришь свою эту... — Мам... — Молчу, — она отстранилась и оглядела меня. — Всё, домой. Там отец с ума сходит, близнецы твои чуть окна не разбили — баннер на балконе вешали. «С возвращением, Женя». С ошибкой. Кирилл писал. Я рассмеялась и подхватила чемодан. Мама села за руль, я устроилась на пассажирском сиденье, и старенький Форд, чихнув, тронулся с места. — Как Уголёк? — спросила я. — Разожрался до размеров подушки, — мама вздохнула. — Ждёт тебя. Все ждут. Я откинулась на сиденье и смотрела, как за окнами проплывает заснеженный Новосибирск. Серые панельки, сугробы в человеческий рост, дым из труб, люди в пуховиках. Родина. Телефон пиликнул. Я глянула на экран. «Как долетела?» Ли Минхо. Я улыбнулась, но отвечать не стала. Успею. Сейчас — дом. Сейчас — семья. — Это кто? — мама тут же заметила мою улыбку. — Тот самый хореограф? — Мам! — Поняла, молчу, — она хмыкнула и прибавила громкость радио. Оттуда заиграла «Зима в сердце» группы «Гости из будущего». Мама начала подпевать. Я закрыла глаза. Двадцать часов перелёта. Но всё это того стоило. Я дома. *** Дома всё как всегда. Я переступила порог квартиры и тут же окунулась в знакомый хаос. В коридоре громоздилась обувь — кроссовки близнецов, мамины сапоги на каблуках, отцовские растоптанные тапки. На вешалке не хватало крючков, поэтому куртки висели в два слоя. Из кухни доносился шум — что-то шипело на плите, кто-то спорил, звенела посуда. — ЖЕНЯ! Два вихря налетели одновременно. Миша и Кирилл. Семнадцать лет, метр восемьдесят, одинаковые лица, которые отличались только выражением: у Миши — спокойное, у Кирилла — вечно хитрое. — Ну вы и вымахали, — выдохнула я, когда они наконец-то меня отпустили. — Выше меня почти на голову. Как так? — Мы просто едим хорошо, — заявил Кирилл и тут же получил подзатыльник от мамы. — Не хами сестре. Она из-за границы приехала. — Подумаешь, из-за границы, — фыркнул Миша, но тут же обнял меня ещё раз. — Привет, Жень. Скучали. Из гостиной выглянула Настя. Моя младшая сестра. Четырнадцать лет, длинные русые волосы, огромные голубые глаза — копия мамы в юности. Она стояла в дверях и смотрела на меня с таким обожанием, что у меня сжалось сердце. — Женя! — она бросилась ко мне и повисла на шее. — Ты приехала! Ты настоящая! — Настоящая, — я погладила её по голове. — Привет, мелкая. — Я не мелкая! Я уже почти с тебя ростом! Из кухни вышел отец. Андрей Щербаков. Высокий, сутуловатый, в растянутом свитере и с вечной газетой в руках. Он остановился, глядя на меня, и его лицо дрогнуло. — Приехала, — сказал он просто. — Привет, пап. Он обнял меня — крепко, по-медвежьи, и я почувствовала, как он дрожит. Мой сильный, молчаливый папа. Единственный мужчина, который никогда меня не предавал. А потом я увидела её. Ёлка стояла в углу гостиной, доставая макушкой почти до потолка. Настоящая. Живая. Пушистая. От неё шёл густой, смолистый запах хвои, который пропитал всю квартиру. Запах, который я не чувствовала годами. Запах детства. Я подошла ближе, не в силах отвести взгляд. Игрушки на ветках были старые, советские ещё — стеклянные шары с потёртой росписью, пластмассовые шишки, серебряный дождик, который мама хранила в отдельной коробке и каждый год распутывала, ругаясь сквозь зубы. Гирлянда мигала разноцветными огоньками — кажется, та же самая, что была у нас ещё когда я ходила в школу. На верхушке сидела красная звезда, чуть покосившаяся набок. — Это Настя вешала, — сказала мама, заметив мой взгляд. — Говорит, так креативнее. — Так и есть, — я улыбнулась. Я стояла перед ёлкой и не могла надышаться. Хвоя. Мандарины. Свежая выпечка с кухни. Мамины духи. Этот запах был запахом моего детства. Запахом Нового года, когда мы всей семьёй собирались за столом, папа включал «Иронию судьбы», а я, маленькая, сидела под ёлкой и загадывала желания. — Жень, ты чего? — Миша тронул меня за плечо. — Плачешь? Я моргнула. На ресницах и правда висели слёзы. — Это от мороза, — сказала я, вытирая глаза. — Глаза слезятся. — Ага, от мороза, — хмыкнул Кирилл. — В квартире плюс двадцать пять. — Заткнись, — беззлобно бросила я и пихнула его локтем. Из-под ёлки высунулась чёрная морда с жёлтыми глазами. Уголёк. Он лежал на куске старого пледа, свернувшись в клубок, и смотрел на меня с выражением вселенского превосходства. — Уголёк, — я присела на корточки. — Иди сюда. Кот зевнул, демонстрируя розовую пасть, и лениво поднялся. Подошёл, обнюхал мою руку, потёрся о колени и заурчал так громко, что Настя рассмеялась. — Признал, — констатировала мама. — Он чужих не любит. А тебя помнит. — Я не чужая, — я почесала Уголька за ухом. — Я дома. — Так, хватит! — мама хлопнула в ладоши. — Все мыть руки и за стол! Женя с дороги, голодная! Миша, тащи соленья из кладовки! Кирилл, хлеб режь! Настя, убери свои фломастеры со стола! И закрутилось. Шум, гам, звон посуды, смех. Близнецы спорили, кто сядет рядом со мной. Настя таскала у меня из сумки корейские сладости. Отец сидел во главе стола, молча улыбался и смотрел на меня поверх очков. Мама металась между плитой и столом, подкладывая, подливая, расспрашивая. А я сидела и смотрела на них. На мою сумасшедшую, шумную, немного хаотичную семью. На ёлку с покосившейся звездой. На Уголька, который снова улёгся под ветками, свесив лапу на старый плед. На окна, за которыми кружился редкий снег. Я дома. Я правда дома. *** Ли Минхо Я пришёл к ним без предупреждения. Просто шёл мимо — так я себе говорил. Оказался в их районе случайно — так я убеждал себя, хотя их дом был в противоположной стороне от моего. Мне просто нужно было кое-что уточнить у Ёсоль насчёт расписания — так я соврал самому себе, хотя никакого расписания мне уточнять было не нужно. На самом деле я просто хотел узнать, где она. Прошло уже много времени после концерта, а Оуэн не появлялась в университете. Не отвечала на сообщения в общем чате. Не приходила на планёрки. Ректор Пак сказал, что она взяла отпуск по семейным обстоятельствам. Но куда она улетела? В свой Нью-Йорк? К маме? Почему ничего не сказала? Я стоял перед дверью «Несчастливой квартиры» и мялся, как дурак. В одной руке — пакет с мандаринами, которые я купил в магазине Феликса. В другой — телефон, который я сжимал так, будто он мог дать мне ответы на все вопросы. Ладно. Я просто спрошу. Просто узнаю. И уйду. Дверь открыла Ёсоль. Увидев меня, она замерла, и в её глазах промелькнуло что-то — удивление? Паника? Понимание? — Господин Ли? — она захлопала ресницами. — Вы... вы что здесь делаете? — Пришёл спросить, — я старался, чтобы голос звучал ровно. — Где Оуэн. Она не появляется. Ректор сказал — отпуск. Но я не знаю, куда она уехала. В Нью-Йорк? Ёсоль опустила глаза и начала теребить край рукава. — Она... улетела к семье. — В Нью-Йорк? Пауза. Слишком долгая. — Да, — сказала она наконец, но её голос дрогнул. — В Нью-Йорк. К маме. У неё там... дела. Я смотрел на неё и чувствовал: что-то не так. Она не смотрит мне в глаза. Она нервничает. Она врёт. Или недоговаривает. — Ёсоль, — я шагнул в прихожую, не дожидаясь приглашения. — Расскажи мне правду. Из гостиной выглянул Хёнджин. Увидев меня, он замер с открытым ртом. — Минхо-хён? Ты чего здесь? — Хёнджин, — я перевёл взгляд на него. — Ты знаешь, где Оуэн? Он бросил быстрый взгляд на Ёсоль. Она едва заметно покачала головой. Но я заметил. — Она улетела к семье, — повторил Хван. — В Нью-Йорк. Вроде бы. — Вроде бы? — я прищурился. — Вы оба что-то скрываете. В квартире повисла тишина. Ёсоль всё ещё теребила рукав. Хёнджин смотрел в пол. Я чувствовал себя идиотом. Я пришёл сюда за ответами, а получил только больше вопросов. — Ладно, — сказал я, ставя пакет с мандаринами на тумбу. — Это вам. С Рождеством. Я пойду. — Господин Ли... — начала Ёсоль, но я уже развернулся и вышел за дверь. На лестнице я прислонился к стене и закрыл глаза. Что со мной не так? Почему я бегаю за ней? Почему не могу перестать думать? В голове всплыло воспоминание. То, которое я гнал от себя последние недели, но которое теперь вернулось с новой силой. Два года назад. Другая американка. Высокая блондинка из Лос-Анджелеса. Она приехала на стажировку, говорила, что я талантлив, что меня ждёт карьера в Штатах. Я поверил. Я отдал ей все свои наработки — связки, идеи, целые номера. А она исчезла. Улетела, не попрощавшись. Потом я увидел свои движения в одном из шоу в Лас-Вегасе. Под чужим именем. Она украла их. Украла часть меня. Я тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Дженни тоже улетела, ничего не сказав, Оуэн — другая. Она не такая. Она не стала бы... Но она тоже американка. Она тоже скрытная. Она тоже говорит одно, а глаза выдают другое. Что, если я снова наступаю на те же грабли? Что, если я снова откроюсь, а она исчезнет? Уже исчезла. Улетела, ничего не объяснив. Я спустился по лестнице и вышел на улицу. Снег падал на плечи, забирался за воротник. Я смотрел на окна «Несчастливой квартиры» и думал о ней. О её красных волосах. О её дурацких шутках. О том, как она сидела на мне верхом и гладила по голове. *** Я сидел в пустой квартире и пялился в экран ноутбука. На улице темнело, но я даже не включил свет. Единственным источником освещения был монитор, на котором высвечивалось расписание рейсов. Сеул — Нью-Йорк за последние две недели. Я проверил каждую авиакомпанию. Каждую возможную дату. Каждый возможный маршрут — прямой, с пересадкой, хоть через Стамбул, хоть через Пекин. Ничего. Ближайший рейс в Нью-Йорк был только через три дня после того, как она улетела. Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. В голове не укладывалось. Она сказала, что летит к маме. В Нью-Йорк. Ёсоль подтвердила. Ректор Пак подтвердил. Но рейсов не было. Ни одного. В тот день из Сеула в Нью-Йорк не вылетело ни одного самолёта. — Тогда куда ты улетела, Оуэн? — прошептал я в пустоту. — И кто ты вообще такая? Я снова открыл ноутбук и начал искать. На этот раз — все международные рейсы из Сеула за тот день. Токио. Пекин. Шанхай. Лондон. Франкфурт. Москва. Москва. Я замер. Вспомнил её оговорки. Её странный акцент, который она прятала за американским. Фотографии с серыми панельками, которые она называла «старыми улицами Нью-Йорка». Её пирожки с капустой. Её бабушкины присказки. Я открыл расписание рейсов Сеул — Москва. Прямой, вечерний. В день её отлёта. И дальше — стыковочный рейс на Новосибирск. Новосибирск. Россия. Я закрыл ноутбук и долго сидел в темноте. В голове складывался пазл. Она не американка. Никогда ею не была. Она — русская. Из Новосибирска. А Нью-Йорк — просто легенда, которую она придумала, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Меня обманули. Снова. Вторая американка, которая оказалась не той, за кого себя выдавала. С той лишь разницей, что эта украла не мои наработки. Она украла моё сердце. И улетела в Сибирь, не сказав ни слова. Я встал, подошёл к окну. Один из трёх моих котов тёрся о ноги. — Что мне делать, Суни? — прошептал я. — Она мне врала. Но я всё равно хочу её видеть. Почему так? Кот мяукнул и лизнул меня в нос. Ответа у него не было. *** Подарки заняли полчемодана. Я везла их через полмира: две пересадки, три самолёта, двадцать часов в воздухе. И ни разу не пожалела. Маме — шёлковый платок ручной работы из Инсадона, расшитый золотыми нитями. Она ахнула, когда открыла коробку, и тут же накинула его на плечи, красуясь перед зеркалом. «Женечка, это же музейная вещь! Я в этом на работу пойду!» — и она действительно пошла, и все коллеги завидовали. Папе — швейцарский нож с тридцатью тремя функциями. Он вертел его в руках полвечера, открывая и закрывая каждое лезвие, а потом сказал своё обычное «ну, полезная вещь» — что на его языке означало «я в восторге, дочка, спасибо». Близнецам — кроссовки. Кириллу чёрные с красными шнурками, Мише серые с синими. Они тут же начали мериться, кто быстрее пробежит стометровку, и чуть не снесли ёлку в гостиной. Мама орала, папа смеялся, я сидела на диване с Угольком на коленях и чувствовала себя самой счастливой сестрой в мире. Насте — набор корейской косметики. Она визжала так, что Уголёк сбежал под диван. Потом она полночи сидела в ванной и тестировала маски для лица, а утром вышла с сияющей кожей и заявила, что теперь она «айдол». Я не стала ей говорить, что айдолы не только кожей сияют, но и пашут по шестнадцать часов в день. Пусть мечтает. Бабушке — тёплый плед из верблюжьей шерсти. Она завернулась в него и сказала: «Вот теперь мне не страшны никакие сибирские морозы. Внученька, ты моя золотая». И поцеловала меня в лоб. Как в детстве. Новый год праздновали шумно. Бабушка приготовила свой фирменный холодец, мама напекла пирожков, папа открыл шампанское. Близнецы запускали фейерверки во дворе, Настя рисовала открытки для всех, Уголёк носился по квартире как угорелый, пугаясь каждого хлопка. Я сидела за столом, смотрела на них и чувствовала, что вот оно — счастье. Простое, настоящее, родное. Телефон пиликнул. Я глянула на экран. Минхо. «С Новым годом». Всего два слова. Я улыбнулась. Он всё-таки написал. Даже когда злился, даже когда не понимал, даже когда я сама всё запутала — написал. Я набрала ответ: «С Новым годом, Ли. Через два дня возвращаюсь. Нам нужно поговорить». И впервые за долгое время мне стало легко. Потому что я знала: там, в далёком Сеуле, меня ждут. И я вернусь. Ким Ёсоль Рождество в нашей квартире пахло мандаринами, корицей и хвоей. Алёна с Чаном уехали к нему, Дженни была в России, и мы с Хёнджином остались вдвоём. Одни. Впервые за всё время. — Ты нервничаешь? — спросил он, зажигая свечи на столе. — Немного, — призналась я, поправляя салфетку. — Глупо, да? Мы не много времени времени вместе, а я всё равно как в первый раз. — Это не глупо, — он подошёл и обнял меня сзади. — Это мило. Ты милая. Я откинула голову ему на плечо и закрыла глаза. За окном падал снег — крупный, пушистый, как в дорамах. В комнате горела гирлянда, отбрасывая на стены тёплые жёлтые блики. На столе стоял ужин, который мы приготовили вместе — точнее, готовила я, а он резал лук и плакал. Как всегда. — Знаешь, — сказал он тихо, — я никогда не думал, что у меня будет такое Рождество. С тобой. В твоей квартире. С этим дурацким зайцем на стуле. — Он не дурацкий! — возмутилась я, но улыбка выдала меня. — Самый дурацкий, — Хёнджин поцеловал меня в макушку. — Но я его люблю. Как и всё, что связано с тобой. Я повернулась к нему лицом. Он смотрел на меня — серьёзно, без улыбки. В его тёмных глазах отражались огоньки гирлянды. — Я люблю тебя, Ким Ёсоль, — прошептал он. — И хочу провести с тобой каждое Рождество. Каждый Новый год. Каждый день. Он наклонился, и его губы коснулись моих. Нежно. Чувственно. По-настоящему. Его руки легли на мою талию, притягивая ближе, мои — обвили его шею. Мы целовались посреди комнаты, под светом гирлянд, пока за окном падал снег, а на столе остывал ужин. Это было идеально. Как в самой романтичной дораме. Только лучше. Потому что настоящее. *** Хван Алёна — Я сам. Чан мягко отодвинул меня от плиты в третий раз за вечер. Я стояла с ножом в руке и чувствовала себя немного бесполезной. — Чан, я только хотела порезать салат. Я умею резать салат. — Я знаю, — он улыбнулся, не оборачиваясь. — Ты всё умеешь. Но сегодня — мой черёд. Ты работаешь столько же, сколько я. Даже больше. А сегодня Рождество. И я хочу, чтобы ты просто отдыхала. — Но... — Алёна, — он повернулся, и его глаза за очками были тёплыми и строгими одновременно. — Сядь. Налей себе вина. И ничего не делай. Пожалуйста. Я вздохнула и села на диван. С бокалом красного вина. Глядя, как он колдует над плитой — высокий, в светлом свитере, с закатанными рукавами. Он не был поваром. Но старался. И от этого зрелища моё сердце наполнялось теплом. Ужин был прекрасен. Запечённая рыба, рис с овощами, какой-то десерт, который он, по его признанию, переделывал дважды. Я хвалила каждое блюдо, и он смущённо улыбался — мой серьёзный, собранный Чан, который впервые за долгое время позволил себе быть просто человеком, а не заместителем директора. После ужина он достал из-под ёлки коробочку. — Это тебе. — Чан, мы же договаривались — символические подарки. — Это символический. Очень. Я открыла. Внутри, на бархатной подушечке, лежал кулон. Тонкая золотая цепочка с маленькой буквой «А», усыпанной крошечными бриллиантами. Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. — Это не просто украшение, — сказал он тихо. — Это обещание. Что я всегда буду рядом. Что я хочу построить с тобой будущее. Что ты для меня — не просто коллега, не просто девушка, а... Он осёкся, будто боялся сказать лишнего. Я подняла глаза. — А кто? — прошептала я. — Вся моя жизнь, — ответил он. Я подалась к нему и поцеловала. Кулон холодил кожу, но внутри было горячо. Очень горячо. — Я люблю тебя, — сказала я. — Я люблю тебя, — ответил он. Мы сидели под ёлкой, обнявшись, и за окнами сиял ночной Сеул. Это было лучшее Рождество в моей жизни. *** От автора А где-то там, в пустой квартире на другом конце Сеула, сидел Ли Минхо. Один. С котом на коленях и телефоном в руке. Он не зажигал ёлку, не готовил ужин, не праздновал. Он просто сидел в темноте и смотрел на экран. «С Новым годом, Ли. Через два дня возвращаюсь. Нам нужно поговорить». Он перечитывал это сообщение снова и снова. Она возвращается. Через два дня. Она хочет поговорить. Он не знал, радоваться ему или злиться. Она обманула его. Исчезла. Улетела не в Нью-Йорк, а в какую-то заснеженную Сибирь. Заставила его переживать. Заставила скучать так, что это почти физически больно. Но она возвращается. И она хочет поговорить. Минхо погладил Суни по голове и впервые за долгое время улыбнулся. Не ухмыльнулся — улыбнулся. По-настоящему. — Два дня, — сказал он коту. — Я подожду. Суни мяукнул и свернулся клубком у него на коленях. За окном падал снег. Где-то там, за тысячи километров, празднует Новый год с семьёй. А он ведь даже не знает как его зовут… Два дня. Осталось всего два дня.