«Анатомия ненависти, или Скальпель в сердце»

Елена Сергеевна Веснина пребывала в отличном расположении духа. Три дня, отпущенные Алине на размышления, истекали завтра. Она сидела в преподавательской, пила кофе и предвкушала, как вечером получит сообщение от кареглазой красавицы с капитуляцией. — Веснина, — раздался голос от двери. — Зайди ко мне. Елена подняла голову. В дверях стояла Марья Ивановна — седая, величественная, с лицом, не выражающим ни единой эмоции. — Конечно, Марья Ивановна, — пропела Елена, вставая. — Сейчас иду. Она поправила светлые волосы, улыбнулась своему отражению в окне и направилась к завкафедрой. В голове крутились мысли: "Наверное, хочет похвалить за успехи. Или предложить ставку. Я же такая молодец". Реальность оказалась немного другой. Кабинет Марьи Ивановны встретил Елену запахом старых книг и валерьянки. Сама завкафедрой сидела за столом, водрузив на нос очки, и читала какие-то бумаги. — Присаживайся, — кивнула она на стул, не поднимая головы. Елена села, стараясь принять максимально выигрышную позу — нога на ногу, спина прямая, улыбка наготове. Минута проходила за минутой. Марья Ивановна читала. Елена ждала. Тишина становилась неловкой. — Марья Ивановна, вы хотели поговорить? — наконец не выдержала Елена. — Хотела, — старушка подняла голову, сняла очки. — Расскажи-ка мне, Веснина, как тебе работается на кафедре? — Отлично! — оживилась Елена. — Студенты меня любят, коллеги приняли хорошо, планы на будущее... — Планы, значит, — перебила Марья Ивановна. — А какие именно планы? Насчёт карьеры? Или, может, насчёт личной жизни? Елена на секунду опешила, но быстро взяла себя в руки: — Не совсем понимаю вопрос... — Понимаешь, — отрезала старушка. — Ты думаешь, я слепая? Думаешь, не вижу, как ты на Голыч смотришь? Как вокруг Змеевой ходишь? — Я... — Елена побледнела. — Молчи, — Марья Ивановна подняла руку. — Дай старшим слово сказать. Я в этой профессии пятьдесят лет, Веснина. Полвека. Я через такие разборки прошла, что тебе и не снилось. И знаешь, что я поняла за это время? Елена молчала, прикусив губу. — Хорошие люди — они редкие, — продолжила старушка. — Змеева — хороший преподаватель. Голыч — талантливая студентка. Они нашли друг друга. Имеют право. А ты, — она ткнула пальцем в Елену, — ты решила, что тебе можно лезть и портить людям жизнь? — Я ничего не порчу! — выпалила Елена. — Я просто... — Шантажируешь, — перебила Марья Ивановна. — Фотками. Ультиматумами. Думаешь, я не знаю? Елена побелела так, что стала одного цвета со своими волосами: — Откуда вы... — Змеева пришла и рассказала, — пожала плечами старушка. — Всё рассказала. Про фотографии, про облако, про твои условия. И знаешь, что я тебе скажу, Веснина? Она встала из-за стола. В полный рост Марья Ивановна оказалась невысокой, сухонькой старушкой, но от неё исходила такая мощная энергия, что Елена непроизвольно вжалась в стул. — Ты либо сегодня же удаляешь всё, что накопала, и забываешь дорогу к Змеевой и Голыч, — чеканя каждое слово, произнесла завкафедрой. — Либо завтра утром твоя трудовая книжка лежит у меня на столе с записью "по собственному желанию". И поверь, я сделаю так, что в этом городе тебя больше ни в один вуз не возьмут. Ни в одну клинику. Ни в одну богадельню. — Вы не можете! — вскинулась Елена. — У меня связи! — Связи? — усмехнулась Марья Ивановна. — Деточка, я тут полвека. Я этих связей знаешь сколько наработала? Мне любой ректор в губернии позвонит, если я попрошу. А я попрошу. Елена смотрела на неё с ужасом. Эта старуха не шутила. Она действительно могла. — Но... но у меня фото в облаке... — попыталась возразить Елена. — Если со мной что-то случится... — А кто с тобой будет что-то делать? — удивилась Марья Ивановна. — Ты сама удалишь. Добровольно. Или не удалишь — и тогда твоя карьера закончится. Выбор простой. Она вернулась за стол, открыла ящик, достала папку: — И ещё. Пока ты тут сидела, я навела о тебе справки. Интересные вещи узнала, знаешь ли. — Что? — Елена напряглась. — Например, что в прошлом институте у тебя были проблемы с коллегами, — Марья Ивановна перелистнула бумаги. — Что две студентки писали на тебя жалобы за "навязчивое поведение". Что ты уволилась оттуда как раз после того, как одна из них пригрозила судом. Совпадение? Елена молчала, вцепившись в подлокотники. — Или вот ещё, — продолжила старушка. — Твой диплом. Очень... интересная тема. Я связалась с твоим научным руководителем. Он много чего рассказал. Хочешь, при нём разберём? — Не надо, — выдавила Елена. Голос её сел. — Тогда слушай сюда, — Марья Ивановна подалалась вперёд, и её глаза за стеклами очков сверкнули сталью. — Через час ты удаляешь все фотографии. Все копии. Из облака, с телефона, с компьютера. Всё. Поняла? — Поняла. — И ещё. Ты не приближаешься к Голыч ближе чем на десять метров. Не смотришь на неё. Не говоришь с ней. И Змееву не трогаешь. Они тебя не интересуют. Вообще. — Поняла. — А если я узнаю, что ты снова начала свои игры, — Марья Ивановна улыбнулась. Нехорошо так улыбнулась. — Я сделаю твою жизнь в медицине невозможной. Ты будешь работать регистратором в поликлинике на окраине, если повезёт. А если не повезёт — пойдёшь продавщицей в магазин. Выбор за тобой. Елена сидела белая как мел, и только кивала. — Свободна, — махнула рукой Марья Ивановна. — И помни: я за тобой слежу. Через час Вероника получила сообщение от Елены: «Фото удалены. Извините. Этого больше не повторится». Она показала Алине. Та прочитала, перечитала, потом посмотрела на Веронику круглыми глазами: — Она что, правда сдалась? — Похоже на то. — Эта бабуля... — Алина покачала головой. — Ника, я теперь её боготворю. Серьёзно. Я ей памятник при жизни поставлю. Из мрамора. С золотой табличкой. — "Нашей спасительнице", — рассмеялась Вероника. — Именно! Вечером они купили огромный букет цветов и коробку дорогих конфет и отправились к Марье Ивановне домой. Старушка открыла дверь, увидела их, нахмурилась: — Это ещё что? — Спасибо, — выдохнула Вероника. — Вы нас спасли. Честно. Мы не знаем, как благодарить. — Благодарить будете хорошей учёбой и работой, — буркнула Марья Ивановна, но цветы взяла, даже понюхала. — Заходите, раз пришли. Чай будете? Они просидели на кухне у завкафедрой два часа. Старушка рассказывала про свою молодость, про то, как начинала работать ещё в советское время, как тяжело приходилось женщинам в медицине. Про войну, про голод, про потери. — Я много чего в жизни видела, — говорила она, помешивая чай. — Хорошего и плохого. Но одно поняла: счастье — оно редкое. Его надо беречь. Вы друг друга нашли — и берегите. А всякие... — она махнула рукой в сторону, где предположительно находилась Елена, — ...они сами рассосутся. Алина смотрела на неё и чувствовала что-то очень тёплое. У неё никогда не было бабушки. Никто не поил её чаем, не рассказывал историй, не гладил по голове. А тут вдруг появилась эта строгая, но мудрая женщина, которая приняла их, не осудила, защитила. — Марья Ивановна, — вдруг сказала она. — А можно я буду к вам иногда заходить? Просто так? Ну, если не заняты? Старушка подняла бровь, потом улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему тепло: — Заходи, Голыч. Только без кепки. И с выученной анатомией. — Договорились! — Алина просияла. Вероника смотрела на них и чувствовала, как сердце наполняется чем-то огромным. У неё теперь была не только любимая женщина, не только коты, но и... семья? Почти. Елена Сергеевна проработала в университете ещё две недели. А потом написала заявление "по собственному желанию". Официальная версия — семейные обстоятельства, переезд в другой город. Неофициальная — все знали, что после "беседы" с Марьей Ивановной она ходила сама не своя и при встрече с Алиной переходила на другую сторону улицы. — Сбежала, — констатировала Алина, когда узнала новость. — Испарилась, — согласилась Вероника. — Как будто её гистологией накрыло, — хмыкнула Алина. — Алина! — Вероника шлёпнула её по плечу, но смеялась. В тот вечер они открыли бутылку вина (Алине позволили полбокала, "для тонуса"), накормили котов чем-то особенно вкусным и устроили танцы посреди гостиной. Ной наблюдал за ними с дивана с выражением "ну что за люди, опять бесятся". Лис носился вокруг, пытаясь поймать их ноги. — Мы справились, — сказала Вероника, когда они упали на диван, запыхавшись. — Мы справились, — эхом отозвалась Алина, целуя её в висок. — И теперь всё будет хорошо. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — твёрдо сказала Алина. — Потому что у нас есть мы. И эта сумасшедшая бабка-завкафедрой, которая теперь будет нас опекать. И коты. И целая жизнь впереди. Вероника улыбнулась, прижимаясь к ней: — Я тебя люблю, Алина. — А я тебя, Вероника. И знаешь что? — Что? — Давай завтра сходим куда-нибудь? В кино, в кафе... Не прячась. Просто пойдём и всё. Вероника замерла: — А если увидят? — А если увидят — значит, увидят, — пожала плечами Алина. — Марья Ивановна сказала: счастье надо беречь. А как его беречь, если мы всё время прячемся? Вероника молчала долго. Потом кивнула: — Давай попробуем.