«Анатомия ненависти, или Скальпель в сердце»

Три дня, отпущенные Еленой на размышления, превратились в бесконечность. Алина металась между вариантами: найти компромат, подкараулить Елену и "поговорить по душам" (читай: придушить), уговорить Веронику уехать из города. Но Вероника молчала, о чём-то напряжённо думая. На третью ночь, когда Алина в сотый раз предлагала очередной безумный план, Вероника вдруг перебила её: — Я пойду к завкафедрой. Алина замерла с открытым ртом: — Что? — Я пойду к Марье Ивановне, — повторила Вероника. Сама мысль об этом, судя по лицу, приводила её в ужас, но голос звучал твёрдо. — И расскажу всё сама. — Ты с ума сошла! — Алина вскочила с кровати, едва не скинув Ноя, который возмущённо фыркнул. — Это же... это конец! Тебя уволят! — Может быть, — Вероника оставалась на месте, только побелела ещё сильнее. — А может, и нет. — В смысле "может быть"? — Алина заметалась по комнате. — Ника, это советские пережитки! Там сидят люди, которым за шестьдесят! Для них мы... мы... — Извращенки? — горько усмехнулась Вероника. — Знаю. Но если я приду первая, если расскажу всё честно, без шантажа, без грязи... может, они увидят во мне не "извращенку", а человека. Который любит. Который хорошо работает. Который не делал ничего плохого, кроме того, что полюбил женщину. Алина остановилась, посмотрела на неё. Вероника сидела на кровати, обхватив себя руками, и выглядела такой хрупкой, такой уязвимой, что сердце разрывалось. — Ника, — тихо сказала Алина, подходя и садясь рядом. — Ты правда готова на это? Ради... ради нас? — Я готова на всё, — Вероника подняла на неё глаза. — Ты сама мне это сказала три дня назад. Теперь моя очередь. — Но если тебя уволят... — Значит, уволят, — Вероника пожала плечами, хотя было видно, как дрожат руки. — Найду другую работу. Частные клиники, репетиторство... что-нибудь придумаю. Главное, чтобы ты была рядом. Алина смотрела на неё и чувствовала, как в груди разрастается что-то огромное, тёплое, болезненное. Эта женщина, которая так боялась потерять работу, так дорожила своей репутацией — готова была всё бросить. Ради неё. Ради Алины Голыч, детдомовской дерзкой девчонки в кепке. — Я люблю тебя, — прошептала Алина, прижимаясь к ней. — Если что — я с тобой. Мы пойдём вместе. — Нет, — Вероника покачала головой. — Я пойду одна. Тебе ещё учиться здесь. Если меня уволят — ты останешься. Закончишь университет. Станешь хирургом. — Я без тебя не хочу. — Алина, — Вероника взяла её лицо в ладони. — Послушай меня. Если я потеряю работу, но ты будешь рядом — я выживу. Если я потеряю тебя — я не выживу. Понял? Алина шмыгнула носом, чувствуя, как слёзы подступают: — Понял. — Вот и хорошо, — Вероника поцеловала её в лоб. — Завтра я иду к Марье Ивановне. А сегодня... сегодня просто побудь со мной. Они лежали, обнявшись, всю ночь. Не спали. Просто чувствовали друг друга. Лис и Ной, словно понимая важность момента, устроились рядом — чёрный комочек у Алининого бока, рыжий — у Вероники на груди. Утро наступило слишком быстро. Вероника оделась тщательнее обычного — строгий тёмно-синий костюм, волосы убраны в идеальный пучок, минимум макияжа. Она собиралась на битву. Алина проводила её до двери: — Позвони сразу, как выйдешь. Хорошо? — Хорошо, — Вероника улыбнулась дрожащими губами. — Всё будет хорошо. — Обязательно, — Алина поцеловала её на прощание. — Я верю в тебя. Дверь закрылась. Алина прислонилась к ней лбом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ной подошёл, ткнулся носом в ногу: — Мяу. — Знаю, мелкий, — Алина подхватила его на руки. — Будем ждать. Марья Ивановна, заведующая кафедрой топографической анатомии, была женщиной старой закалки. Семьдесят лет, седые волосы, собранные в пучок, очки в роговой оправе и взгляд, который, казалось, видел всех насквозь. Она помнила ещё советские времена, пережила перестройку, вырастила не одно поколение врачей. Когда Вероника вошла в её кабинет, Марья Ивановна подняла голову от бумаг: — Змеева? Что-то случилось? — Можно поговорить? — голос Вероники дрогнул, но она взяла себя в руки. — Это важно. — Присаживайся, — Марья Ивановна указала на стул. — Чай будешь? — Нет, спасибо. Вероника села, положила руки на колени, чтобы не было видно, как они трясутся. Секунды тянулись бесконечно. — Я слушаю, — сказала Марья Ивановна, снимая очки. — Я... — Вероника сглотнула. — Я пришла признаться. В том, что может стоить мне работы. Марья Ивановна молчала, только бровь приподнялась. — У меня отношения, — выдохнула Вероника. — Со студенткой. Тишина в кабинете стала абсолютной. Слышно было только, как тикают старые часы на стене. — С какой? — спросила Марья Ивановна ровным голосом. — С Голыч Алиной. Со второго курса. Пауза. Длинная, мучительная. — И давно? — голос завкафедрой не выражал эмоций. — Несколько месяцев, — Вероника решила, что врать бессмысленно. — Мы любим друг друга. Я понимаю, что это нарушение всех правил, этики, всего. Я готова понести наказание. Но я не хочу, чтобы это отразилось на Алине. Она талантливая студентка, будущий прекрасный хирург. Если кто-то и должен пострадать — пусть это буду я. Марья Ивановна молчала долго. Потом встала, подошла к окну, посмотрела на университетский двор. — Ты знаешь, Змеева, сколько мне лет? — вдруг спросила она. — Э... семьдесят? — растерялась Вероника. — Семьдесят три, — поправила Марья Ивановна. — И за свою жизнь я видела многое. Войну, голод, перестройку, девяностые. Я видела, как людей увольняли за длинные юбки и за короткие стрижки. Как ломали судьбы за "неправильную" национальность и "неправильную" любовь. Она повернулась: — Думаешь, я не знала? Думаешь, я слепая? Вероника замерла: — Вы... знали? — Знала, — кивнула Марья Ивановна. — С первого месяца. Как ты на неё смотришь. Как она на тебя. Эту химию не спрячешь. — И вы молчали? — А что мне нужно было делать? — Марья Ивановна вернулась за стол. — Бежать в деканат с доносом? Ломать жизнь двум хорошим людям? Ты отличный преподаватель, Змеева. Лучший на кафедре. Студенты тебя уважают, материал знаешь, методики новые внедряешь. А Голыч... я за её успехами слежу. Детдомовская девчонка, пробивается сама, характер — ого-го, но талант — божий. Такие люди стране нужны. Вероника смотрела на неё, не веря своим ушам: — То есть... вы не будете...? — Увольнять? — усмехнулась Марья Ивановна. — За что? За то, что ты любишь? За то, что не делаешь ничего плохого на работе? Ты оценки ей завышаешь? — Нет! — горячо воскликнула Вероника. — Она всё заслужила честно! — Верю, — кивнула старушка. — Я же вижу, как она отвечает. Значит, и проблем нет. — Но... но это же нарушение этики... — Змеева, — перебила Марья Ивановна, — этика — это когда ты не используешь служебное положение. Ты используешь? — Нет! — Она получает незаслуженные привилегии? — Нет! — Тогда какая разница, с кем ты спишь? — Марья Ивановна хмыкнула. — Я, знаешь ли, в своей молодости тоже... но тогда было другое время. Сейчас, слава богу, другие времена. Не идеальные, но другие. Вероника сидела, чувствуя, как слёзы подступают. Она готовилась к худшему — к крику, увольнению, позору. А получила... понимание. — Марья Ивановна... я не знаю, как благодарить... — Не благодари, — отмахнулась та. — Лучше скажи, зачем пришла сегодня? Могла бы дальше прятаться. — Меня шантажируют, — выдохнула Вероника. — Елена Сергеевна, новая преподавательница гистологии. У неё фотографии. Она требует, чтобы Алина ушла к ней, иначе сольёт фото в деканат. Глаза Марьи Ивановны сузились: — Веснина? — Да. — Ах вот оно что, — старушка задумалась. — А я всё думала, чего она ко мне подлизывается, на чай напрашивается... Хитрая лиса. — Я не знаю, что делать, — призналась Вероника. — Если фото попадут в деканат... — Не попадут, — отрезала Марья Ивановна. — Но как? — А вот это уже моя забота, — старушка хитро прищурилась. — Ты иди, Змеева. Работай. И скажи своей Голыч, чтобы не дурила. Мы эту Веснину... того. По-старому, по-советски. Вероника смотрела на неё с удивлением и надеждой: — Вы правда поможете? — Я за свою кафедру, — твёрдо сказала Марья Ивановна, — глотку перегрызу любому. А эта выскочка с гистологии... мы ей быстро укажем её место. Иди. Вероника встала, чувствуя, как ноги подкашиваются от облегчения. У двери обернулась: — Спасибо вам. Честно. Спасибо. — Иди уже, — махнула рукой Марья Ивановна, но в глазах её мелькнуло что-то тёплое. — И передай своей... как её... Голыч. Чтобы на зачёт пришла подготовленная. Я спрашивать буду строго. Вероника улыбнулась сквозь слёзы и вышла. Она позвонила Алине, едва выйдя из корпуса. — Алло? — голос Алины был напряжённым до предела. — Ника? Ты как? — Всё хорошо, — выдохнула Вероника. — Всё просто... невероятно хорошо. — Что? Что случилось? Она тебя уволила? Ты плачешь? — Я от счастья плачу, дурачок, — рассмеялась Вероника. — Марья Ивановна всё знала. С самого начала. И она... она нас прикрыла. Она сказала, что поможет с Еленой. В трубке повисло молчание. — Что? — переспросила Алина. — Эта бабуля в очках? Которая пахнет нафталином? — Она самая, — подтвердила Вероника. — И она оказалась мудрее всех нас. — Ни фига себе... — выдохнула Алина. — То есть... нам ничего не грозит? — Не знаю, — честно сказала Вероника. — Но у нас появился союзник. Очень влиятельный союзник. — Я сейчас приеду, — решительно заявила Алина. — Мы это отметим. — Только после пар, — улыбнулась Вероника. — У тебя же завтра зачёт. И Марья Ивановна обещала спросить тебя по полной. — Да плевать на зачёт! — завопила Алина. — Ника, ты гений! Ты самая смелая женщина на свете! — Это ты у нас смелая, — тихо сказала Вероника. — Я просто пошла и поговорила. А ты готова была жизнь за нас отдать. — Ну... это одно и то же, — смутилась Алина. — Ладно, жди. Я скоро. Вечером они сидели на кухне, пили чай (уже не в первый раз за эту историю, но впервые — с таким лёгким сердцем). Лис гонял по полу бантик, Ной, как обычно, восседал на холодильнике и наблюдал. — Знаешь, — сказала Алина, глядя на Веронику, — я думала, мы пропали. А тут такая бабуля... я теперь буду ей при жизни памятник ставить. — Она просто хороший человек, — улыбнулась Вероника. — И мудрый. — Теперь осталось разобраться с Еленой, — напомнила Алина. — Марья Ивановна сказала, что займётся этим, — ответила Вероника. — Я ей верю. — А если не справится? — Тогда мы справимся, — твёрдо сказала Вероника. — Вместе. Они чокнулись чашками. Ной спрыгнул с холодильника и улёгся у них в ногах. Лис, устав от беготни, забрался к Веронике на колени. В этой маленькой квартирке было тепло и уютно. И даже страх перед Еленой казался уже не таким огромным. Ведь у них была любовь. А любовь, как известно, побеждает всё.