Пятьдесят на пятьдесят

Нестерпимая головная боль мешала не только спать, но и работать, а это было основным занятием Даниэлы. Кипели мысли в разуме, балансирующем на грани апатии и мании, и то ли они вызывали эту боль, то ли физически плохеть стало Данковской, пребывающей в состоянии перманентного стресса со славных студенческих лет. Продолжать биться в закрытую дверь — такое привычное уже дело, жаль, что благого мало. «Танатику» всё равно ждёт очевидная участь, а вместе с ней и Даниэла Данковская скончается. Смерть — вечная соперница учёной — ходит за ней по пятам, преследует тенью, Исполнителями в масках, наверное, и Бурах тоже её олицетворение. Однако Данковская не боялась. Сжимала маленькие руки в твёрдые кулаки, терпела тошноту от степных трав, не жалела глаз, работая днём и ночью, но не боялась. Даниэла одним своим потоком рациональности бросала вызов основе мироздания, не мечтала, а уверенно шла к идее бессмертия. Так почему же удивилась, попав в чумной город, где смерть, так долго ею разыскиваемая, оказалась прямо перед острым носом? «Всё лезешь, куда не следует» — ох, как высказала бы сейчас Данковская этой Артемиде за те слова! Да язык только змеиный не поворачивается, лишь шипит иногда в предостережении. Но медведице-то нипочём. В темноволосую голову Даниэлы топором ударила снова боль. Она зажмурилась внезапно для самой себя, попыталась собраться с силами, только вот на этот раз не успокоилось море ощущений. Волны бились о стены черепа, разрывая изнутри. Данковская издала короткий, жалобный стон, похожий на мышиный писк. Змеи есть мышей должны, а не уподобляться им, так что Даниэла резво скоординировалась, обуздав эмоции. Шальная мысль проскочила: «Не заразилась ли, часом?» Помутнённое от болезни сознание не позволит адекватно оценить симптомы, заниматься самолечением вредно, травматично и потенциально опасно для жизни. Как же быть, когда ты — единственная врач на весь оставленный наукой Город-на-Горхоне? Выбор не широк: либо блаженный (бесноватый, хотелось бы сказать Данковской) Самозванец со взглядом невинного волка, либо Гаруспик, которую даже знахаркой язык не повернулся бы назвать. Благородная столичная нога Даниэлы не желала переступать порог временного дома ни того, ни другой. Да и так ли нуждалась Данковская в консультации? Очередной приступ головной боли в совокупности с тошнотой и слабостью сказали всё сами за себя. Нервный вздох, и Даниэла тяжело поднялась со стула. Опять придётся столкнуться с неприятными пейзажами степи, хотя иногда что-то необыкновенное, чего в этом Городе было в достатке, привлекало внимание молодой женщины. Впрочем, сейчас не до того. Бурах не будет рада визиту, Даниэле не нужны доказательства хотя бы для этой теории. И всё же познания Артемиды в медицине (если так можно было выразиться) вызывали у Данковской сомнений меньше, чем то, как «врачевал» Самозванец. — Чего тебе, ойнон? — недовольно спросила Артемида, когда Даниэла постучала в дверь несколько раз. Кулак её в чёрной перчатке стал чуть больше, но всё ещё оставался маленьким. Артемида на фоне Данковской становилась медведицей ощутимо сильнее. Но в берлогу не пустила, только слушала в своём укромном уголке, не готовая пригревать змею на шее. — Совет твой нужен, — выдавила Даниэла. И всё же колебалось в душе неслыханное доселе чувство: в миг слабости, не отчаяния, но тревоги за своё здоровье Данковская в самом деле обратиться решила именно к Артемиде? Что же это такое, как обозвать? Бурах за дверью, как за каменной непреодолимой стеной, усмехнулась. Приползла, вернулась, воспоминания какие, что ли, нахлынули? — Карантин, чай, объявили, не могу открыть, — злобно посмеивалась Артемида, всё же прислонив ухо и выслушивая шорохи за пределами берлоги. Данковская метафорично проглотила и это высказывание. И не такое в свой адрес слышала за долгие молодецкие годы. Однако нотки вечно бурлящего чувства собственного превосходства неприятно кольнули бегающие мысли. Нарастало напряжение и недовольство. — Я как раз хотела справиться о своём здоровье. Откажешь несчастной заболевающей? Артемида распахнула дверь, почти оттолкнув тем самым прижатую Данковскую. Дамские сапожки, чёрное пальто с пояском, губы, испачканные (именно что не накрашенные) красным цветом, как будто кровь она заразную пила, как только носит эту мерзкую краску — удивлялась Артемида. Прядь каре чёрного цвета была убрана за ухо. Видимо, сорвалась прямо с рабочего места и прибежала, цокая невысокими каблучками. Наверное, Бурах чувствовала, что ей даже льстит. — Обе песчанкой заболеем, если что, — Данковская неприятно засмеялась, проскользнув в «дом» к Артемиде. Вот только не так всё было просто, и Артемида в своём глазу бревно замечать не хотела — осуждая Данковскую, она цеплялась мысленно за неё. Желчью исходя, плюясь и морщась, Бурах патологически привязывалась к объекту насмешек, к воспоминаниям о ней. Да… Даниэла язва, пусть и не песчаная, но от неё тоже лечиться надо, Бурах это ещё при первой встрече поняла, да только привлекала чем-то эта гадюка столичная, аж кишки выкручивало. В каком-то смысле Артемида сейчас приняла тьму, свою ли, вот в чём вопрос. Ни лучика света от той, кто именует себя Бакалавром — обезличенным мужским знаменем — одна холодная рациональность и временами бестактность. Говорят, у рыжих нет души, а у Даниэлы, пусть и не рыжей вовсе, к тому же и сердца не было. Наверное, под рёбрами бабочка обескрыленная билась вместо него. — Ты лучше меня знаешь симптомы, так чего явилась? — Бурах не говорила, а скрипела зубами по-медвежьи, угрожающе, но Даниэла не боялась её уже давно, знала о своём превосходстве (надуманном) или, вернее сказать, о тайном рычаге воздействия: Артемида сама не замечала, как глаза её особенно блестели при виде Данковской. Кажется, женщины презирали так сильно, что уже не представляли свои жизни одна без другой. — Неужто слышу я похвалу от тебя? — наигранно удивилась Даниэла, но дальше в своеобразный дом не проходила из приличия, упрямо ожидала, что её пригласят в подобие спальни. «И имя у неё дурное какое-то, скрипучее, того гляди развалится на две части, лучше бы просто Элла назвали, но так по́шло стало б», — подумала Бурах, и, зашевелив губами, ответила: — В теории ты всегда была сильна, только вот в Городе у нас практика, Бакалавр. Горделивая Даниэла, полная сарказма и уверенности в себе, не растерялась. — Per aspera ad astra, Гаруспик, или ты совсем обленилась? — То-то ты сил полна. Тонкие губы Даниэлы исказила усмешка, смещая фокус внимания на себя с тёмных от недосыпа кругов под глазами. Они частью её облика уже стали, наверное. Данковская думала, что так выглядит старше и мудрее. Знала б Артемида, что Даниэла сама не рада столько времени уделять внешности, а что остаётся, если нужно «сохранять лицо» перед другими представителями науки, выходить в свет и поддерживать контакты? Артемида была толще, выше, грубее, сильнее физически. Даниэла — тонкая, длинная тоже, но недостаточно высокая, чтобы доставать глазами до чужих, с плоской грудью и худыми запястьями. Почти прижавшись к стене, она стояла в несвойственно покорном ожидании. Артемида того гляди впечатала бы её одним кулаком в эту самую стену, необходимости не было, однако ж. — Не вовремя ты, я не ждала никого. Занята. Краткие предложения, рубленые топором, означали, что Бурах не только не была настроена на беседу, но и действительно занималась чем-то более важным, чем пустым переговариванием. И только в тот момент Данковская кинула беглый взгляд на большую женщину перед собой: в белой майке, натянутой на взрослое голое тело, и коричнево-зелёных мужицких штанах от робы она вряд ли сошла бы за ту, кем биологически являлась. Если бы не одно но. Груди у неё были большими, и волосы на предплечьях были тонкими и блёклыми, как степная трава, лезвие никогда не проходилось по огрубевшей коже её. У Даниэлы же, видимо, что-то с гормонами, или природа шутила над ней — волосы смоляные, густые, такие да только б на голове, а они, заразы, по всему мраморному телу растут, что брить приходится чаще, чем хотелось бы. И даже в этом ложь Данковской сквозила, её желание стать иконостасом, а уж для кого — вопрос второстепенный. Даниэлу брезгливо воротило от Артемиды, к ней же и тянуло. Она была настоящая, топорная, как мать-природа, но земная, свободная от рамок. А Артемиду потому от Даниэлы в судорожный смех бросало: она за каждым её чопорным движением видела фальшь, наигранность, но пантомиму в театре разыгрывали маски, а не она, так для кого ж спектакль? Для самой себя, чтобы не заглядывать внутрь своей змеиной душонки? — Надеюсь, созданием знаменитых тинктур? — Имя не подходит тебе, — невпопад ответила Артемида, так и оставив Даниэлу на входе в берлогу, отвернулась и подошла к тазу с тряпьём. — Варвара ты. И нос суёшь, и варвар. — Я по делу пришла вообще-то, а не огрызаться тут с тобой. И кто ещё из нас «варвар». Бурах чуть слышно хмыкнула, погрузив руки в ледяную воду и начав отстирывать вещи. Волосы давно, видать, не стригла, отросли уже до лопаток, как солома, сухие, нависали теперь, обзор загораживали. У Данковской шальная, почти крамольная мысль проскочила: «Подойти бы, да помочь, убрать пряди ей за ухо». Но знала, что нельзя, не то положение у них двоих, чтобы вести себя как обычные подружки. В сущности, а были ли у Данковской друзья когда-нибудь? Даже Артемида когда-то имела целых трое. Нет, не друзья, коллеги самое большее, знакомые хорошие. Кем стала Бурах — вопрос занимательный. Всяк змея рождена таковой и осознаёт свою природу, так и Данковская — ей судьба начертила путь вызывать раздражение в людях и злобу разжигать? Пусть будет так! Она услужливо примет подарок, мастерски делая то, что нужно и хочет. Даниэла знала свои сильные и слабые стороны, и сила её как раз таки в том, чтобы сиять, не думая о других, либо думая о них не в той парадигме, какой было бы нужно. — Раз уж тебе эти тряпки важнее здоровья другого человека, так хоть расскажешь, может, что случилось? — Кровь отстирать надо, пока не высохла, — бросила Артемида, даже не взглянув на Данковскую. Это прозвучало, как предзнаменование, нечто стервятническое, искажённое, но такое соответствующее женщине, подобной Артемиде. Даниэла думать даже не хотела о происхождении чьего-то кровотечения. Даниэла крови не боялась, видела её и венозную, и артериальную, и из внутренних органов, а толку от этого, если она всегда как-то неосознанно брезговала? Потому что своя кровь — особенно своя — напоминала о человечности, о том, что не Богиня она, возвышающаяся над миром и смертью, а обычная женщина в жестоких руках судьбы. Не в силах противостоять неестественному в этой ситуации любопытству Данковская подошла к Артемиде, наблюдая за стиркой. Крепкая спина женщины скривилась дугой над тазом, руки накаченные отжимали бельё легко и на зависть быстро. А зависти у Даниэлы вопреки своему желанию было даже много. Разве эта бесталанная (очень умелая) Артемида вообще способна понять, что значит методично обучаться медицинским наукам (она так же, как и Данковская, училась какое-то время в другом городе), а не получать всё от отца на блюдечке с голубой каёмочкой (Даниэла сама пользовалась родительскими благами, но изросла их и слегка позабыла корни)? Трудно ведь признать и Данковской, и Бурах, что они очень похожи на самом деле, стоило только копнуть чуть глубже в их психологию. Словно чувствуя на себе пронзительный неотрывный взгляд, Артемида тяжело вздохнула от физической активности и выпрямилась. С пальцев её капала холодная вода, руки почти немели от этого. Но Бурах даже не пыталась облегчить своё состояние: не дула горячим воздухом на ладони, не прикладывала руки к шее, чтобы согреть. Терпела это жизненное лишение. Как управляющий, который следил за исполнением собственного приказа, Даниэла спросила: — Неужто закончила? Демонстративно медленно Артемида вытирала руки и молчала. — Садись. Бурах кивнула на хлипкий деревянный стул, который того гляди развалился бы. Даниэла недовольно посмотрела в указанную сторону и осталась неподвижна. — Сядь, сказала тебе. Осмотрю. Но, судя по тому, что ты спокойно ждала меня, не так уж ты и болеешь. Данковская губы поджала от смешанных эмоций и, проверив стул на прочность, села. Возвышающаяся теперь над ней Артемида выглядела… устало привлекательной. Она ведь так же замучена эпидемией песчанки, так же врачевала и подвергала себя опасности каждый день. Что за неуместные сантименты? Даниэле не было позволительно чувствовать что-то, она в этом Городе почти проездом, если выживет и всё закончится, уедет навеки и забудет, как самый страшный кошмар. Всё ещё холодные пальцы Артемиды коснулись худых щёк Даниэлы, на удивление осторожно поворачивая голову. А когда Бурах попробовала заглянуть в глаза другой женщине, та непроизвольно отвела взгляд в сторону. — Как ты поняла, что болит? Я же не сказала. — Я и не поняла. Просто начала осмотр с головы. Жалобы какие? — Сплю плохо. Голова раскалывается. — Потому и раскалывается. Ещё, небось, кофейными зёрнами балуешься. — А ты нет? — Кто тут кому осмотр устраивает, а? Данковской почему-то стало смешно. Переговаривались они сейчас, как давние подруги, словно за стенами не бушевала эпидемия, а между ними не было никаких недоразумений и конфликтов. Может быть, в мирной жизни… Увидев неожиданную улыбку на лице Даниэлы, Артемида едва заметно удивилась. — Ты сама прекрасно должна была уже понять, что голова у тебя болит от недосыпа и усталости, а не песчаной язвы. Не заразилась ты, успокойся. Ни лихорадки, ни характерных синяков под глазами. — Я с больными пересекалась. — Я тоже. Теперь ты заболеешь от меня, — язвила Бурах. — Откуда столько страха за свою жизнь? Действительно, а откуда? Иногда казалось, что существование собственное ничего не стоит, Данковская ресурсами не то чтобы разбрасывалась, но жила иногда неидеально, за что себя и ругала. И чем больше придиралась к мелочам, тем сложнее было увидеть истинные изъяны. — Все не хотят умирать. В том и смысл «Танатики» тоже был — найти способ уйти от, казалось бы, неизбежного. — Пальто бы хоть сняла, — буркнула Артемида. — На осмотр она пришла. Раздевайся, — уже громче проговорила она. Тонкие выщипанные брови Даниэлы вскинулись гневливо и поражённо. — Ещё чего! — На теле пятна могут быть, помнишь? — подчеркнула Бурах, едва контролируя свои эмоции. Ей особого удовольствия тратить время на внеплановый осмотр тоже не доставляло. — Блузку не сниму. — Снимешь. Но можешь закрыться ей, если так мой взгляд тебя раздражает. Как это… унизительно! Они обе женщины, но Данковская в полной мере ощутила то же, что испытывают уязвимые девушки, приходящие к мужчинам-врачам. Даниэла рационально понимала: ничего личного между ними нет, отношения у них коллегиально-недружелюбные, но почему же стыдно так раздеться перед Артемидой? Может, потому что подсознательно она считала их каким-то образом успевшими сблизиться. Бурах никаких подтекстов не вкладывала в свои действия, лишь продолжала исполнять роль ещё одного местного врача. Она так надумывать, как Данковская, не умела и нужным не считала. — Не вижу ничего, — шептала себе под нос Артемида. — Ни на руках, ни на ногах. И правда здоровая. Стройная, но какая-то сушёная Даниэла стояла перед Артемидой в одном нижнем белье, стыдливо прикрываясь собственной блузой. Бурах вдруг заметила этот секундный уязвимый взгляд, как у испуганного зверя, и поняла, что та открылась ей душой через тело. Пришла и показала ту сторону, которую врагам видеть не дозволено. Не чумная, но болезненно красивая. И стыдно признаться было, что Артемиде нравилась Данковская с этими её неестественными заморочками по поводу внешности, её глазёнки бездонные, её низкий женский голос, как твирин для ушей. Даниэла была чумой, наваждением, змеёй, ойнон, эмшен, столичной заразой. Даниэле оказывалось внимания (по большей части негативного) столько, что за внешней неприязнью скрывались более интересные чувства. — Оденусь я наконец? Вопрос Данковской прозвучал эхом в голове Артемиды, которая застыла перед женщиной, сама того не заметив. Очнувшись, Бурах якобы незаинтересованно бросила: — Всё в порядке. Даниэле показалось, или действительно Артемида стала избегать зрительного контакта после излишней откровенности? Немного выступавшие рёбра, бледная кожа и всё ещё очерченная талия. Мягкие бёдра, покорное молчание… Бурах теперь ни за что в жизни не сотрёт эту притягательную картину из своей памяти. В Артемиде всё естественным было, Уклад завещал охранять своё природное начало — что даровали, то и прекрасно. У Артемиды растяжки были белёсые на бёдрах, и пусть видела их только она, но всё равно иногда внутри вздымалось неприятное чувство, будто Данковская своей пустой идеальностью принижала её естественность. Но теперь, когда Бурах увидела тело Даниэлы без одежды, она поняла, что не злость в ней пробудилась и не зависть. А непонятная страсть. Данковская снова облачилась в свой неизменный костюм, выглядя довольно отрешённо. Будто прочитала чужие мысли или почувствовала что-то. Возможно, то же самое, но точно так же не позволила этим лозам распуститься в сердце. — Значит недосып? Артемида на вопрос удовлетворительно буркнула и подошла к столу для смешивания тинктур. Решила, видимо, занять себя чем-то другим, чтобы отвлечься. Дальнейшие попытки продолжить диалог явно не помогли бы. Не попрощавшись, Данковская взмахнула полами пальто и спешно вышла. Может, если б не песчанка, то они бы никогда и не встретились, но в иных обстоятельствах могли быть и кем-то большим.

«Ведь мы виноваты не всегда, как говорят Жизнь — это порою пятьдесят на пятьдесят»