Розы

Его вскрик отозвался эхом в пустом доме, высокий и гладкий, как стекло. Идеальный, как любой звук, который Моцарт издавал. По его коже разливались розовые пятна — красивые, напоминающие сладкий ягодный отпечаток на сливочно-белом креме. Кое-где вспыхивали крохотные капельки, четверть четверти гранатового зёрнышка, след пронзившего нежную кожу шипа. «Маэстро Моцарт, эти розы для вас!» …Для него бархатное прикосновение лепестков и острая вспышка боли. Сальери сжал челюсть и хлестнул по груди. Вольфганг вскрикнул звонко и чисто. Ещё раз. Звук резкий, прозрачный, рассыпающийся на пике хрустальной дрожью. Ещё раз. Моцарт захлебнулся воздухом, проглотил стон, а затем обессиленно захныкал. Подступающие слезы очаровательно приглушили тембр. Славный, ноющий звук. Ещё раз. Он взвыл и вытянулся так резко, что хрустнул позвоночник. Из глаз наконец брызнула влага. Сальери удовлетворённо хмыкнул и дал ему несколько секунд передышки. Для красоты. Тишина подчеркивает звук, как широкая рамка — картину… и, в конце концов, паузы не менее интересны: в отсутствие боли Моцарт начинал осознавать свое положение, и испуг на его лице проступал так завораживающе, что невозможно было отвести взгляд. Вольфганг приоткрыл губы, с них медленно и рвано стек стон, переходя в горячий, болезненный выдох. Все так же ртом он медленно втянул воздух, пытаясь успокоиться. Как будто в этом был смысл — Сальери легко выбьет эти слезы обратно. Когда он снова замахнулся, Моцарт дёрнулся и вскрикнул: — Нет! Нет, Сальери, пожалуйста… Антонио молча выгнул бровь, не позволяя вовлечь себя в разговор. Вольфганг испуганно посмотрел на розу в его руках, сглотнул и гнусаво сказал: — Мне больно. Больно, только и всего. Сальери обманчиво улыбнулся и поднес цветок ближе, с удовольствием отмечая, как Вольфганг задерживает дыхание. От прикосновения лепестков нижняя часть живота чувствительно поджалась. Он прошёлся от одной бедренной косточки к другой, затем обратно, будто замедленный маятник старинных часов. Вольфганг тихонько простонал что-то нечленораздельное, больше смахивающее на животное мурлыканье, чем на речь. Было что-то позорно нечеловеческое в этом звуке, и оно восхитительно сочеталось с веревкой, опутывающей его вздёрнутые вверх запястья. Вольфганг ахнул и закрыл глаза. — Так тоже больно? — сухо уточнил Сальери. — Н-нет. Щекотно. — Жаль. Стебель шлепнулся чуть легче, чем раньше, Моцарт вскрикнул от неожиданности. Два лепестка отпали от полуоблетевшего бутона и упали на пол: весь пол вокруг него был покрыт следами прошлых развлечений. Сальери вздохнул и потрогал шипы. Иступились. Ветку можно снова менять. Или… Лучше подождать, пока Вольфганг разрыдается, и красноречиво убрать старую ветку. Тогда слушать его мольбы будет ещё приятнее. Сальери вздохнул и провел стеблем вдоль руки, оставляя от колючек тонкие белые полосы. Моцарт мелко задрожал. — Не надо… Я… Пожалуйста, отпустите, и я никому не скажу. Я клянусь. Если вы отпустите прямо сейчас… Стебель приблизился к подмышечной впадине и больно шлёпнул в наказание. Моцарт ахнул и дёрнулся. — Конечно, не скажете. Не надо мне угрожать.