Shards of Wolds

"Не каждый имеющий тело является живым." Об этом им не дадут забыть ни по одну сторону жизни. Потерянные дети, безмолвные, одинокие, цепляются за предавший их мир с упорством блаженных, ища способ отменить катастрофу, что произошла давным-давно. Дорога тянется в пустоту, через жизнь и смерть, и кто-то держится лишь надеждой встретить хороший конец, а кто-то оглядывается по сторонам, находя всё больше доказательств, что делает то, что делает, не напрасно. Сойти с пути в любом случае невозможно. Их создавали не для того, чтоб они могли в любой момент соскочить. В какой-то момент дороги пересекаются, но не пересекаются измерения. Бёрдбою снятся извилистые тоннели под землёй, разбитые витражи и щерящиеся шипами пропасти. Призраку мерещатся выжженные рощи, гнилая вода и облака цвета раздавленных ягод. Иногда первому кажется, что вместо своего отражения в озере он видит второго – или же самого себя, но искажённого не по-демонически-птичье, просто чуть иного. То же замечает Сосуд, подолгу вглядываясь в уцелевшие зеркала или водную гладь: его тень туго запакована в костюм, и у неё никогда нет гвоздя ни в руках, ни за спиной. Зато есть хоботок – или клюв, и он точно способен на звуки, хотя не издаёт их никогда. "мы существуем на разных слоях реальности или Грёз?" – Рыцарь вертит в руках ажурное, невесомое колесо эфеса. Мир решил подбросить ему новые загадки, раздвоившись в основе, и... ему странно, что в новой его версии золото знак жизни, а не смерти. Однажды кто-то из них ловит в чужом отражении осмысленный и живой взгляд. Это, конечно, случается в Грёзах, это, конечно, практически не удивляет, но определённо стоит того, чтобы Сосуд, спешащий на поединок с очередной безутешной душой, задержался у отполированной до блеска колонны или у лужи с ледяной водой. И когда сталкиваются взгляды тех, про кого говорят, что в глазах их ничего, кроме пустоты, что-то происходит. На дне чёрных провалов блестит отравленное серебро. На дне чёрных провалов клубится багряный дым и пахнет кровью. Сажающий семена не сможет взять нож в руки, ибо те слабы и дрожат, но птица внутри него клокочет всё громче, требуя сочной плоти. Разящий гвоздём помнит, что на могильнике нельзя сажать цветы, пока не искорчёвана зараза, но часть его, такая безнадёжно-нелепая, стремится к созиданию, даже если он сам того не понимает. Однако неуловимая схожесть сквозит в их телах и душах, и от неё не отмахнуться запросто. "почему так?" – Рыцарь ищет в мире-позади-недоотражения какое-то объяснение схожести их бед; багровый свет, сочащийся оттуда, не похож на привычные уже Мрачные огни. Но в нём больше оттенков опасности и безысходности, чем в ржавом Старом Свете. – "Чума? повздорившие боги?" Мальчик-Птица качает огромной головой на тонкой шее: "Нет, наверное, просто сами звери. На заводе что-то взорвалось, и мир начал умирать, а богов я никогда у нас не видел. Только демонов." Ни тот, ни другой не произносят фразы по-настоящему, но это не мешает им прекрасно понимать друг друга: если у тебя нет рта или голоса, это не значит, что у тебя нет слов. Грёзы остаются Грёзами. "А у тебя? Что случилось у тебя?" О, много чего. Только Рыцарь никогда не был хорошим рассказчиком. "боги, червы, жуки, болезнь. ты разве не можешь посмотреть через мои глаза?" "Это так не работает", отзывается Бёрдбой, немой и неподвижный, спустя заминку. На лице-маске – Призрак не уверен, первое это или второе – не отображается ничего. Никто не объясняет им правила, а те старые, по которым живёт бракованный Сосуд, не сулят хорошего таким (не)нарочным встречам, и подозрения вновь пробуждаются в нём. Только бы не начать грезить... в груди пока не жжёт, глазницы не заволокло янтарной мутью, но не у всех ведь начиналось одинаково очевидно и страшно. В реальности Рыцарь на всякий случай бьёт уцелевшие стёкла. В Грёзах Мальчик-Птица перестаёт удивляться, почему подсознание подкидывает ему настолько странно-логичные трипы. И когда происходит новая встреча, оба существа подмечают про себя, что глядеть в почти-собственное лицо и не разочаровывать его отсутствием видимых эмоций, оказывается, вполне комфортно. Несмотря на все опасения. "а ты не боишься?" – Призрак имеет в виду не "боишься меня", а "боишься факта моего вторжения в твои мысли". В ответ Бёрдбой моргает, и по лицу его – всё-таки лицу – пробегает тень: "Лучше я буду видеть под кайфом тебя, чем птиц. Ты хотя бы меня не заклёвываешь до смерти." И это всё ещё похоже на подвох, но слишком уж перегруженный деталями. Лучезарность заманивает к себе в сети родными образами, знакомыми картинами, сладкой тоской по несуществующему. Мысли же этого существа Призрак понимает через раз, а богиня должна быть в курсе, что неизвестное перестало манить его очень давно. Тогда они начинают говорить больше. Реальный мир время от времени забирает их обратно, и всё же скачки по Грёзам, наконец-то собственным, не оказываются напрасны. Сосуд узнаёт многое про вывернутый мир, которого едва касается краем. Узнаёт, что звери давно научились строить машины, которые не мог себе вообразить даже невероятный ум Бледного Короля и всех шахтёров Кристального Пика. Что жуки в этом месте неразумны – хотя в светлячках есть что-то особенное, но что именно, птичьему мальчику не удаётся описать. Что с острова выживают крылатых – они гибнут от голода и яда, а порой их убивают звери, застрелив из "ружья" (разновидность магии?) или свернув шею. И, вероятно, были бы не прочь поступить так с Бёрдбоем, а иные – даже пытаются. "Птиц не любят, потому что они напоминают им, что когда-то могли улететь прочь. Спастись от кошмара." "ты же не улетел" На секунду Призрак возвращает себя в какую-то из размытых картин прошлого, чтобы проиграть ответ на вопрос – а если бы он тоже не успел уйти из королевства до того, как всё окончательно рухнуло? Он пытался бы залатать его изнутри, как Бёрдбой? Печальный Мальчик-Птица, гибрид, по местным меркам то ли божье, то ли демоническое дитя, которое никто не научил жизни в опрокинутом мире? "Я почти не умею летать." "я тоже не умею, только падать и вспархивать на полсекунды" Бёрдбой ковыряет землю носком башмака. "Тянут вниз страхи или грехи?" Вопрос неожиданно сложен; Призрак никогда не задумывался, грешен ли он по жучиным меркам. Он убивает не только мёртвых, берёт чужое и святотатствует каждым шагом, а ещё в его памяти существует так много богов с их табу и отсутствием таковых, что само понятие "греха" размылось, точно сбрызнутое кислотой озёр Унн. В итоге он делает честный вывод: "скорее, пять тысяч гео, двадцать амулетов и три идола Короля" И внезапно слышит звук: собеседник чирикает-прыскает, взметнув ко рту ладонь, поразившись порождению собственного горла. Но не испугавшись. (Призрак ведь не шутил, он не умеет и не учился – впрочем, прежде ему было некому думать словами, так почему бы и не открыть в себе что-то новое?) Жизнь продолжается, продолжается бой по обе её стороны, если это всегда можно назвать боем. Призрак помнит про цветы и могильник, помнит про пепел и золотые перья, и гвоздь, продолжение руки, пристывает к ней. Но Бёрдбой даже защитить себя не умеет, и всё больше алых клякс лепестками усеивают его чёрный костюм, покрывают опасной пестротой, которая в их мире вовсе не значит "не подходи". "Если дать птице убить, она не сможет остановиться, – объясняет он однажды, и Призраку мерещится, что вокруг них сгущается горячий и липкий воздух. Почти Чумной. – Она очень зла на этот свет и не хочет понимать, что далеко не все делают ей больно. Лучше не вредить никому, чем навредить всем." Странная стратегия выживания и спасения, только кто он такой, чтоб судить свою недо-копию? "ты падёшь быстро" – с зачатком сожаления думает ему в лицо Призрак и ответ получает спокойный, почти смиренный, явно заготовленный давным-давно: "Знаю. Но это ничего. Важно только то, что я успею сделать до этого." И Сосуд принимает. Бёрдбой любит болезненно-сильно и так ярко, что когти в его груди под этим светом рассыпаются прахом, как рассыпались под тысячью солнцами кости отца его подруги; Призрак знает, что не умеет любить, что в его любви – не спасение, как у несчастного Мальчика-Птицы, но погибель и рок. Окостенеть маской и панцирем и уйти в темноту с охряными пятнами, запереть клетку изнутри, схватить за крылья не демона, но бога, и запечатать в своей груди на несколько конечных жизней. Но потому, что любит, он выбирает бой внутри клетки, равно как Бёрдбой выбирает битву в своём сердце. В обоих мирах всё заканчивается выдохом, но даже так смерть безнадёжно проигрывает жизни. Может, в один прекрасный день светлячок, бывший птицей, разыщет дорогу в жучиное королевство, и там перед ним предстанет расколотое Яйцо, к подножию которого чья-то рука возложила хрупкий серебряный цветок. Но это случится позже, много позже.