Shards of Wolds

В телестудии Гоусту действует на нервы решительно всё — лампы, шум и трескотня, прокуренная атмосфера и реклама кулинарного шоу Погги Торакса (верх цинизма даже по адским меркам). Его воля — сбежал бы уже давно на воздух, пусть даже воняющий серой и выхлопными газами, из места, где на него пялится каждый мимопроходящий, и голова туманится похуже, чем под живокровным дурманом, но... Пялятся ведь не на него одного. И бросить другого он не посмеет. — Ну-с, как я выгляжу? — Гримми поворачивается вокруг своей оси в лёгком пируэте, придерживая вместо воображаемой партнёрши (или партнёра) папку с бумагами, чересчур тонкую для такого ответственного мероприятия. Вздёрнутые рожки блестят, в аккуратно подведённых рубиновых глазах искрится задор, деловой костюм в любимых чёрно-красных цветах подчёркивает изящную фигурку... "восхитительно, как и всегда," — честно ответил бы Гоуст при других обстоятельствах, только комплиментами сейчас обстановку не разрядишь. Гримми не это надеется услышать. — ...представительно? Гоуст вздыхает. Друг не говорит "как отец", но это читается между букв. "Гримми, не на этот счёт нужно волноваться. подумай лучше о том, что и как скажешь! и иди чётко по нашему тексту" —Я знаю, знаю, мы же всё отрепетировали! — машет рукой принц, но несколько рассеянно, будто прислушиваясь к чему-то, что точно не является голосом разума. Озарение идеей так у него и работает. — Я просто подумал, как ещё можно привлечь их внимание. Что, если в выступление привнести... ну, знаешь... — Хитро улыбается, и между щёлкнувшими пальцами шустро пробегает огонёк. — ...искру? Гоуст жмурится, нервно трёт пальцами между рогов. Внимание они уже привлекли, выбили время в череде репортажей о войне кланов и одиночек за территории, о сменившихся наследниках бизнеса и о вывалившихся из шкафов неких важных шишек скелетах. Впереди бессменная ведущая вещает что-то про группировку мантисов, неожиданно поднявшуюся после новой Чистки и прямо сейчас бьющуюся за власть над несколькими районами города, но Гоуст не имеет права на это отвлекаться. "давай без импровизаций. твои импровизации хороши, но время для них придёт потом." — Совсем-совсем без импровизаций? — тянет друг, пробегает пальцами по бумагам в папке. — А если это будет яркая и вдохновляющая импровиз... "только умоляю тебя, ни в коем случае НЕ НАЧИНАЙ ПЕТЬ" — Да брось, славный мой, — Гримми смеётся заливисто не над словами, а лишь потому, что не умеет иначе. — Что не так с выражением себя через музыку? Впрочем, — он касается острого плеча Гоуста, обнажившегося из-за слишком широкой, не по размеру накидке, — я понимаю, ты прав. Но не волнуйся — всё будет хорошо. "хотелось бы" — проносится в голове. Быстро прижавшись лбом ко лбу и проведя ладонью по чужой спине, Гоуст отстраняется от Гримми, и тот, подняв напоследок большой палец, убегает к софитам, столу с креслами и Миллибель, вокруг которой носятся операторы. С такого расстояния он не сумеет транслировать другу свои слова, для этого, помимо желания Гоуста, нужен контакт почти вплотную — на его облике отразилась, что ли, его прижизненная нелюбовь орать? Полагаться больше не на кого, если Гримми окружает аура пылкого огненного энтузиазма, то Гоуста — лишь холод и электрические разряды. Шарахаются от него, глядя искоса, не осознавая, что не так. Пусть даже должность "неофициального телохранителя адского принца" затмила статус "опасного немого психа с ангельским копьём" и позволила ему открыто это самое носить. Но пока Гримми не хочет, чтобы он здесь кого-то убивал... Хотя врезать Миллибель захотелось уже на моменте, когда она со сладкой-сладкой улыбкой отступила от галантно протягивающего ей руку Гримми: "Извини, дорогуша, но мой принцип — не прикасаться к содомитам." У Гоуста нет принципа не прикасаться к ублюдкам хотя бы лезвием, но Гримми всё ещё просит держаться, и ради него он будет. Приходит в голову, что он понемногу превращается в Хорнет: на её плечи всегда падала тяжесть, в десятки раз превышающая её вес, несправедливая, жуткая. И сестра не ломалась, даже когда приходилось совсем туго. И знала, когда стоит смолчать и отступить в тень. Но Хорнет осталась далеко. Там, куда он не сможет вернуться, не услышит её ворчание, не получит важного совета. Гоуст держится. Не лезет в кадр, в тени от камер показывает "пальцы вверх" и отпинывает от софитов тех зубоскалов, до которых дотягивается отсюда, лишь бы ничто не смутило принца и не сбило с курса. И Гримми говорит именно то, что нужно, и именно так, как нужно. То, о чём он делился тёмными вечерами, комкая подушку, то, что выплёскивал ему, Гоусту, а вовсе не отцу. Говорит, что Ад — его дом, и он устал смотреть на то, как страдают его люди. Что Чистка — несправедливое и бессмысленное кровопролитие, ибо он знает, что никто из жертв не был порочен до самой их подкорки. Что в каждом грешнике скрыта искра — и ради их спасения наследник адского престола хочет помочь раздуть эти искры, вытащив самое хорошее, что осталось в пропащих душах. Что искупление реально. Гримми — воплощение изящества и живости в каждом движении; длинные точёные ноги грациозно ступают по обшарпанным доскам, тёмным от времени, въевшихся луж от напитков и крови; каждый жест плавно поводящих и вздымающихся рук достоин запечатления лёгким движением кисти. Однако Гоуст знает слишком хорошо, что чем больше принц нервничает, тем больше движений производит. Он не похож на них. Ему нечего искуплять, ибо в мир жестокости и отчаяния он попал по факту рождения. И то, как он жаждет вытолкнуть отсюда всех, кроме себя самого... — Дамы и господа, грешники и бесы, я представляю вам мой грандиозный проект — единственный в своём роде Отель Второго Шанса! Как будто не очевидно, что вторые, третьи и четвёртые шансы этот сброд давно проебал. Одни прекрасно осознают свои преступления и гордятся ими, другие втянулись, внушив себе, что Рай с его двуличными святошами и карательными отрядами ещё более дерьмовое местечко, чтоб не о чем было скорбеть. А в итоге слились с толпой, отравляя себе и другим и без того паскудную жизнь и не видя никакого смысла тратить время на безнадёжные порывы. Безнаказанность ведь развращает, а наказание вроде как уже свершилось. Гоуст говорил об этом, но недостаточно громко, чтобы заставить Гримми сдаться. Потому перестал вовсе. И начал слушать. Прежде чем широкая улыбка потухнет под волной тишины, едва нарушаемой кашлем да смешками, Гоуст принимается отчаянно жестикулировать, напоминая её обладателю не теряться, чтобы он просто шёл по плану. Чтоб задавил их аргументами. Расписал их программу, доказал, что стать достойными другой, более светлой жизни всё-таки возможно. Или сыграл и сплясал на повальном страхе второй смерти, как, возможно, сам Гоуст бы и сделал — зная о предмете не понаслышке. Естественно, Гримми поступает с точностью до наоборот. Он начинает петь. Гоуст очень хотел бы закатить глаза и ввернуть парочку крепких слов - обращённых к ситуации, не к другу — но его здешний облик не предусматривает подобного выражения эмоций. Всё, что должно было пойти не так, идёт не так, это не та аудитория, что заслуживает его! Дёрнуло ж его обратить серьёзный проект в красочную музыкальную комедию из мира живых, которые так обожают его сиблинги. Красочную и глупую. Даже несмотря на то, что поёт Гримми потрясающе. Только в упор не понимает, что слушать его здесь некому, вокруг скалятся искажённые морды с сальными взглядами, и Гоусту страшно хочется схватить его в охапку и выдернуть из этой грязи. Целый мир беззакония, жестокости, всех немыслимых пороков — против его огромной души, светлой, творческой, стремящейся помочь всем. Бесполезно, потому что его уже не послушают, что бы он ни сказал. Потому что скрытые смешки обращаются в мерзкий хохот. И рассказ о первом и единственном участнике программы не вызовет ничего, кроме глумления. — Тисо? Якобы отошедший от дел наёмник? Голубчик, все знают, что этот забияка прочно сидит на живокрови. О какой искренности его порывов можно говорить, если тебе достаточно позвенеть кошельком, и он запоёт как тебе надо? — Да будет вам известно, что сей субъект завязал с драками и дурью уже восемнадцать дней как. И он намерен улучшать результат, так что у нас всё под контролем... — ЭКСТРЕННЫЕ НОВОСТИ! Миллибель меняется в лице, хватаясь за наушник, поправляет спадающую на лоб прядь, и вдруг за стёклами её очков блестит что-то острым осколком: — Похоже, западный отряд мантисов встретил неожиданный отпор от местных! Судя по поступающим сведениям, в беспорядках принимают участие Клоф, прославленный уличный боец и та ещё пробивная девица, и-и-и... — Картинно распахивает глаза и всплёскивает руками: — ...ой, какая неожиданность — некий Тисо, известный за свой буйный нрав и полную неспособность здраво оценивать силы! Кажется, мы сегодня уже слышали это имя? "??!" Бледное лицо Гримми почти зеленеет от ужаса, Гоусту же мерещится, что ему прямо сейчас дали под дых. Взгляд мечется по студии и кое-как останавливается, чтоб разглядеть творящийся на одном из экранов хаос: в мельтешении оружия всех видов, разваливающихся стен, погнутых столбов и окровавленных тел взметаются три острия, широких и болезненно знакомых. Нестандартное для местных оружие, распадающийся на лезвия щит, принадлежит... ну конечно, Тисо, единственному, кто чудом не отвалился от них в первый день программы. Тому самому, который обломал все попытки затащить его на интервью и должен был сейчас под присмотром Холлоу знакомится с их новой благотворительной акцией. Вот этому самому, который только что снёс кому-то из бандитов голову с тонкой шеи, злобно хохоча. Ладно. Ладно. Лишь бы Холлоу не полез отбивать этого придурка. Пусть пропадает, гори оно всё, но сиблинг должен был сохранить в себе хоть каплю здравомыслия... Через экран проносится высоченная рогатая фигура с окровавленной пикой в половину её роста. "твою ж... нашу ж мать, Холлоу" — Гоуст сжимает кулаки, бессильно глядя, как старший сиблинг рубит мантисов в капусту. "Капля здравомыслия", размечтался! Во что этот идиот ввязывается, ему-то категорически нельзя попадать ни под прицел автоматов, ни камер! Оставив укрытие, он летит к окну, как будто надеется увидеть там побоище и чудом его прекратить, хотя для этого ему нужно мчаться на другой конец города. Как далеко назад их отбросит, если Холлоу снова ввяжется в бой? Если Гоусту опять придётся вместо Хорнет смывать с него кровь, и сиблинг будет смотреть на её брызги тем тёмным и страшным взглядом? А если явится их утырок-отец... И тут воздух за плечом взрывается рёвом — разом и стихия, и дикий зверь, и нечто совсем хтоническое. То ли Миллибель за его спиной сказала что-то, что переполнило драгоценную чашу терпения принца, то ли он ответной едкостью спровоцировал её саму, но все экраны, какие ещё не потухли, транслируют теперь только развернувшуюся в студии фантасмагоричную картину — фигура, объятая ослепительным пламенем, и мчащийся на неё костяной кокон-шар, весь в острых шипах и неровностях. Так или иначе, охранники бросаются на пылающее существо первыми — те долбоёбы, что не бросились врассыпную. И тем самым развязывают Гоусту руки, потому что когда всё летит к херам, он предпочитает, чтоб те были заняты копьём. * — Ну и чего ты так взъелся? Разве вы сами не талдычите о помощи ближним, праведных поступках и прочей херне? Вот и мне нужно было помочь старой подруге, понятно? — кипятится Тисо, от которого несёт потом, кровью, дешманским пойлом и ангелы ведают чем ещё. Все сидения элитного рогача с закрытым салоном заляпаны кровью и слизью, и это не самое страшное, что повидал сей салон, но наёмник как будто поставил цель побить все рекорды, в том числе рекорд по скорости выбешивания Гоуста. — И вообще, чем меньше мантисов, тем меньше общая популяция, они в любом случае не стали бы вам клиентами... и хватит на меня пялиться, сыч бледный! Даже если не знать, что Тисо на пути сюда собрал всю коллекцию смертных грехов, кроме, пожалуй, уныния, самым очевидным была и остаётся гордыня. Если в глубине души он и полагает, что его каким-то чудом возьмут в Рай, то лишь потому, что Рай станет достоин Тисо, а он величаво прошествует по золотой лестнице, показав попутно всем неприличные жесты. Чего, разумеется, не случится. Серьёзно, а Гоуст вообще верил когда-нибудь в чистоту намерений этого мудака? "УЛИЧНЫЕ РАЗБОРКИ ЭТО НЕ ПРАВЕДНЫЙ ПОСТУПОК!" — Гоусту почти мерещится, что он слышит собственный вопль. Сбоку ёжится Гримми, и, спохватившись, его охранник пытается уравнять исходящие от него самого флюиды гнева. Принц и так выглядит совсем раздавленным, прожжённые дыры в костюме ещё тлеют, а круги под глазами не скрывает даже тушь. — Ой, да ну? — Тисо щурится, одёргивает капюшон резким жестом, с каким сворачивают чью-то шею. — Клоф бы с тобой поспорила. "ты с твоей Клоф! вы — вы опозорили всё, чем мы живём, а нас выставили полными идиотами!" — Вы с этим и без нас прекрасно справлялись! Наполовину беззвучная для мира перепалка прекращается резко, потому что они наконец выруливают к мрачной громаде Отеля, выкупленного Гримми на собственные деньги, без участия отца. Гримми всё делает за свой счёт. И ветхое здание ремонтировал, и Гоуста много лет назад лечил, когда того трясло в живокровной ломке, и протез и психолептики для Холлоу... Ох, прелесть. Конечно, Холлоу уже здесь. На пороге встречает, небрежно прислонясь к перилам, без пики, в чистой одежде и с портупеей, как будто это ему поможет. Как будто то, что с поля боя он свалил раньше Тисо, скроет сам факт его присутствия там. Забыв и про Тисо, и про Гримми, Гоуст слетает с рогача почти кубарем: "КАКОГО ХРЕНА ТЫ ВООБЩЕ ВЫЛЕЗ ИЗ ЗДАНИЯ?!" Наглая рожа сиблинга смотрит сверху вниз с невозмутимостью айсберга. "мне нужно было позволить убить нашего единственного постояльца?" "тебе нужНО БЫЛО НЕ ВЫСОВЫВАТЬСЯ" — Гоуст понимает, что звучит как Хорнет в не лучшие её моменты, но ничего не может с собой поделать. — "ты охраняешь Отель и клиентов, а не помогаешь им в массовом геноциде!" Но на репризу яростной тирады вовсе не осталось сил после той, что была обращена к Тисо. После такого паскудного дня сил не осталось ни на что вообще. Только упереться рогами в грудь сиблинга, схватиться за его рубашку и пытаться сдержать дрожь. Что, к слову, получается немного лучше, когда его сверху приобнимают за плечи. "проклятье, проклятье, я так боялся" Что он пострадает, что он уже пострадал, что его сорвёт, да. Напомнить, кого сорвало в итоге, и кто залил кровью и засыпал пеплом телестудию, на которую они так полагались? — Ну-ну-ну, это не стоит таких переживаний! — В энтузиазме Гримми сквозит нездорово весёлая нотка, когда оба сиблинга ощущают его ладони на своих плечах, а схваченный под локоть Тисо от неожиданности лязгает жвалами и перестаёт бурчать. — Да, интервью прошло... не очень хорошо, но это же не последняя инстанция! Мы снимем нормальную рекламу, к нам придут люди, и всё получится так, как мы запланировали... Он будто пытается уничтожить тишину как явление, тараторя на вдохе и выдохе, увлекая в фойе всю их безумную компашку — адский принц и три грешника, двое из которых слишком много дерьма притащили из жизни и боятся переворошить его в посмертии, а одному просто насрать на всё, что не мешает лично ему жить так, как хочется. И у всех есть причины задержаться здесь, в пока-ещё-не-Счастливом Отеле. А где-то в дальних комнатах ждут другие. Более тихие, когда дело не касается драк, по злой иронии неспособные, как и Гоуст, к полноценному общению, но отличающие добро и зла и знающие об эмпатии побольше местных. Так что нужно привести себя и своих чувства в порядок, чтобы не затопить бедолаг волной негатива. Лост наверняка волнуется и ждёт от него хороших новостей, да и маленький Грин сейчас выбежит в надежде, что ему принесли гостинец... Сжимается и медленно разжимается кулак, и чужая ладонь, узкая и всё ещё очень горячая, обхватывает его пальцы. Соединится ли когда-нибудь его семья, раскиданная по посмертию? Мёртвых сиблингов у него очень, очень много — но здесь томятся только те, кто успел научиться убивать. Впрочем, Гоуст знает, что пошёл бы за Гримми даже если бы их не было вовсе. Для себя он никакой надежды не лелеет — ведь на Земле успел нагрешить на три заключения в Аду — но пока Гримми нужна помощь, пока этот парень ищет в грязи бриллианты и верит со страшной силой в красивые слова "добро" и "искупление", Гоуст будет рядом. Не даст погаснуть его искре.