Shards of Wolds

Когда он приходит в Гнездо, он знает лишь две вещи: этот мир мёртв, и он мёртв очень давно. Небо, вспухшее кислотными облаками, не даёт солнцу согреть почву, семена умирают в ней, так и не выпустив ростки, но даже продерись они сквозь грунт, засохли бы в беcкислородной среде. Смена сезонов закончилась навеки, исчезли тысячи красок, оставив грязно-бурую их смесь, а кое-где океаны сплошной тьмы вместо воды, земли и воздуха. Несмотря на это, в пыли всё ещё есть чему оставить следы, крупные и малые, когтистые и идеально круглые, смотря какую форму придали создатели. Но лить слёзы по сгинувшей расе, утащившей за собой и все прочие биологические виды, уж точно больше некому – им не делали слёзных каналов. И сердец. А ему не повезло даже с голосом. Номер выведен где-то позади, но он его не помнит, и давно рядом не было никого, кто прочёл бы. Цифр было много, это да. Больше четырёх. Он не в силах представить себе точное число и не догадывается, чья рука рисовала их, как и у каждой из его копий. Со своего угла обзора ему видны лишь грубые швы, простая ткань, чёрная скорее от грязи, металлические кисти и стопы. Он бредёт по миру и думает, что бесцельно, но выживание – тоже в какой-то степени цель, как и изучение окружающей среды. Казалось бы, что в погибшей земле стоит исследования и присвоения? Но однажды ему сказали, что эти руины полны сокровищ, если знать, где искать. И добавили ещё: "Мирское не должно тяготить мёртвых. Они бы порадовались, что помогают нам хотя бы так". Это вроде бы и впрямь работает, убеждается он. Как когда он забрал накидку у растерзанного Девятьсот Пятидесятого, потому что его собственная давно превратилась в ветхие нитки, и обшил её лезвиями и защитными рунами. А когда от того, кто дал ему совет, однажды осталась лишь пика, бывшая прежде ножом для резки овощей да часовой стрелкой, он не увидел причин, по которым не мог воспользоваться ею для своего блага. Оружие и впрямь получилось хорошее: удобно вгонять между железными сочленениями монстров, рубить провода, царапать кости. Где-то здесь спрятаны ответы. Закопаны в пепел, утонули в мазуте, были поглощены слоем механического мусора, но они есть, надо только дожить до их обнаружения и не бояться замарать ткань – может, тогда станет ясно, какая цель по-настоящему "его", кто и зачем создал его на бытие в царстве мертвецов. Гнездо обнажается перед ним, когда он учится расчленять его на детали – разбитые дома, покорёженные машины, стекло и никель, кирпич и алюминий. И немного органики, папирусно-сухой. Мир слишком огромен для него, мумифицированные останки в пятьдесят раз больше его тела, в таком состоянии они ощущаются такими же реликтами, как отключённые длинноногие робопушки, и даже не пугают. Страх ему заменяет инстинкт самосохранения – одно и то же по сути, но не по эмоциям или их отсутствию. – Если ты правда хочешь узнать своё прошлое... Уверен, что сможешь использовать это знание, не сломавшись? Уверен, что ты – тот самый? Нулевой, наверное, завидовали многие из них – ведь у неё есть динамик. И сама она куда ловчей и изящней их, неладно скроенных из обрывков материи. Нулевая – сплошные шарниры, тонкие полые стержни, почти грация, летучая стремительность, и такой её создали с целью опережать любую опасность и любого из тряпичных не-родичей. Нулевая сурова, но не безжалостна, что выяснилось дуэль спустя. Не доверяет до конца, но даёт подсказки, испытывая – он выносит всё, разгадывая, отыскивая, выживая. И наконец проваливается через ливневый колодец в цивилизацию, построенную под руинами Гнезда из обломков механизмов, резисторов и диодов. В катакомбах не видно ржавого неба, но ржавчины там и без того хоть отбавляй. Вытекает из линз, застывает жирными восковыми разводами на телах. Крылатые звери из костей и железа и слепоглазые шланги-червы выискивают помеченных ржавчиной и чистых; Машина, ядро мира, рождает их без устали, своих рабов со скрежечущими криками, острыми когтями, длинными сверлами, процарапанными в корпусах рунами. Здесь существуют в страхе, здесь смерть бродит рядом и светится кислотно-зелёным: она окончательна, и тела, у которых отобрали (голоса? но они есть не у всех. чувства? но они атрофировались даже у тех, кто был ими наделён) мысли, сухой выпотрошенной оболочкой валятся, как мусор, новым слоем устилая тоннели. Органические существа разделяют участь тех, кто остался наверху, непохороненный и забытый; рукотворно собранные из шестерней и шарниров создают свой мир, терять который не менее больно, чем было тем, первым хозяевам планеты; спаянные Машиной из металлолома и знамён падшей империи охотятся на них остервенело в надежде потом, когда подачкой им кинут опустевший каркас, разжиться запчастями. И, оказывается, бывала ещё смесь вторых и третьих. Такие, как он, сшиты проще, но надёжнее, почти никогда не умеют говорить, зато и умирать тоже, если не высосут душу. Он учится побеждать чудовищ, и те, которых выходило сразить на поверхности, лишь игрушки по сравнению с теми, что атакует его в утробе ПодГнездовья. Иногда к нему спускается Нулевая – к нему или в свой оставленный дом, он всё ещё не понимает, какой из миров она считает своим настоящим домом. Иногда местные жители обращают на него внимание, а он на них, и у них случаются сцены, по итогу которых каждый получает что-то своё. Иногда он встречает доказательства, что здесь побывали его предшественники. Порой лучше бы их было не встречать. Очередное чудовище напоминает черва с двумя головами вместо хвостов, но если в одну из этих голов помещены чипы, набитые приказами, то вторая – просто обманка, уловка, выигрывающая время. Победа даётся ему тяжело и стоит почти оторванной руки, пришить которую он может доверить только Изельде, ворчливой кукле-торговке с верхних ярусов, но всё же это победа – эта тварь больше никого не убьёт, не притащит в своём брюхе Машине. Отсечённый хвост валяется поодаль, а с ним и вшитая в него половина туловища с головой, разбросавшая онемелые руки. Он не уходит сразу. Смотрит в разбитые линзы в застывших потёках расплавленного золота, напоминающих слёзы. Переворачивает мёртвого на живот, сдвигая материю-шкуру. "Триста Сорок Два". Он переживает и это. Он упрям, хоть не знает, как назвать это качество. Спускается ниже и глубже по кишечнику промышленных тоннелей, перескакивая через кабели, перелезая через трубы. ПодГнездовье зовёт его пульсацией своих артерий, синхронной с пульсацией механизма внутри, под тканью, будто сердце у них одно. Он не думает, что найдёт там себя, но хоть какие-то ответы уже больше, чем ничего, а теперь, когда он познакомился со столькими душами, он не желает, чтобы их постжизни заканчивались так больно. Где-то наверху Нулевая сидит на карнизе полуразрушенной библиотеки, покачивая ногой, и смотрит на горизонт, хоть на нём больше никогда ничего не произойдёт. Где-то слоем ниже Душегуб разлагается среди своих изуродованных жертв, в последней на Земле герметичной лаборатории, в которой живы хотя бы микробы. Где-то слоем ещё ниже дымятся три разбитые капсулы, потрескивают провода, вытекает на пол аквамариново блестящий плазмиум: последний щит Машины разрушен. Где-то совсем-совсем глубоко, куда он пришёл на шум бесконечной работы конвейеров, лязг сбираемых механизмов, жужжание сервомоторов, творится парадоксально упорядоченный хаос рождения и умирания, новые роботы конструируются из останков предыдущих. Свет тускл, но единственный обитатель модуля мог бы работать и вслепую. Переплетения кабелей и сломанных антенн ведут к монолитному остову, грязно-рыжей от времени и слизи броне, и он выдёргивает из тряпичных ножен свою пику, будто это его защитит, когда Машина перемещает на него свой взгляд. Тяжёлый, стеклянно-мёртвый и голодный одновременно. В залитом ржавым светом окуляре можно разглядеть завихрения кодов, диаграмм, визуализации азбуки Морзе, и где-то среди них – настоящую душу. Зелёную, как трава на потрескавшихся гравюрах. Душа рассказывает ему историю (он догадался прежде как минимум о половине), хотя тело усердно пытается её заглушить. Он – один из них, первый и потенциально последний, заточённый в механический доспех, что сейчас искрит высоковольтными дугами. Ведь тот, кто разорвал собственную душу на тысячи, первый кусок даровал именно ему, только его пересобирал так много раз, что это почти походило на взросление, и ему было велено служить ныне сгинувшей расе верой и правдой. Однако, пытаясь выжать из него всё возможное и программируя по принципу "количество превыше качества, сиюминутность превыше будущего", та подписала самой себе приговор. Программа оказалась вирусом. Алогичностью, неправильностью, собранной из обрывков каких-то давно увядших нейросетей, не успевших ожить, древних и забытых, переписанных наново с вкраплениями взаимоисключающих скриптов и в итоге сошедших с кибернетического ума. Программа исказила его, выжгла последние моральные блоки, которые установил в него Создатель, которые после деактивировали и демонтировали новые владельцы для экономии энергии – он не понимал, как сделать их счастливыми – Машина принялась искать души, чтобы объединить с собой, полагая это лучшим исходом, чем прозябание умов поодиночке. И исполняла свой новый долг, как умела. А однажды искажённая часть решила (тысяча потерянных голосов, слившись в один, нашептала ей), что лучше никаких душ, чем непокорные, и тогда по земле поплыл ядовитый дым, а из глаз живых и полуживых полилась ржавчина – это всё ещё могло считаться правильным завершением алгоритма. И вот он, Сосуд для программы, палач планеты, Машина, которую сделали из марионетки, притворявшейся чьим-то настоящим ребёнком. Которую не планировали отключать, а когда захотели, сама она воспротивилась этому. И думала, что осталась совсем одна, а обнаружив ошибку, продолжила своё дело чужими металлическими конечностями. Они, сотни немых кукол, были запасным вариантом, подстраховкой, на протяжении всей войны на уничтожение рождались, пока последний клочок души их Создателя-в-изгнании не перешёл в тряпично-стальное тело, оставив пустую оболочку – теперь он помнит. Он и был последним – последним шансом. И, конечно, мертвецы уже не могут заставить его сделать всё так, как им хотелось. Но он хочет того сам, захотел в ту же секунду, когда увидел последнюю душу в мёртвом оке Машины. Уворачиваясь от многолапых посланцев защитных протоколов, перескакивая, пронзая и рубя, он озирается по сторонам. Не существует никакой волшебной кнопки "выкл.", но есть проводник с начертанными рунами и резервуар для душ, аппаратура, способная извлечением вскипятить электронную кровь. Перегрузка убьёт – или освободит? или это вообще одно и то же? – но он должен это проверить. Даже если никогда не обретёт ни имя, ни номер, даже если спасать по-настоящему в мире наверху осталось некого, даже если почти-собрат так и не успел пожить, как того заслуживал. Маленькая безымянная кукла, как оказалось, может сделать то, что не смогли костно-мясные великаны. Крохотный шаг в нужном направлении. Достаточный, чтобы свершить всё быстро и точно, потому что он мотивирован даже чем-то большим, чем желанием выжить. Резервуар разбит. Крохотные руки сжимают металлический кругляш с рунами, зудящий от невыплеснутой силы. Свет гаснет, чтобы уступить мерцанию на шкале питания. ПодГнездовье трясёт, словно ворочается под ним гигантский сонный зверь. Небо расходится – луч света вспарывает его стрелой, энергия взвивается из колодца. Зелёный смывает рыжий, бросает отблески цвета лета на мёртвый мир. Нулевая вскидывает голову на свет и хватается за пику – рефлекс, даже когда враг необьятен, и бессмысленно тыкать в воздух остриём. Рукой она прикрывает линзы от слепящего сияния и смешанно думает, увидит ли снова маленькое бледное привидение, в которое успела поверить. В зелёном столбе света невозможно разглядеть силуэты, но в освобождённом множестве множеств не может не быть самого первого из них, покинувшего темницу своего корпуса. А значит, номера больше не нужны. На Гнездо впервые за десятилетия проливается дождь.