Свободный омега

Воздух в Монреале пах иначе, чем дома. Илья заметил это в первый же день, едва ступив с трапа самолёта — здесь было больше влаги, больше зелени, и даже запахи людей казались чужими, непривычными, будто весь город был пропитан чем-то чуждым его обонянию, чем-то, что не желало впускать его в свою среду. Он вдыхал этот воздух и чувствовал, как его собственный запах — тёплый, ванильно-снежный, тот самый, который Петр называл «мой личный допинг» — смешивается с чем-то незнакомым, чужим, тревожным, и это смешение рождало в груди сосущую пустоту. Он привык к перелётам. Привык к чужим городам, к чужим отелям и раздевалкам. Но к этому воздуху — влажному, тяжёлому, навязчивому — привыкнуть не мог. Он оседал на коже липкой плёнкой, забивался в лёгкие, мешал дышать. И только запах Петра — холодный, чистый, с нотками металла и хвои — возвращал способность делать вдох. К середине сборов организм сдался. Илья перестал замечать влажность, перестал вздрагивать от незнакомых запахов, перестал просыпаться по ночам от духоты. Организм вообще умеет приспосабливаться ко всему — к нагрузкам, к недосыпу, к чужой еде, к чужим запахам. К тому, что каждое утро начинается с одной и той же череды действий: подъём, завтрак, лёд, обед, лёд, ужин, сон. К тому, что Петр всегда рядом, даже когда не физически — его запах оставался на коже Ильи после каждого прикосновения, после каждого объятия, въедался в волосы, впитывался в поры, и это было единственным, что оставалось неизменным в этом чужом городе. Кроме запаха Кагиямы. К нему невозможно было привыкнуть. С ним можно было только бороться. Каждый раз, вдыхая этот сладкий, пряный, тяжелый аромат, Илья чувствовал, как внутри поднимается глухая, животная тревога, которая не поддавалась контролю. Юма Кагияма — японский фигурист, элита мирового катания — появлялся везде, где появлялся Илья. На первых порах омега не придавал этому значения. Они пересекались на турнирах годами, обменивались дежурными улыбками и ничего не значащими фразами. Кагияма всегда был само очарование — вежливый, улыбчивый, внимательный. Идеальный коллега. Идеальный соперник. Идеальный... кто-то, кого Илья не замечал до этого сбора. Первый звоночек случился в коридоре после завтрака, на третий день сборов. — Илья. Голос раздался сзади, и омега обернулся, машинально улыбнувшись той дежурной улыбкой, которую спортсмены надевают вместе с формой. Кагияма догнал их с Петром в два шага, положил руку на плечо Ильи — и задержал на секунду дольше, чем стоило бы в обычной дружеской беседе. Тепло его ладони проникло сквозь ткань толстовки, и Илья почувствовал, как по коже побежали мурашки — не от холода. — Ты вчера был великолепен на тренировке, — начал Кагияма, и его улыбка была такой тёплой, такой искренней, что Илья невольно поверил. — Твой четверной аксель — моя муза. Я специально пришёл посмотреть. Знаешь, я давно слежу за твоими прокатами. Твои колени, твоя растяжка — это что-то невероятное. Я даже записывал некоторые твои элементы на видео, чтобы потом разобрать. — Спасибо, — ответил Илья, чувствуя, как от ладони Кагиямы по плечу разливается странное тепло, которое почему-то не хотело уходить, а растекалось дальше, по лопатке, по ключице, забиралось под кожу. И одновременно — лёгкое головокружение. Совсем слабое, почти незаметное. Как будто кто-то чуть-чуть качнул мир, и Илья на секунду потерял равновесие. Он списал на усталость. Тренировки были изнурительными, организм работал на пределе, и такие мелочи случались часто. Кагияма перевёл взгляд на Петра, стоящего чуть позади с неизменно бесстрастным лицом, и кивнул: — Петр, тоже неплохо. Хорошая дорожка шагов. Видно, что много работаешь над скольжением. Твой стиль очень... европейский. Холодный. — Он давил улыбку, но она не затронула глаз, вскрывая фальшивость. — Подходит тебе. Петр ничего не ответил. Только желваки на скулах чуть заметно напряглись — единственное движение, выдававшее, что он вообще здесь находится. Он смотрел на руку Кагиямы, всё ещё лежащую на плече Ильи, и в этом взгляде было что-то, от чего воздух вокруг будто сгущался, становясь тяжёлым. — Мы сегодня собираемся в ресторан, — продолжал Юма, снова обращаясь к Илье. — Будет весело, много спортсменов, своя компания. Японская кухня, всё очень аутентично. Повар из самого Киото, готовит так, что пальчики оближешь. Придёте? — Посмотрим, — ответил Илья, чувствуя, как Петр сзади буквально излучает напряжение, как электричество перед грозой, как давление перед прыжком. Кагияма улыбнулся ещё шире, сжал плечо Ильи на прощание — пальцы его задержались ещё на секунду, будто не хотели отпускать — и ушел. Только когда его фигура скрылась за поворотом, омега позволил себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких со свистом, и Илья вдруг понял, что всё это время почти не дышал. — Петь, ты чего молчишь? — спросил он, поворачиваясь. Петр смотрел в ту сторону, куда ушёл Кагияма. Взгляд его был по-русски тяжёлым. Таким взглядом он обычно провожал соперников, которые вели себя неспортивно — но сейчас в нём было что-то другое, более глубокое, более тёмное. Что-то, от чего у Ильи внутри всё сжималось. — Он на тебя смотрит, — тихо сказал Петр. — И он тебя трогает. Каждый раз, когда мы его видим. Ты замечаешь? — Я знаю. — Илья пожал плечами, пытаясь изобразить беззаботность, но плечи вышли напряжёнными и неестественными. — Но ничего не могу поделать. Он же ничего плохого не делает, просто общительный. — Илья. — Петр взял его за руку, сжал пальцы. — Ты чувствуешь его запах? После того, как он прикасается к тебе? Илья задумался. Да, чувствовал. Этот сладковатый, пряный аромат, который оставался на коже после каждого прикосновения Кагиямы, смешивался с его собственным запахом, создавая что-то неправильное. Он чувствовал его даже сейчас —чужеродная нота, от которой хотелось немедленно принять душ. — Чувствую, — признался он. — Это не просто так. Он метит тебя. Не по-настоящему, но достаточно, чтобы другие альфы чувствовали: ты занят, но не закреплён. — Петр говорил спокойно, но в голосе его прорезались те нотки, которые Илья слышал редко — альфа-нотки, собственнические. — Он показывает, что ты свободен, но он рядом. Это игра. Тонкая, грязная игра. Илья молчал, переваривая. Он знал, что Петр прав — внутреннее чутьё, обострённое годами отношений с альфой, подсказывало, что в словах Петра есть истина. Но принять эту истину было трудно. Слишком трудно. Петр ничего не добавил. Только взял его за руку и повёл в номер, и пальцы его были прохладными даже сквозь ткань толстовки.

***

Следующие дни стали испытанием. Кагияма появлялся везде. В столовой он садился за соседний столик — всегда так, чтобы видеть Илью. Не напротив, не сбоку, а именно так, чтобы держать его в поле зрения. На разминке он оказывался в той же группе, «случайно» попросив тренера переставить спортсменов. В коридорах всегда находил предлог поздороваться и коснуться — плеча, локтя, предплечья. Однажды, проходя мимо, он провёл ладонью по спине Ильи, будто поправляя край формы, и это прикосновение обожгло даже сквозь ткань. Иногда альфа просто проходил мимо, но так близко, что Илья чувствовал его запах. Это было самое сложное. Запах Кагиямы был странным. Снаружи — пряный, почти приятный. В нём чувствовались ноты имбиря, цитруса и чего-то мускусного, что должно было располагать, вызывать доверие. Но вблизи, если принюхаться, в нём проступала химическая нота, будто духи, которыми пытались перебить что-то естественное, что-то, что он предпочитал скрывать. Илья не мог определить, что это — просто одеколон или что-то другое, но каждый раз, когда этот запах проникал в его лёгкие, по телу пробегала дрожь, которую невозможно было контролировать. И после каждого такого контакта у омеги кружилась голова. Совсем чуть-чуть — на грани восприятия. Мысли путались, сердце билось чаще, и на несколько минут Илья терял способность ясно мыслить. Как будто лёгкий туман заволакивал сознание, делая всё вокруг немного размытым, немного нереальным. Альфа-давление. Слабое, почти незаметное, но постоянное. Как капли воды, точащие камень. Кагияма не переходил черту — он просто «немного давил», и этого хватало, чтобы Илья начал терять равновесие. К концу первой недели омега перестал нормально спать. Он ворочался по ночам, просыпался от кошмаров, в которых его преследовал сладкий, тяжёлый запах, и с облегчением чувствовал рядом родной холод — металл, хвою, мороз. Запах Петра. В эти моменты он прижимался к своему альфе, вдыхал его запах глубоко, жадно, пытаясь вытравить из лёгких чужой, навязчивый аромат. Петр никогда не спрашивал, что случилось — просто обнимал, гладил по спине, шептал что-то успокаивающее, и Илья снова мог дышать. Но днём всё повторялось. Кагияма был рядом. Всегда рядом. Однажды вечером, когда они лежали в темноте, Илья не выдержал. — Петь, — сказал он тихо, глядя в потолок. Свет от уличных фонарей пробивался сквозь шторы, рисуя на потолке причудливые тени, которые шевелились, будто живые. — Он давит. Каждый день по чуть-чуть. Я как в тумане после него. Сегодня на тренировке я чуть не сорвал прыжок — просто потому, что он стоял у бортика и смотрел. Я видел его в каждой точке, куда бы ни повернулся. Его запах въелся в мою кожу так, что я чувствую его даже после душа. Петр молчал долго. Так долго, что Илья уже решил, что он уснул. Но потом альфа повернулся, придвинулся ближе, обнял, прижимая к себе. Его сердце билось быстро, слишком быстро для спокойного человека. — Я чувствую его запах на тебе, — речь Петра была пропитана ненавистью, которая копилась в нем последние дни, — каждый раз, когда ты возвращаешься с тренировки, я чувствую его. Он оставляет невидимые метки, но я их чувствую. — Что делать? — Илья поднял голову, посмотрел на него. В темноте лица Петра было почти не видно, только блеск глаз — зелёных, глубоких, в которых плескалось что-то, от чего у Ильи перехватывало дыхание. — Я не могу избегать его вечно. Мы на одних сборах. — Держаться рядом. — Петр провёл рукой по его волосам, заправил прядь за ухо. — И не оставайся с ним один. Ни на минуту. Если увидишь, что он приближается — уходи. Звони мне. — А если ты занят? Если у тебя тренировка? — Тогда кричи. Бей. Делай что угодно, но не позволяй ему остаться с тобой наедине. — Петр говорил жёстко, но в голосе его звучала такая боль, что Илья зажмурился. — Я не переживу, если с тобой что-то случится. Илья кивнул, хотя понимал, что это невозможно. Они не могли быть вместе двадцать четыре часа в сутки. У Петра были свои тренировки, встречи, дела. Но обещание — даже невыполнимое — почему-то успокаивало. Но Петр сам менялся. Илья замечал это по мелочам: по тому, как альфа стал чаще молчать, как его взгляд задерживался на Илье дольше обычного, как он начал ждать у дверей душевой и выходить вместе в столовую. Не контроль — забота. Но забота, от которой веяло чем-то тёмным и липким, спрятанным глубоко внутри. Иногда омега ловил взгляд Петра, когда тот думал, что он не видит. В этом взгляде было что-то... голодное. Не сексуально-голодное, а по-другому. Собственническое. И от этого взгляда Илье становилось одновременно тепло и немного страшно. Он не знал, что делать с этим страхом. Петр был его альфой, его защитой, его домом. Но в последние дни в нем просыпалось что-то, чего Илья раньше не видел. Что-то первобытное, древнее, что не поддавалось контролю. Однажды ночью Илья проснулся от того, что Петр прижимал его к себе слишком сильно. Во сне. Но даже во сне его хватка была такой, что Илья едва мог дышать. Он не стал будить его. Просто лежал, чувствуя его запах, тепло, хватку, и думал о том, что Кагияма разбудил в Петре то, что они оба старательно прятали.

***

Разговор про метку случился спустя полторы недели, когда напряжение достигло пика. Это был обычный вечер. Они сидели в номере, за окном шумел вечерний Монреаль, где-то вдалеке гудели машины, а здесь, в маленькой комнате с двумя кроватями, было тихо, только кондиционер мерно гудел, нагоняя прохладу. Илья сидел на кровати по-турецки, уткнувшись в телефон, но не читал. Мысли разбегались. Он машинально трогал пальцами шею — там, где под кожей бился пульс, где когда-нибудь могла появиться метка. Он ловил себя на этом жесте всё чаще в последние дни. Будто проверял, что он всё ещё «свободный». Будто ждал, когда это изменится. — Петь, — наконец сказал он, не поднимая глаз. Петр отложил телефон. Он сидел в кресле у окна и последние полчаса делал вид, что читает новости, но Илья знал, что он не читает. Он тоже ждал. Может быть, этого разговора. — Что такое? — А почему ты не поставил на мне метку? — Илья наконец поднял голову и посмотрел на него прямо. Взгляд его был твёрдым, хотя внутри всё закручивалось в узел. — Только честно. На его лице ничего не отразилось — оно оставалось таким же бесстрастным, как всегда. Но Илья видел, как изменились его глаза. В них мелькнуло что-то — боль, вина, страх. — Откуда такой вопрос? — спросил Петр, и голос его звучал ровно, слишком ровно. — Просто... — омега пожал плечами, всё ещё не сводя с него взгляда. — Кагияма постоянно говорит, что я «свободный». Что меня никто не отметил. — Когда он это говорил? — альфа слышал об этом впервые, кажется, японец совсем растерял границы разумного. — Не прямо. Но намёками. — Илья усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — «твой альфа, видимо, не спешит», «редкость для омеги в твоем возрасте — быть без метки». Сегодня он сказал: «Знаешь, в Японии мы считаем, что омега без метки — это приглашение. Ты уверен, что хочешь так долго оставаться свободным?». А вчера он спросил, не хочу ли я попробовать с кем-то другим, чтобы «понять, что теряю». В комнате оставалась тишина, такая плотная, что её можно было резать ножом. Только гул кондиционера нарушал её — монотонный, усыпляющий, но сегодня он почему-то казался зловещим. — И что ты думаешь? — все же смог сформулировать. — Я думаю, что он прав, — тихо сказал Илья. — Формально. Я действительно «свободный омега». У меня нет метки. — Ты не свободный, — альфа был на грани того, чтобы зарычать, он подался вперёд, сжав подлокотники кресла. — Ты мой. — Я знаю. — Илья улыбнулся, но улыбка вышла слабой, почти жалкой. — Но другие не знают. Для других я — доступная цель. Кагияма смотрит на меня, не видит твоего омегу, и пользуется этим. Петр поднялся с кресла. Движения его были резкими, нервными — необычно для него, всегда такого сдержанного, всегда такого контролирующего себя. Он подошёл к кровати, сел рядом. Взял руку Ильи в свою, переплёл их пальцы. — Я боялся, — признание вышло тихим, — боялся, что ты пожалеешь. Что однажды захочешь уйти, а метка не даст. Я хотел, чтобы у тебя был выбор. — Я не хочу уходить. — Знаю. — Петр поднёс его руку к губам, поцеловал пальцы. — Но я хотел, чтобы ты был уверен. Чтобы это было твоё решение, а не просто... последствие того, что происходит. — А что происходит? Петр посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах было столько всего, что Илья на мгновение потерял дыхание. — Ты меняешься, — сказал Петр. — Кагияма лезет в голову, и я не всегда могу контролировать то, что во мне просыпается. Ты видел, каким я становлюсь, когда думаю о нём рядом с тобой? Я сам себя не узнаю. — Он провёл свободной рукой по лицу, по глазам, будто пытаясь стереть то, что видел внутри. — Я не хочу, чтобы метка стала просто реакцией на него. Я хочу, чтобы она была про нас. Илья кивнул. В словах Петра была правда — горькая, но правда. Они сидели так долго, держась за руки, и молчали. Каждый думал о своём. И каждый знал, что другой думает о том же. — Скоро всё закончится, — подвел итог, от которого не стало легче. — Но метку я поставлю, когда ты будешь готов. И когда я буду уверен, что это не просто защита от него. Илья кивнул, хотя внутри уже знал: он готов. Давно готов, но слова Петра имели смысл.

***

На следующий день после тренировки альфа сказал, что ему нужно выйти. Илья напрягся сразу — всем телом, каждой клеткой. Он сам удивился этой реакции. Ещё месяц назад он бы просто кивнул и остался ждать. А теперь каждое отсутствие Петра вызывало тревогу, холодок под кожей, желание сказать: «Пожалуйста, не уходи. Мне страшно». — Куда? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В аптеку. — Петр уже надевал толстовку и завязывал шнурки на кроссовках. — У тебя закончились пластыри, которыми ты заклеиваешь мозоли. Я видел, ты вчера вечером искал в сумке и не нашёл. И мне нужно проветриться. Он подошёл к Илье, взял его лицо в ладони, заглянул в глаза. Его пальцы были прохладными, как всегда, но в этом прикосновении было столько нежности, что у омеги защипало в носу. — Я слишком напряжён, Илюш. Если я останусь, я буду следить за каждым твоим шагом и сойду с ума. Ты же видишь, я даже дышать нормально не могу, когда думаю о нём рядом с тобой. Мне кажется, я превращаюсь в зверя, которого ты будешь бояться. — Вижу. — Илья прикрыл глаза, притираясь щекой к его ладони. — Я вернусь через полчаса. Обещаю. — Он поцеловал его в лоб, коротко, но весомо. — Не выходи из номера, ладно? Просто посиди здесь, посмотри что-нибудь. Отдохни. Петр ушёл. Дверь закрылась с тихим щелчком, и в номере стало пусто. Илья остался один. Он сидел на кровати, листал тикток, потом ленту инстаграма, пытался читать, но мысли разбегались. В номере было душно — кондиционер работал плохо, а открывать окно не хотелось из-за шума с улицы. Пот стекал по спине, футболка прилипала к телу. Илья вспомнил, что в душевой общего блока хороший напор и прохладная вода. Это же рядом, пять минут туда-обратно. Он знал, что Петр сказал не выходить. Знал, что это глупо. Знал, что Кагияма может быть где угодно. Но это же просто душ. Что может случиться за пять минут? Он убеждал себя, что это безопасно, что Кагияма не будет его преследовать, что всё это паранойя. Но где-то глубоко внутри уже знал, что ошибается. Знал, но не мог остановиться. Илья надел шорты, накинул футболку, сунул ноги в шлёпанцы и вышел в коридор. В раздевалке было пусто. Илья прошёл к вешалкам — они были в дальнем углу, у окна, откуда открывался вид на парковку. Разделся, повесил форму на крючок — футболку, шорты. Остался в одних боксерах. Достал из сумки чистое полотенце, белое, мягкое, пахнущее кондиционером из их номера. Повесил на плечо, толкнул дверь в душевую. Кабинки здесь были открытыми — просто ряд леек на стене, отделённых друг от друга перегородками. Илья выбрал дальнюю, включил воду. Прохладная вода стекала по телу, смывая напряжение. Он закрыл глаза, подставляя лицо струям. Вода затекала в уши, в нос, но он не обращал внимания. На несколько минут он смог забыть о Кагияме, о его запахе, о давящем взгляде. Только вода и тишина. Шаги. Он услышал их сквозь шум воды. Сердце пропустило удар. Илья замер, прислушиваясь. Шаги приближались, неторопливые, уверенные, цокающие по кафельному полу. Кто-то вошёл в раздевалку и теперь двигался в сторону душевой. — Илья. Голос Кагиямы. Спокойный, почти ласковый. Будто они договорились встретиться. Омега выключил воду. Тишина стала оглушительной. Только капли падали с его тела на мокрый пол, и этот звук казался громом. — Что тебе нужно? — спросил он, стараясь звучать твёрдо. Получилось не очень. — Поговорить. — Кагияма подошёл ближе, остановился у входа в душевую. Он стоял так, что Илья, выглядывая из-за перегородки, мог видеть его — джинсы, футболка, улыбка. Он явно не собирался мыться. — Наедине. Без твоего альфы. Илья оглянулся. Полотенце осталось снаружи, на скамейке, вместе с чистой одеждой. На нём не было абсолютно ничего, кроме капель воды, медленно бегущих вниз по телу. Он моментально ощутил всю уязвимость и беззащитность момента. — Передай мне полотенце, оно на скамейке, — не заставит же он в таком виде с ним говорить, альфа ведь хочет просто поговорить, да? Кагияма посмотрел на скамейку, потом на Илью. Усмехнулся — медленно, смакуя момент. Но послушно взял полотенце и протянул. — Держи. Илья быстро обернул полотенце вокруг бёдер. Затянул потуже, спрятал узел сбоку. Только после этого вышел из кабинки. — Что тебе нужно? — повторил он, стоя в метре от альфы. Полотенце держалось на честном слове, но это было лучше, чем ничего. Кагияма разглядывал его без стеснения. Взгляд скользил по мокрым волосам, по плечам, по груди, по краю полотенца, по ногам. Игриво, изучающе, будто он уже имел на это право. — Ты такой красивый, — тон его был низким, вкрадчивым, мерзким. — Знаешь, как трудно смотреть на тебя на льду и не думать о том, что под одеждой? Ты двигаешься так... свободно. Так соблазнительно. Твои бёдра, твоя талия, твоя шея — каждая линия, каждый изгиб. Ты вообще понимаешь, как воздействуешь на альф? Илья пятился назад, упёрся спиной в холодный кафель. За спиной была только стена, и он вдруг остро осознал, что в ловушке. — Не подходи. — Илья. — Кагияма вздохнул, будто успокаивал капризного ребёнка. — Я ничего тебе не сделаю. Просто хочу поговорить. Почему вы, омеги, всегда такие пугливые? Мы же не монстры. Мы просто хотим того, что нам принадлежит по праву. Он сделал шаг вперёд. Теперь между ними были сантиметры. Запах ударил в лицо. Сладкий, пряный, тяжёлый, с той самой химической нотой, от которой у Ильи всегда кружилась голова. Но сейчас это было в десять раз сильнее. Кагияма перестал скрывать. Он давил — всем своим существом, всей своей альфа-сущностью. Илья чувствовал, как ноги перестают держать, еще немного и он сползет по этой стене вниз. Это было не физическое воздействие — Кагияма даже не касался его. Это было альфа-давление, чистое и концентрированное, направленное прямо на него. Тело перестало слушаться. Мысли заволокло туманом. Илья чувствовал, как его воля тает, растворяется под этим напором. — Не надо... пожалуйста… — попытался сказать он, но язык едва ворочался. — Я ничего не делаю, — Кагияма улыбнулся. Улыбка его была самодовольной, он упивался открывшимся видом, но глаза оставались холодными, расчётливыми. — Я просто стою рядом, ты не уходишь. Это твоя природа, Илья. Ты создан подчиняться. Просто твой альфа слишком мягок с тобой. Он даёт тебе выбор, а омегам не нужен выбор. Ты просто ещё не понял этого. Он протянул руку и коснулся плеча Ильи. Пальцы были тёплыми, не такие, как у Петра. Он провёл вниз, по груди, по животу — продолжал изучать, повторяя линии, намеченные до этого. Илья чувствовал каждое прикосновение, каждый миллиметр, каждое движение. Кожа горела под этими пальцами, он чувствовал будто остаются ожоги, которые не получится смыть. — Ты дрожишь, — ехидничал Кагияма. — Замёрз? Или боишься? — Петя вернётся... — выдавил Илья, он звучал жалко, беспомощно. — Он придёт. — Петя вернётся, — передразнил альфа. — Но не сейчас. Сейчас ты здесь, со мной. Знаешь, сколько я ждал этого момента? Каждую минуту, когда ты был рядом, я думал о том, как останусь с тобой наедине и наконец воплощу в жизнь то, о чем мечтаю. Он прижался всем телом, вжимая Илью в стену. Полотенце сбилось, сползло ниже, но пока держалось. Кагияма тёрся об него, ища удовлетворения, и омега чувствовал, что тот уже возбуждён. Это было отвратительно — чувствовать чужое возбуждение, понимать, что оно направлено на тебя, и не иметь сил сопротивляться. — Ты пахнешь так, что я схожу с ума, — шепнул Кагияма ему в ухо. Губы его касались мочки, язык прошёлся по краю уха. — Я никогда такого не встречал. А твой альфа даже метку не поставил. Значит, любой может попробовать. Значит, я могу... Рука Кагиямы скользнула ниже, к краю полотенца. Пальцы коснулись ткани, потянули. — Как думаешь, что он скажет, когда узнает? — прошептал Кагияма. — Останется с тобой после этого, зная, что ты это позволял? — Не позволял... — Илья пытался собрать остатки воли. — Ты не сопротивляешься, — перебил Кагияма. — Ты просто стоишь. Твоё тело хочет этого, даже если разум отказывается. Это природа. Илья зажмурился. В голове было пусто, только этот запах, только это давление, только ужас от собственной беспомощности. Он не мог пошевелиться. Не мог кричать. Не мог ничего. — Илья, ты здесь? Голос Петра. Кагияма замер. На секунду — всего на секунду — в его глазах мелькнула паника. Он отступил, отпустил Илью, поправил свою одежду. Петр стоял в дверях раздевалки. Лицо бледное от ужаса, глаза чёрные от злости. Он смотрел на Кагияму, на мокрого Илью, на его дрожь, на сбившееся полотенце. В руке он всё ещё сжимал пакет из аптеки. — Вон отсюда. Петр подошёл к Илье. Движения его были медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть. Снял с себя кофту, накинул на плечи. Кофта пахла им — металлом, хвоей, холодом. Илья вдохнул этот запах глубоко, жадно, и наконец-то смог дышать. — Я здесь, — шепнул Петр, обнимая его дрожащими руками. — Я здесь. Прости. Илья прижался к нему, уткнулся лицом в плечо и застыл. Глаза защипало, и слёзы хлынули сами — крупные, размывающие всё вокруг в мутное пятно.

***

В номер они шли молча. Петр держал Илью за руку — крепко, но не больно, будто боялся, что тот растворится, исчезнет, превратится в дым. Его пальцы переплелись с пальцами Ильи, и это было единственное, что удерживало омегу в реальности. Коридоры отеля были пусты. Только фоновый шум из номеров да редкие шаги где-то вдалеке. Илья смотрел под ноги, на полосы линолеума, и считал шаги. Один, два, три, четыре. Не думать. Не вспоминать. Просто идти. В номере Илья сел на кровать, закутался в одеяло, хотя было тепло. Он всё ещё дрожал — мелко, непрерывно, будто внутри него застряла игла, которую невозможно вытащить. Петр сел рядом, обнял, притянул к себе. Илья уткнулся лицом ему в плечо и вновь замер. Несколько минут они молчали. Только дыхание — у Ильи частое, поверхностное, у Петра — глубокое, шумное, будто он заставлял себя дышать. — Как ты узнал? — тихо спросил Илья. Голос звучал глухо, из-за того, что лицо было прижато к ткани. — Вернулся, а тебя нет, — голос Петра был хриплым, срывающимся. — Сначала подумал, что ты в туалете. Подождал. Потом запах. — Запах? — Его. Он тянулся по коридору. Я побежал. Илья сглотнул. Воспоминания накатывали волнами — холодный кафель спины, мокрое полотенце, тяжёлый запах, от которого немело тело. Он зажмурился, пытаясь отогнать. — Илюш, я же просил не выходить, — тихо начал Петр, но сразу же исправился, обвинения тут ни к чему, — Прости, я не должен был оставлять тебя одного. — Ты не виноват, — Илья сжал его руку. — Я сам пошёл. Думал, это просто душ и за пятнадцать минут ничего не случится. — Это я виноват. Я знал, что он рядом и что он не отстанет. И всё равно ушёл. — Петр говорил, и в голосе его была такая боль, что омега не выдержал — ему хотелось растворится прямо сейчас. Петр выглядел... разбитым. Не сломленным — разбитым. Будто внутри него что-то треснуло, и теперь он пытался удержать осколки. Глаза его были красными — он не плакал, но был близок. Илья никогда не видел его таким. — Петь, — Илья коснулся его лица, провёл пальцами по скуле, по щеке, по губам. — Ты спас меня от самого страшного, этого достаточно, правда. Альфа прикрыл глаза, прижимаясь к его ладони. По щеке его скатилась слеза — одна-единственная, которую он не смог сдержать. — Я думал, он... — начал Илья. — Знаю. — Петр перехватил его руку, поцеловал пальцы. — Я тоже думал, что не успел. Илья всхлипнул — смесь истеричного смеха и слёз. Прижался снова, еще ближе, насколько это было возможным. Они сидели так долго. Минуты, часы — время потеряло значение. Постепенно дрожь Ильи утихла, дыхание выровнялось. Петр всё так же гладил его по спине, по плечам, по шее — невесомо, успокаивающе. Его пальцы находили напряжённые узлы, разминали, расслабляли. В какой-то момент Илья понял, что больше не чувствует страха. Только усталость и странное, почти забытое спокойствие. Будто он проплыл через шторм и наконец оказался в тихой гавани. — Петь, — сказал он, не поднимая головы. — М? — Я больше не хочу быть свободным омегой. Рука Петра замерла на его затылке. — Что ты имеешь в виду? Илья отстранился, сел прямо. Посмотрел Петру в глаза — впервые за этот вечер твёрдо, без дрожи. В его взгляде было что-то новое — решимость, которую он сам в себе не знал. — Я хочу, чтобы все знали, что я твой. — Илья, мы же уже говорили об этом... — Я не хочу больше быть уязвимым и полностью тебе доверяю. Он замолчал, не в силах договорить. В горле стоял ком. Петр смотрел на него долго, очень долго. В его глазах было что-то — боль, вина, любовь, всё сразу. — Ты уверен, что не пожалеешь? — спросил он тихо. — Это не просто реакция на то, что случилось? — Это не реакция. — Илья покачал головой. — Я думал об этом и раньше. — Хорошо, — желание омеги – закон. — Тогда сейчас. Петр осторожно отвёл одеяло, открывая шею Ильи. Кожа там была нежной, чистой, ни одного шрама. Илья вдруг осознал, как много значит эта пустота. Для Кагиямы она была знаком доступности. Для Петра — знаком выбора, который он дал омеге пять лет назад и который Илья делал каждый день с тех пор. Петр смотрел на эту чистую кожу, и в глазах его было благоговение. — Будет больно, — предупредил он. — Мне уже было больно сегодня, — одним взглядом все было сказано. — Твоя боль — другая. Я хочу её. Петр наклонился, поцеловал его шею — сначала нежно, едва касаясь губами. Потом языком провёл по тому месту, где через секунду появится метка. Илья вздрогнул, но не отстранился. Это было странно — чувствовать такое прикосновение там, где кожа всегда оставалась нетронутой. — Расслабься, — шепнул Петр. Укус альфы — это не просто укус. Это выброс феромонов, связывающих омегу с альфой навсегда. Петр сделал это медленно — не потому, что хотел причинить боль, а потому что хотел, чтобы Илья запомнил каждое мгновение. Сначала Илья почувствовал давление — челюсти Петра сомкнулись на коже, сдавливая, но не прорывая. Потом резкая вспышка боли — зубы вошли в плоть, разрывая, проникая. Илья зажмурился, вцепившись пальцами в плечи Петра. Боль была острой, но короткой — как укол, как падение на льду. А потом боль сменилась жаром. Внутрь хлынуло что-то тёплое, живое — феромоны, связь, обещание. Жар разлился по всему телу, проникая в каждую клетку, смешиваясь с запахом Петра, который вдруг стал частью его собственного. Металл. Хвоя. Холод. Теперь это было и в нём. Илья чувствовал, как меняется его запах — ваниль и снег соединялись с хвоей и металлом, создавая что-то новое, уникальное, их общее. Это было странно и прекрасно одновременно. Когда всё закончилось, Петр зализал ранку — долго, бережно, не отрываясь. Язык его скользил по повреждённой коже, успокаивая, заживляя. Илья дрожал, но не от боли. От переполняющих чувств. — Готово, — шепнул Петр, поднимая голову. В глазах его было что-то первобытное, древнее — удовлетворение альфы, наконец-то получившего своё. Но вместе с тем — бесконечная нежность. — Теперь ты мой. — Я всегда был твоим, — Илья улыбнулся сквозь слёзы. — Теперь просто официально. Петр усмехнулся одними уголками губ — той самой редкой улыбкой, которую Илья так любил. Лёг рядом, притянул к себе. Илья уткнулся носом ему в шею, вдыхая их общий теперь запах. В нём появилось что-то новое — его собственные ноты, ваниль и снег, смешанные с хвоей и металлом. Запах дома.

***

Утром пришла новость: Юма Кагияма покидает сборную. Якобы по состоянию здоровья. Илья узнал об этом за завтраком, когда кто-то из своих бросил фразу вскользь. Он как раз намазывал масло на тост и замер с ножом в руке. Масло таяло, впитываясь в тёплый хлеб, но Илья не замечал. — Что значит — покидает? — переспросил он у информатора. — А то и значит. Улетел сегодня утром. Говорят, здоровье подвело, — тот пожал плечами. — Странно, конечно, выглядел он вполне здоровым. Но японцы — народ загадочный. Илья посмотрел на Петра. Тот сидел напротив, пил кофе с неизменным бесстрастным лицом. Даже бровью не повёл. — Совпадение? — тихо спросил Илья, когда их собеседник отошёл. — Не думаю. — Ты что-то сделал? — Ничего, — Петр сделал глоток, скрывая за чашкой ухмылку, не всегда надо знать правду.