Свободный омега

Отель не спал, продолжая дышать даже ночью. Где-то за стеной дребезжала решётка вентиляции — тонко, навязчиво, будто пыталась пропилить бетон миллиметровыми зубами, год за годом, ночь за ночью, и никогда не могла добиться своего. Где-то этажом выше спускали воду, и трубы отзывались внутренним стоном, который уходил куда-то вниз, в недра здания, где клокотала вода и гудели насосы. Где-то, кажется, в соседнем крыле, хлопнула дверь — раз, другой, третий — кто-то метался по коридору, не находя покоя. Петр лежал на спине и смотрел в потолок. Там, над кроватью, штукатурка пошла мелкими трещинами — тонкая паутина, расходящаяся от люстры к углам. В темноте они казались глубокими, почти бездонными, будто под ними скрывалась пустота, готовая поглотить всё, что свалится в неё. Он считал их, потому что считать было нечем занять мозг, а думать — слишком опасно. Потому что стоило закрыть глаза — и перед ними вставало другое. Кафельный пол. Вода, стекающая по мокрым плечам. Полотенце на бёдрах — тонкая, не защищающая ткань, которая вот-вот сползёт. И эти руки. Эти пальцы. Эта улыбка. Он успел. Он успел вовремя. Но если бы задержался на пять минут — на три, на одну — если бы не рванул по коридору, сметая всё на пути... Петр сжал зубы так, что они заныли. В висках запульсировало, застучало — тупые, ритмичные удары, от которых темнело в глазах. Илья спал рядом. По-настоящему спал — впервые за те дни, что они здесь находились. Впервые с того дня, когда Кагияма впервые встретился ему в коридоре со своей скользкой ухмылкой. Впервые с того момента, как началась эта тихая, липкая война, в которой не было выстрелов, но были раны. Илья лежал на боку, подложив ладони под щёку. Дышал ровно, глубоко, без всхлипов и вздрагиваний. Губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на скулы — длинные, густые, они делали его лицо почти детским, беззащитным. На шее — свежая метка, которую Петр поставил всего несколько часов назад. Кожа вокруг неё ещё красная, чуть припухшая, но Илья даже во сне не морщится, не трогает её, не пытается защитить. Доверяет. Петр смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, тяжёлое, почти неподъёмное. Не ярость даже — что-то древнее, первобытное, то, что должно было заставить его вскочить и бежать. Добивать. Рвать. Стирать в пыль. Он заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Илья шевельнулся, что-то пробормотал — неразборчивое, милое, сонное — и прижался щекой к его плечу. Доверчиво, по-детски, всем телом. Петр замер. Боялся дышать, боялся шевельнуться, боялся спугнуть эту секунду покоя, которую они выцарапали у ночи. Минута. Две. Пять. Дыхание Ильи снова выровнялось, ушло в глубокую фазу. Петр осторожно, миллиметр за миллиметром, высвободился из-под его руки. Илья даже не проснулся — только вздохнул во сне, перевернулся на другой бок и свернулся калачиком, натянув одеяло до самого носа. Светлые волосы разметались по подушке, кончики касались губ. Петр замер, глядя на него. В лунном свете Илья казался почти нереальным — слишком красивым, слишком хрупким, слишком его. Ради этого. Всё ради этого. Он нащупал в темноте ручку и листок, вырванный из блокнота. Написал коротко, крупно, чтобы точно увидел: «Вышел подышать. Вернусь быстро. Люблю» Положил на тумбочку, придавил ключом-карточкой. Ещё раз посмотрел на Илью и выскользнул в коридор. Ночной отель — место особенное. Днём здесь шумно, тесно, людно. Спортсмены, тренеры, журналисты — бесконечный поток, мешанина языков, запахов, эмоций. Кто-то смеётся, кто-то ссорится, кто-то тащит сумки, кто-то пьёт кофе из автомата. Всё это мешается в один белый шум, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать. Ночью остаётся только здание. Длинные пустые коридоры с мягким ковролином, который глушит шаги. Редкие лампочки, горящие через одну. И тишина — такая плотная, что начинаешь слышать вещи, о которых днём не подозреваешь: как поскрипывают половицы под собственным весом, как где-то внизу, в прачечной, всё ещё крутятся барабаны стиральных машин, наматывая цикл за циклом. Петр шёл к лестнице, и каждый шаг отдавался в висках тупой, ноющей болью. Телефон он достал уже на ходу. Короткое сообщение без приветствия — просто имя. Влад ответил через несколько секунд: «Иду.» Они встретились у окна в торце коридора. Влад появился бесшумно — вышел из-за поворота, будто материализовался из темноты. Спокойный, собранный, в той же толстовке с логотипом сборной, что и днём. Даже не ложился. Тёмные круги под глазами выдавали усталость, но в них же читалась готовность — настороженная, звериная. — Где? — коротко спросил Влад. — Триста седьмой, свет горит. — Ждёт? — Ждёт. Влад усмехнулся — одними уголками губ, без веселья. — Смелый или глупый. — Уверенный. — Петр прислонился плечом к стене, посмотрел на Влада. В глазах у него было пусто, только где-то на дне тлело что-то такое чёрное и тяжёлое. — Думает, что ему ничего не будет. Звезда, альфа, неприкасаемый. — Неприкасаемых не бывает. — Влад достал пачку сигарет, повертел в пальцах, сунул обратно. — Бывают те, кто ещё не встречал того, кто прикоснётся. Они пошли по коридору. Ковролин под ногами мягкий, пружинистый, с причудливым рисунком. Петр смотрел прямо перед собой, на полоску света в конце. Влад чуть сзади, но Петр чувствовал его присутствие — как стену за спиной, как опору, как единственное, что удерживало его от того, чтобы сорваться и побежать. На полпути Петр остановился. Прислонился лбом к стене — обои здесь были с мелким, почти незаметным узором, пахли свежей краской и чем-то химическим, дезинфицирующим. Закрыл глаза. — Влад. — Я его убью. Я сейчас зайду и не смогу себя сдержать. Сказал и понял, сколько веса в этих словах. Что внутри действительно есть эта готовность — взять и стереть. Превратить проблему в ничто. В жалкое воспоминание. Влад подошёл, встал рядом. Близко — плечо почти касается плеча. Петр чувствовал его тепло, его запах с нотками кожи и бензина, запах человека, который не боится ничего. — Нет, я не дам тебе это сделать. — Почему? — Потому что это ни к чему. — Влад говорил тихо, спокойно, без нажима. В его тоне не было сомнения — только уверенность, выкованная годами знакомства. — Потому что, если ты навредишь, сядешь. Надолго. Илья останется один с памятью о нем и с кошмарами по ночам. Ты этого хочешь? Петр молчал, но желваки ходили под кожей, скулы заострились, на виске пульсировала жилка. — Я зайду первый, — продолжал Влад. — Если я его трону — это драка альф. У нас с ним счётов нет, просто не поделили что-то. Спортивная злость, бывает, а если ты — он сможет докопаться до Ильи. Скажет, что ты напал из ревности, приплетёт его, начнутся разбирательства. Тесты, допросы, интервью. Ты же знаешь этих гадов: они из любой жертвы сделают провокацию. Будут полоскать имя Ильи во всех газетах. Петр поднял голову, посмотрел на Влада в упор. Долго, изучающе, будто видел впервые. Тот выдержал взгляд — спокойно, без вызова, просто принимая. — Спасибо, — сказал Петр. Коротко, но в этом слове было всё, что ему хотелось выразить. — Иди ты. — Влад хлопнул его по спине между лопаток. — Пошли уже. Заждался, поди, наш друг. Ключ от триста седьмого номера лёг в руку Петра ещё днём. Как — неважно. В отелях, где живут спортсмены, свои законы. Администрация бывает очень любезна, когда речь заходит о безопасности участников. Особенно если участник омега и особенно если в деле замешаны альфы, готовые объяснять правила вежливости на понятном языке. Петр вставил карточку в щель, подождал зелёного света, нажал ручку. Дверь открылась бесшумно. Петли смазаны — такие мелочи в приличных отелях предусмотрены. Кагияма сидел в кресле у окна. Не пил. Не смотрел телевизор. Не листал телефон. Просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в ночное небо за стеклом. Окно было приоткрыто, и тонкая полоска холодного воздуха тянула занавеску, заставляя её шевелиться, будто живую. При их появлении он даже не вздрогнул. Медленно, с ленцой сытого кота, повернул голову. И растянул губы в улыбке той самой — сладкой, мерзкой, приклеенной к лицу, как маска. Улыбкой, от которой у Петра внутри всё сворачивалось в тугой узел. — Я думал, ты придёшь один. На английском, с акцентом, который превращал твёрдые звуки в мягкие, почти мурлыкающие. В его интонациях не было страха — только лёгкое, расслабленное любопытство. — Привёл друга? Это так... мило. Будет вечеринка? Он был трезв. Абсолютно, кристально трезв. Ни запаха алкоголя, ни мутных глаз, ни расслабленных движений. Это читалось в том, как он сидел — ровно, прямо, контролируя каждую мышцу. Как смотрел — в упор, без страха, с вызовом. Это было страшнее, чем если бы он валялся пьяным. Значит, ждал. Осознанно. Значит, готовился. Просчитал варианты, взвесил риски. И пришёл к выводу, что ему ничего не грозит. Что он неприкасаем. Наивный. Петр стоял в дверях, и воздух вокруг него, казалось, замерзал. Кристаллизовался, превращался в мелкую ледяную взвесь. — Ты тронул моего омегу, — сказал он. Слова падали в тишину тяжёлыми, холодными камнями. Без интонаций, без эмоций — просто констатация факта. — Ты давил на него. Ты заслужил намного больше, чем разговор. Кагияма рассмеялся. Коротко, картаво, но в этом смехе не было веселья — только нервное, натянутое напряжение. Он вёл свою партию, но где-то глубоко внутри уже понимал, что оркестр играет не по его нотам. — Я ничего не делал, — развёл он руками. Жест получился театральным, наигранным. Пальцы дрогнули — на секунду, неуловимо, но Петр заметил. — Он сам пришёл в душевую, сам разделся. Я только смотрел. Разве смотреть запрещено? Мы в свободной стране, кажется. В Канаде, между прочим. Или здесь тоже за взгляды наказывают? — Ты его трогал. — Я? — Кагияма прижал руку к груди, изображая невинность. — Я просто хотел поговорить. Мы же коллеги. Спортсмены. Друзья. Я даже не знал, что у вас... — он сделал паузу, смакуя, растягивая слова, как тянучку, — такие серьёзные отношения. Метки-то нет. Я думал, он свободный омега. Петр сделал шаг вперёд. Один шаг, но альфа дёрнулся. Чуть-чуть, на миллиметр, но Петр и Влад заметили. Влад мягко, но настойчиво выступил вперёд, заслонил Петра собой. На секунду их взгляды встретились. В глазах Влада было: «Дай я. Доверься.» Петр замер, хотя каждая клетка требовала движения. Влад обошёл кресло сбоку — неторопливо, вразвалочку, будто у него была вечность. Остановился в полуметре от Кагиямы, чуть наклонил голову, разглядывая его с ленивым любопытством, зеркаля эмоцию. — Юма, — выдохнул он почти дружелюбно. В этом обращении не было ни злости, ни угрозы — только усталая снисходительность взрослого к нашкодившему ребёнку. Кагияма дёрнулся, но сдержался, остался в кресле. — Ты, я смотрю, любишь нарушать чужие границы, — продолжил Влад всё тем же ровным, почти скучающим тоном. — То запах оставишь, то руку положишь, то взглядом раздеваешь. Дома, в Японии, наверное, можно? Там свои порядки? Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине. — Но сейчас ты не дома. И мы не дома. Мы все тут гости, в чужой стране. Только почему-то одни гости ведут себя по-человечески, а другие... — он покачал головой, будто сожалея. — Другие забывают, что за вход в чужой огород можно и по шее получить. Независимо от страны. Кагияма напрягся, вцепился пальцами в подлокотники. — Сегодня мы тебе напомним, как это бывает, — закончил Влад. — Чтобы в следующий раз, когда увидишь чужого омегу, руки сами собой в карманы прятались. Юма рванул из кресла — резко, надеясь на скорость, на внезапность, на то, что успеет. Может, добежать до двери, может, закричать, может, просто выиграть секунду. Он не успел. Петр был рядом в одно мгновение. Движение — короткое, страшное своей экономичностью. Без замаха, без лишних жестов, без предупреждения. Просто кулак, встретившийся с челюстью с глухим, влажным звуком, от которого у Влада свело скулы. Кагияма рухнул обратно в кресло. Голова его мотнулась — раз, другой, как у тряпичной куклы. Из разбитой губы брызнула кровь — тёмная, почти чёрная в полумраке. Она потекла по подбородку, капала на светлую футболку, впитываясь в ткань медленными, расползающимися пятнами. Альфа схватился за лицо обеими руками, замычал что-то неразборчивое, жалкое. Петр стоял над ним. Не бил больше. Не двигался. Просто стоял — высокий, прямой, чёрный силуэт на фоне окна, за которым медленно занимался рассвет. И смотрел. Этого было достаточно. Влад подошёл сзади, положил руки на спинку кресла. Наклонился к уху Кагиямы — близко, почти вплотную. Тот замер, перестал мычать, только дрожал мелко, противно. — Больно? — спросил Влад, в его тоне не было издевательства. Только спокойная, холодная констатация. Одним движением он взял Кагияму за затылок. Пальцы сжались на черепе — жёстко, не позволяя дёрнуться, с давящей, нечеловеческой силой. Юма взвизгнул — тонко, по-звериному. Петр шагнул ближе, заломил ему руки за спину — коротко, деловито, будто отрабатывал это движение десять раз в день. Кагияма дёргался, бился, пытался вырваться, но против двоих альф у него не было шансов. Совсем. Как у мыши против двух котов. — Не дёргайся, хуже будет, — предупреждал Влад. Всё так же спокойно. Но в этом спокойствии было что-то такое, от чего по коже бежали мурашки. — Чем больше дёргаешься, тем больнее будет. Расслабься и получай удовольствие. Он отвёл ворот его футболки, открывая шею. Кожа там была чистой, белой, без единой отметины. Кагияма — элита мирового катания, звезда, неприкасаемый — никогда в жизни не знал, каково это, когда кто-то сильнее ставит тебя на место. Никто не смел. Никто не пытался. До сегодняшней ночи. — Знаешь, что будет сейчас? — шепнул Влад ему в ухо. Кагияма замер. Всем телом, каждой мышцей — замер, перестал дышать. — Ты любишь метить других своим запахом. Оставлять на них свои следы, чтобы все знали: этот — мой, я тут был, я имею право. Получать в ответ не пробовал? Сейчас попробуешь. Он провёл языком по коже — там, где через секунду должны были сомкнуться зубы. Альфа дёрнулся в последней, отчаянной попытке. Заорал — хрипло, срываясь на визг: — Нет, не смей! Я буду жаловаться в федерацию, в посольство! — Жалуйся, — перебил Влад. — Кому ты расскажешь? Что тебя, альфу, пометил другой альфа? Ты станешь посмешищем. Никто не захочет даже рядом стоять с тем, кто носит чужую метку. Он впился зубами в его шею. Чуть ниже того места, где ставят истинные метки. Ближе к плечу, ближе к ключице — туда, где кожа тоньше всего, где запах въедается особенно глубоко, где след остаётся надолго. Неглубоко. Влад контролировал каждое движение — ровно настолько, чтобы прокусить кожу, чтобы пошла кровь, чтобы его запах — доминантный, с нотками кожи и бензина — смешался с кровью, впечатался в плоть, впитался в каждую клетку. На недели вперед. Юма заорал не от боли — от ужаса. От осознания того, что происходит. Что его, гордого, неприкасаемого альфу, сейчас превратят в вещь. В помеченного. В низшего. Он бился под Владом, царапал воздух, пытался ударить, но Петр держал мёртвой хваткой — спокойно, равнодушно, без капли жалости. Из глаз Кагиямы текли слёзы. Настоящие, крупные, унизительные слёзы. Они смешивались с кровью, капали на футболку, на джинсы, на ковёр. Он никогда не плакал. Никогда не был слабым. Никогда не чувствовал себя жертвой. Сейчас чувствовал. Влад отстранился и вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел на дело рук. На шее альфы красовался свежий укус — рваный, кровоточащий, отвратительный. Кожа вокруг уже начала краснеть, опухать. И над этим укусом уже поднимался запах — чужой, въедающийся в собственный запах Кагиямы, заглушающий его, стирающий. — Ну вот, — сказал Влад довольно. Он выпрямился, поправил толстовку. — Теперь каждый альфа в радиусе километра будет чувствовать, что он чей-то. Мой запах въестся в него. Будешь мыться — не смоешь. Будешь прятаться — я всё равно рядом. И каждый раз, когда какой-нибудь альфа посмотрит на него с презрением, он будет вспоминать. Кагияма сполз в кресле. Закрыл лицо руками, сжался, пытаясь стать как можно меньше. Он дрожал — мелко, противно, всем телом. Из разбитой губы всё ещё капала кровь, смешиваясь со слезами и соплями, и всё это стекало на подбородок, на шею, на свежий укус, делая его ещё более отвратительным. Петр отпустил его руки. Отступил на шаг. Посмотрел на Влада. В глазах у обоих было одно и то же: дело сделано. Точка поставлена. Он наклонился к Кагияме — медленно, неотвратимо. Тот вжался в кресло, зажмурился, будто ожидал нового удара. — С завтрашнего дня ты уезжаешь. Придумаешь причину. Здоровье, семья, что угодно. Если ты останешься, я сделаю так, что твоя «болезнь» станет реальной. Ты понял? Кагияма молчал. Только дрожал, втянув голову в плечи. Петр взял его за подбородок. Пальцы сжались на челюсти — жёстко, до хруста, заставляя поднять голову, открыть глаза. В глазах Кагиямы плескался такой ужас, что даже Владу, видавшему всякое, стало не по себе. Это был не просто страх. Это было что-то глубже — сломанность, ничтожность, конец всего, что он о себе думал. — Я спросил: ты понял? — Да... — прошептал Кагияма. Слова вышли с хрипом, с присвистом. Изо рта тянулась нитка слюны, смешанной с кровью. — И запомни. — Петр говорил медленно, вбивая каждое слово, как гвоздь. — Если ты ещё раз приблизишься к Илье, если просто посмотришь в его сторону, мы вернемся. И тогда Влад поставит метку по-настоящему. Навсегда. Будешь ползать и проситься на поводок. Хочешь такого будущего? Юма замотал головой — часто, судорожно, не контролируя движения. — Вот и славно. Петр отпустил его. Выпрямился. Кагияма снова сполз, вжался в кресло, сжался в комок. Из груди его вырывались всхлипы — тонкие, жалобные, совсем не похожие на того самоуверенного альфу, который ещё час назад улыбался им. Влад подошёл к двери, открыл её настежь. Жестом пригласил Петра выходить. На пороге обернулся. Послал Кагияме воздушный поцелуй — театральный, издевательский. — Увидимся на турнирах, Юма. Буду махать тебе рукой. Дверь закрылась. В коридоре было тихо. Так тихо, что Петр слышал, как стучит кровь у него в висках. Он стоял, прислонившись к стене, и дышал. Медленно, глубоко, заставляя сердце успокоиться, загоняя адреналин обратно в клетки. Руки дрожали — мелко, противно, не слушались. Он сжал их в кулаки, спрятал в карманы. Влад курил у окна. Окно было приоткрыто, и холодный ночной воздух тянул в коридор, разгоняя запах пота и крови, который въелся в одежду. Влад курил жадно, глубоко затягиваясь, и стряхивал пепел прямо на пол — плевать на все. — Нормально? — спросил он, не оборачиваясь. — Да. — Иди к нему. Я тут присмотрю, чтобы никто не шлялся. Он выпустил дым в темноту, посмотрел, как белая струя тает в воздухе. — И да, Петь... Он теперь долго будет шарахаться от каждой тени. А утром уедет, обещаю. Петр подошёл, сжал его плечо. Сказать ничего не мог — слова кончились, иссякли, выгорели дотла. — Иди. Я позвоню, если что. Петр пошёл по коридору. С каждым шагом напряжение отпускало. Медленно, неохотно, но отпускало. Сменялось странной, звенящей пустотой — будто внутри вынули что-то тяжёлое, что носил годами, и теперь не знаешь, чем заполнить образовавшуюся полость. Он сделал то, что должен был. Кагияма больше не подойдёт к Илье. Никогда. В номер он вошёл бесшумно. Илья спал. Даже не пошевелился, когда открылась дверь, когда Петр раздевался в темноте, когда лёг рядом. Спал крепко, глубоко, подложив ладони под щёку. Альфа смотрел на него. Смотрел долго, не мигая, впитывая каждую чёрточку. На то, как вздымается грудь. Как чуть подрагивают губы во сне. Как пальцы сжимают край наволочки, будто даже во сне ищут опору. Он притянул Илью к себе — осторожно, бережно, стараясь не разбудить. Тот во сне вздохнул, прижался теснее, уткнулся носом в плечо. В родной запах. В дом. Утром Илья проснулся оттого, что Петр гладил его по голове. Он открыл глаза медленно, нехотя, цепляясь за остатки сна — последние минуты, когда можно было ни о чём не думать. Солнце уже заливало номер, пробиваясь даже сквозь неплотные шторы, рисовало на полу длинные полосы и заставляло пылинки танцевать в воздухе. Было тепло. Было спокойно. Впервые за долгое время — спокойно. Илья потянулся, чувствуя, как приятно ноют мышцы после глубокого сна. И тут же ощутил — шею. Лёгкое, тянущее напоминание о том, что произошло ночью. Он коснулся пальцами метки — кожа вокруг была чуть тёплой, чуть припухшей, но уже не болела. Только приятно тянула, будто напоминая: теперь ты не один. Теперь ты — часть чего-то большего. Петр сидел рядом, смотрел на него с той самой спокойной улыбкой, от которой у Ильи всегда теплело внутри. — Доброе утро, — сказал он тихо. — Выспался? — Да... — Илья зажмурился, потянулся ещё раз. — А ты чего так рано? Сколько времени? — Половина девятого. — Петр кивнул на тумбочку, где лежали его часы. — Я уже сбегал в душ. Одевайся, пойдём завтракать, пока столовая не закрылась. Илья сел на кровати, подтянул одеяло к груди. В номере было прохладно — кондиционер работал исправно, но ему почему-то не хотелось вылезать из тепла. — Петь, — позвал он. — Иди сюда. Петр послушно подвинулся ближе, омега обнял его, прижался щекой к плечу, вдохнул знакомый запах — металл, хвоя, холод. И ещё что-то новое, что-то, чего раньше не было. Его собственные ноты — ваниль и снег — теперь смешались с этим запахом, создавая что-то единое, неразделимое. — Люблю тебя, — сказал Илья в его плечо. — И я тебя. Они сидели так несколько минут. Просто обнявшись, просто чувствуя друг друга. Солнце поднималось всё выше, и в номере становилось светлее. Потом Илья вздохнул, отстранился и начал одеваться. Футболка, шорты, носки — привычные движения, которые сегодня почему-то казались особенными. Он то и дело касался шеи, проверяя, не сон ли это. Метка была на месте. В столовой уже почти никого не осталось — основная волна спортсменов отзавтракала и разошлась по тренировкам. Они взяли подносы, прошли к раздаче. Илья положил себе тост, масло, джем, взял стакан апельсинового сока. Петр налил кофе и взял тарелку с омлетом. Они сели за свободный столик у окна. За стеклом шумел Монреаль — машины, люди, чужая жизнь, которая текла мимо, не касаясь их. Илья намазывал масло на хлеб, когда рядом приземлился кто-то из своих — один из российских фигуристов, кажется, Максим, который выступал в танцах на льду. Он поставил поднос на соседний столик, но вместо того, чтобы сесть, подошёл к ним, наклонился доверительно. — Слышали новость? — спросил он вполголоса, будто делился секретом. — Какую? — Илья поднял голову, застыв с ножом в руке. Масло на хлебе уже таяло, впитываясь и размягчая, но он не замечал. — Юма Кагияма улетел, сегодня утром. Говорят, по состоянию здоровья. — Максим хмыкнул. — Странно, конечно. Вчера ещё бегал, улыбался, а сегодня — бац, и нет. Но японцы — народ загадочный, у них свои заморочки. Илья смотрел на него, не моргая. Внутри что-то ёкнуло, сжалось и отпустило. Сразу. Будто узел, который затягивался все эти дни, вдруг развязался сам собой. Он перевёл взгляд на Петра. Тот сидел напротив, пил кофе с неизменным бесстрастным лицом. Даже бровью не повёл. Только пальцы, сжимающие кружку, чуть заметно дрогнули — но это могло показаться. Максим, не дождавшись бурной реакции, пожал плечами и отошёл к своему столику. Илья ещё несколько секунд смотрел на дверь, за которой скрылся информатор. Потом снова посмотрел на Петра. — Совпадение? — тихо спросил он. — Не думаю. — Ты что-то сделал? — Ничего, — Петр сделал глоток, скрывая за чашкой ухмылку, не всегда надо знать правду. Илья хотел спросить ещё. Хотел узнать, что именно произошло этой ночью, когда Петр выходил «подышать». Хотел понять, почему Кагияма уехал так внезапно. Но вдруг понял, что не хочет. Не хочет знать деталей. Он просто хотел, чтобы это закончилось. И это закончилось. Они допили кофе, собрали подносы и вышли из столовой. Впереди был новый день, тренировка, лёд.

***

Они никогда больше не встретились с Кагиямой. Ни на турнирах, ни на сборах, нигде. Кто-то говорил, что он ушёл из спорта — слишком резко, слишком неожиданно для того, кто был на пике формы. Кто-то — что уехал обратно в Японию и живёт затворником, не выходит на связь, отказывается от интервью. Кто-то шептался, что с ним случилось что-то странное, что он боится темноты, не выходит из дома после заката и шарахается от незнакомых альф. Петр тоже молчал. Иногда, просыпаясь ночью, он смотрел на спящего Илью и вспоминал ту ночь в Монреале. Запах крови. Дрожащего Кагияму. Укус Влада. Свои руки, сжимающие чужой затылок. Он ни о чём не жалел. И никогда не расскажет. Никому и никогда. Потому что есть вещи, которые не нужно знать тому, кого по-настоящему любишь. Есть тени, которые лучше нести одному. Есть ночи, которые останутся только его.