Сломать ногу

— Все остальное – на ваш вкус. Можете подключить Мэддисонов к выбору одежды. Потом вы раздаете автографы и уезжаете домой. Вопросы? — Я бы задал, но меня, эм… посадят за оскорбление физических лиц. Можно мой партнер через меня задаст? Нисколько не удивленный тонким намеком от Знальца, менеджер кивает: — Хорошо, спасибо. — Ага, — Виктор вышел из кабинета его менеджера по вопросам благотворительности. Отчаянно хотелось хлопнуть дверью, но та была с доводчиком, так они еще и находились в больничном корпусе фонда, в который регулярно заезжал Виктор: менеджер параллельно был секретарем управляющего больницы. — Ну и? Как прошло? Джеймс ждал его. — Все два с половиной часа просидел? — Ну, как просидел? С детьми игрался – меня попросили. Знаешь, а я к ним привязался, если честно. — Это всегда так, — Виктор за секунду посветлел, присаживаясь на мягкую лавочку и вспоминая, как сам начинал вкладывать деньги в организации помощи, став чуть богаче среднего. — Сначала просто смотришь на них и думаешь, как их жалко, как им не повезло. А потом, в какой-то момент тебе их вовсе и не жалко. Дети как дети. И для них лучше всего – это человеческое отношение, как и ко всем. Понимаешь? — Да, Виктор. Джеймс улыбается. Виктор – тоже. — Так, как с менеджером? — М, давай сначала домой, я лекарства с утра не выпил. Знакомо-обеспокоенный взгляд вцепился в рубашку, брюки и во все тело, прошивая насквозь. Виктор похлопал его по плечу и поспешил сообщить: — От мигрени. Судьбу своего персонажа я повторять не собираюсь. — Вик, ну у тебя же генетическая предрасположенность к… — Не отрицаю. Но пока все нормально. — Виктор… — И не верь во всякую ерундистику, я тебя умоляю. Все, давай, пошли. А то у меня ноги уже затекли. — Да, конечно. *** Свежий воздух наполнял легкие чистым кислородом, стимулируя в организме биологические процессы. С правой стороны шумела детская площадка тонкими визгами радости и смехом, а с другой трапезничали – ах да, их вызвали в десять утра на это совещание, час вынудили ждать и час слушать – врачи, пришедшие сюда на перерыв. Халлибертон машет им своей миниатюрной рукой. А, прошло полтора года со съемок “Аркейн”. И с тех пор многие из актерского состава с друг другом не виделись, предпочтя отпраздновать новый этап своей карьеры с близкими. Джеймс посмотрел на Виктора – тот пожал плечами. — Почему нет? Как раз вспомним кое-что. — Что? — Я расскажу-у, — протянул Виктор и начал рыться в поясной сумке Джеймса – со стороны, они, должно быть, смотрелись очень комично – выискивая кошелек. — Ты сильно голодный? Я очень. — Виктор, так и скажи, что не хочешь с ним разговаривать и мы не пойдем, — Джеймс наклоняется, надеясь, что здесь нет “подлых ушей”. — Фактически, раз ты об этом догадался, я уже сказал это. Но пойти надо, — Виктор посмотрел в сторону Халлибертона, который в свою очередь смотрел на них. Дежурно улыбнулся Джеймсу. — Так что тебе взять? — Э-э, мне форму держать нужно. Давай какой-нибудь салат с курицей и минералки. — Держать форму? М, и для кого же? — Для тебя. Не для фанатов. Виктор кивнул, удовлетворенный ответом, и пошел в сторону кафе. А Джеймс к Халлибертону. — Здрасте? Брэнсон Халлибертон? — Да-да, мальчик, это я. — Ну, как дела? Как вам популярность? — Да ничего, потихоньку. Популярность у меня и раньше была, по молодости. Эх, чудные вещи тогда происходили, поистине. А у тебя-то с ней как? Небось, отбоя у девчонок нет? — Да-а, — Джеймс неловко почесал шею. — Не знал, что из телохранителя я вот так вот… — О, да, конечно-конечно. Неожиданно это все, да? — Ага. — Ну-у? Нашел себе кого-нибудь? Мне показалось, у вас с Мэг очень хорошие отношения. — О, а… Я не думал об этом в таком ключе. Ну, не то что не думал… — О ком ты там думаешь? — Виктор подсел к ним с подносом, на котором громоздились: салат с курицей, макароны с сыром, две мини пиццы, коктейль и бутылка пива. — Ни о ком, Виктор. То есть о тебе! — Я для тебя никто? — он надул губы и скрестил руки на груди, притворяясь ужасно обиженным и готовым вот-вот отвернуться. — Виктор, ну я тебя люблю, честно, — крепкие руки на плечах, на лице и Виктор снова улыбается. Подсаживается ближе, утыкается носом в шею. Кусает. — Ах, ну, значит убил сразу двух зайцев, Джеймс, да? И любовь нашел, и другу помог. — Ну, получается, что да, — отстраняясь от смуглой кожи, говорит Виктор. Потом обращается к Джеймсу: — Воды не было, молочный коктейль сойдет? Джеймс кивает, когда Виктор передает ему их общий кошелек, и целует его в макушку, рукой прижав его голову к себе. Смотрит на Халлибертона. Смущается. — Извините. — Любовь – она всегда любовь, мальчики. Я и не таким занимался, — он подмигнул. Джеймс напрягся еще больше. — М, мистер Халлибертон. Вы преподавали нам уроки музыки в соответствующей школе, так? — О, Виктор, ну ты вспомнил. Было такое и дальше? — Ну, в общем. Нам с Джеймсом поручили выступление в жанре рока. Воспользуемся вашими знаниями. Джеймс раскрыл рот. Посмотрел на Виктора. Тот выглядел не особо ошарашенным. Смотрел на их учителя легко и просто, не вызывая подозрений. — О, мальчишки! Это новый опыт – и весьма специфичный! – что же могу сказать, удачи вам. Если что, я готов вас поддержать! — Спасибо, это очень важно для нас с Джеймсом. Тот посмеялся, а потом, взяв свой стакан в руки, ретировался, сказав, что у него есть неотложные дела. И в унисон прозвучало: — Он просто не хотел нас смущать. — Он просто понял, что мы позорище. — Джеймс… — Ладно-ладно, — он взял свой салат и пластиковую вилку, начиная есть. Виктор последовал его примеру. Молчание, пожираемое тихим чавканьем, больно тянет за нервные окончания. Мысли непонятным клубком летают из стороны в сторону, отталкиваясь от черепа и отдаваясь непонятной болью. Р о к - к о н ц е р т. О К – К О Н Ц Е Р Т Для Джеймса рок – это что-то чрезмерно экзотическое, громкоголосое и абсолютно непонятное. Он, безусловно, сторонник переворотов и изменений: его жизнь сполна кишит падениями и взлетами, отвержением старого и созданием нового. Он не привык ограничивать себя из-за образования или недостатка жизненного опыта. “Его путь полон исключительного движения и это мотивирует других делать также”, — цитата из единственной газеты, которую Виктор позволяет себе читать без ожидания наткнуться не то чтобы на ложь… Скорее на переработанную изнутри правду, которая после таких издевательств становится постыдным анекдотом. И все же, рок – это не для Джеймса, несмотря ни на что. Все еще в категории “слишком” и “не мое”. А играть все это – наверно, это будет… Плохо. Только восходящая карьера рухнет вниз, а только приобретенная родственная душа без оглядки уйдет. Джеймс положил руку на бедро Виктору. Тот, поедая вторую пиццу, не отреагировал, погруженный в свои мысли насчет всей этой затеи. Что тут говорить? Виктор считает себя не то чтобы немузыкальным человеком, а скорее музыку нечеловечной: музыкальная школа, в которую ходил Виктор, хорошенько потрепала ему нервы. В конце концов, музыка была для него чем-то несущественным в мире танцев, кино и книг. А про отдельные жанры и соответствующие им инструменты – про это и речи не шло. Да, знания, переданные ему Халлибертоном, у него были. Но другое дело иметь эти знания, а другое – применять вне экзамена, перед огромной публикой, которая беспрекословно уверена в необъятности твоего потенциала. И нет, дело не в страхе: Зналец точно может сказать, когда он перестал бояться не оправдать чьих-то ожиданий. Дело в том, как сильно просядет его карман и как это наложится на его благотворительность. Неудача для него уже много лет имеет значение не иметь возможности помочь и самому стать беспомощным. — Ты на чем у старика играл? — Э, у нас была программа вокала. А что? — У меня не было вокала. Джеймс подавился и на вид легкая рука Виктора прилетела ему по спине. — Кх-кхэ, спасибо, Ви. Так ты хочешь… — Хочу, чтобы ты был на вокале, потому что выбора у нас как такового нет. — Ты б мои отметки спросил у него, а… — Не переживай, я знаю. — Ты спрашивал? — Нет, к сожалению. — А как тогда? — Услышал. Не думал, что ты любишь Кэти Перри. — Мне жаль, что тебе пришлось слушать именно это. — Вот кстати про жалость. Многие мои фанаты с прибабаха решили что я и в самом деле инвалид и вообще, Риоты с меня писали Виктора, — Виктор поморщился. Со съемок Аркейна собственное имя ощущалось странно. Множественные интервью, где Виктор рассуждал о своем персонаже и вовсе смотрелись нелепо. — Так еще и приписали на Википедии, что у меня нет образования, нет родителей и вообще, я бедный и несчастный. Смитс покачал головой и поспешил сказать: — Нет, вот это уже бредни пошли. У Виктора из Лиги есть родители, которые были ремесленниками, между прочим. Как и в “Аркейне”. Ну, ты видел прошлые версии сценария, — он хохотнул, отпивая коктейля, — Об образовании молчу. — Тем более, — с набитым ртом говорит Виктор. А Джеймс смотрит на соблазнительно тянущийся сыр, прилипший к подбородку Виктора тонкой желтой линией. Виктор жевал медленно, искренне наслаждаясь мягкостью макарон и молочным вкусом сыра. У Джеймса в голове от этого шумит-бурлит озорливый ручей, в котором вместо прозрачной и текучей воды – тяжело изгибающаяся лава сносит все предохранители, что сооружались годами. И главное, он не кусал макаронины, а слегка раскрыв губы и вытягивая кончик языка, касался теста, на котором хаотичным образом распределился сыр, и только после втягивал их с хлестким звуком. Чувство вожделения припадает к телу горящими губами, оставляя на лице ожоги в виде юношеского румянца. Джеймс сглатывает, убежденный, что ничего подобного он не видел даже на пресловутых сайтах для взрослых. И возможно, он прав в своем убеждении. Указательным пальцем он мягко проводил по тонкой линии губ, убирая жировые подтеки. Виктор откладывает вилку и слизывает остатки с указательного пальца. Жар стреляет в пах, и Джеймс, отдаваясь ему, придумывает наводящие вопросы и тут же его талантливая и необъятная фантазия прилагает к ним картинки соответствующего характера. А насколько нежно эти губы растягивались бы вокруг члена? А как эти пальцы, например, будут обхватывать 2 члена одновременно? Как сильно сжимать? Или, как этот язык будет ласково дразнить Джеймса своим маленьким кончиком, так и зазывая поцеловать? А как Виктор бы выкрикивал его имя? С надрывом или с нежностью? Как бы изгибались его губы с точки зрения алгебраических графиков? А поддерживал бы он его во время процесса словами, какой он хороший и какой умничка? А он любит, когда грубо? Наверно, нет. Ему и так моментами несладко приходится. А он бы звал его хорошим мальчиком, если бы Джеймс попросил? А он бы присваивал Джеймса себе, говоря, что он только его? В конце концов, согласился бы Виктор на фуд-фетиш в их постели? Да и фут-фетиш было бы хорошо. Возбуждение, пусть и привычное за те несколько недель, что он провел с Виктором бок о бок, вызывает дискомфорт в штанах. Джеймс, в облаках из перламутра, надеется не упасть в обморок от переизбытка таких… Неоднозначных чувств, бьющих в самый неожиданный момент. — Джеймс, знаешь, что я думаю? Джеймс славит непрозрачный стол и ненавидит то, что они с Виктором сидят предательски близко, соприкасаясь бедрами на сияющем новизной диванчике с блестящим покрытием. — Что, В-Виктор? — Что ты, на редкость, — Виктор продолжает жевать с приоткрытым ртом, выглядя как… Виктор. Типичный Виктор Зналец, с едва напряженным – на самом деле абсолютно расслабленным, он просто ест, поэтому так – выражением лица. — Не повеса, и при всем своем обожании ко мне, — Виктор смотрит прямо в глаза, сбивая Джеймса с очередной мысли о том, как можно так сексуально есть или как можно быть таким извращенцем, чтобы думать о таком. — Не тащишь меня в постель, или, в первую попавшуюся гримерку или – что хуже – в какой-нибудь подвал. Это… В общем, мне очень важно, что ты, что я… Что ты видишь во мне не только красивого актера, вот. И еще! Сердце пробило удар. Замечательно. За Ме Ча Тель Но Прекрасно. Просто восхитительно. Нет, ну это ж надо было! Джеймс воображает его тут в весьма неподобающем виде. А Виктора в нем привлекает обратное поведение! А он! А он! Жар желания смывает ледяной волной страха, что совершенно безэмоционально и безжалостно топит сердце Смитса, пронизывая каждый желудочек, заполняя его немым страхом потери. И уже от сердца холод идет в артерии, замедляя скорость течения крови, мешая ей достигать кончиков пальцев, в миг ставших холодными. В груди все сжалось. Это конец. Сейчас все вскроется. Виктора очень и очень зря некоторые люди называют “доминантом эмпатии”, подразумевая совершенно другое, обратное значение. Не говоря уже о том, что этот человек посещает благотворительные центры вне зависимости от света камер, он очень чуткий к чужим эмоциям. Чрезмерно. Мэг – актриса, что играла Мэл Медарду – часто рассказывала о том, как Виктор не подкалывал ее, когда видел, что ей было плохо. “Мне нравится, что он не лезет в душу – хотя, признаюсь, он таки имеет на это право, будучи сколько не другом детства с первой студийной площадки, сколько… М-м-м, сколько очень надежным коллегой, которому можно поведать многое – и предпочитает очень небрежно заботиться о людях, будто они его не волнуют. Хотя-я… Хотя, могу точно вам сказать, что у Виктора есть и та сторона, где он заботится о человеке без вот этого… М-м, напускного какого-то… Пафоса? Да, скорее пафоса. Но! Эта сторона давно уже ни для кого не раскрывается, насколько я знаю”, — интервью “Звезды – звездам”, по-прежнему оставалось в памяти удивительным воспоминанием, где Джеймс, в роли ведущего, даже и не думал, что ждать от гостей. Волнение тогда исходило от ушей паром. А Виктор удивился ее словам. Потому что ну… Он ведь и не догадывался, что его так легко разгадать. Даже если это сделала самая близкая подруга. Дошло до того, что вечером Виктор с перепугу позвонил ему, Джеймсу, абсолютно забыв, что они живут в одной квартире и вообще они оба принимали Мэг в гости. И та, не став ждать их оправданий, поспешила сообщить об ошибке в интервью. В целом, Виктор вполне мог узнать, что в мыслях у Смитса, и при этом не доставать магнитно-резонансный томограф, чтобы определить, какую там часть мозга Джеймс потерял, пока смотрел на то, как Виктор поедает чертовы макароны с сыром. И еще был вариант, где Виктор просто смотрит под стол. — Джеймс… Кровь двигалась медленно, но при этом сверх меры громко, отстукивая только ей понятный ритм. — Думаю, что… Мысли замыливались, пугая неизбежными сценариями. — Мы могли бы заняться сексом? — Что? — слова таки пробили череп. — Что? — Нет, я первый вопрос задал! — Ну это понятно, я уточнил, что ты именно хочешь. Ты вообще секса хочешь? Или ты этот, ни нашим ни вашим? Или импотенция мучает? — Нет! То есть да! То есть нет! Виктор, кажется, находил в себе моральные силы понять Джеймса. — Да – это секс, — они медленно кивают друг другу, — и два нет остальному? Все, хорошо. Предлагаю пойти домой и начать. — А, стой… — Что? — терпеливо спросил Виктор, проклиная себя за повторение одного и того же. — Я отойду в туалет? — Иди, ладно, — Виктор кивает с некоторым подозрением, а потом еще и убеждается в этом самом подозрении, когда Джеймс встает. Но Виктор предпочитает это замолчать. По крайней мере у парня точно нету импотенции и он парень. *** Он упирается руками в раковину, в которую стекает вода, смешанная со спермой. Зеркало кричит ему о том, какой он неудачник. Он умывает лицо еще раз, скорее по привычке, нежели для оказания какого-то эффекта. Он замечает вокруг крана желтый налет и трет пальцем участок – на пальце ничего не остается. Он лишь вздыхает, пока капли воды медленно стекают по его вискам извилистыми дорожками. Пора выходить на свет. — Джеймс, ты там скоро? — Виктор выглядывает из дверного проема. — Водителя не получается вызвать. Но есть автобус через 15 минут. Со стола я все убрал, менеджеру сообщил. — Ха, не замечал в тебе спешки, знаешь? Тем более в таком… деле. — А я в тебе эротических фантазий, — укоряет Виктор. Джеймс замолкает. — Но вообще, нам еще песню выбрать надо, с музыкантами там договориться. У тебя есть кто на примете? Нет? Ладно, у меня найдется. Паулу знаешь? — А, — да, память у Джеймса качает. — Она Джинкс играла. Джеймс кивает. Выходит с Виктором из уборной на улицу. — Ну вот, в общем. Она начинала с отцом с рока. — Отец у нее Силко играл, да? — о, вот этого дядьку Смитс не забудет никогда. Да и актеры-дети на съемочной площадке тоже. Страшный, с черной склерой и пугающим голубым глазом, он пусть и был по натуре милым человеком, в своем образе казался дьяволом. — Да, не перебивай. В общем, они могут помочь. — Ну, Хименас они же как звезды такие… Не очень дружелюбные. Джеймса дергают за рубашку, когда тот не глядя чуть не натыкается на машину. Шумная и длинная, дорога создает впечатление шуршащего деньгами бизнесмена. — Угу, — говорит Виктор, намекая на осторожность. — И нет, сколько раз я тебе говорил, не читай ты эти поганые журналы, где Скарлетт сталкерит меня по их подсчетам два с половиной года, а Эн встречается с актрисой Вайолет, которая, якобы “запутавшаяся в себе натуралка и глубоко раненная девушка, нуждающаяся в крепком мужском плече”, а Мэг изменяет своему мужу с тобой. Серьезно, это похоже на помешательство. Вот автобус. Я заплачу, а ты мне место пристрой. — Хорошо! — Джеймс запрыгивает в двухэтажный автобус и кидает взгляд назад, а после убедившись в том, что Виктор его не бросил, проходит дальше, сквозь толпу. Виктор произносит их адрес и “за двоих, пожалуйста”, а после карточка пикает. Он машет ему рукой и тот, улыбаясь проходит к нему. Продолжает: — Так вот. Не читай ты эту ерунду! Правда. — Ты тогда тоже, — неловко вставляет свои пять копеек Джеймс. Вопрос, которому нет конца и края, который сопровождает их на протяжении всего дня и который не находит ответа. — Что? — Что? — Я не читаю этот журнал! — А откуда ты знаешь про это все? — Ой все, заткнись! На них оглядываются. Щелкают камерами. Шикают. Виктор готов плюнуть каждому из этих людей в морду, закрывая Джеймса своей спиной. Не из зависти. Из желания защитить новичка и придать чужой жизни, что только раскрывается в актерстве, приватность. — Дома поговорим? — Поговорим. И Зналец хочет его поцеловать. Хочет уткнуться в шею и вдыхать его запах. Но не сейчас. Не здесь. Автобус поехал, совершая плавные или резкие остановки, ускоряясь и замедляясь в потоке машин, перестраиваясь и маневрируя, с шумом и вибрацией, которая разносилась по всему транспорту. Иногда неуклюже кренился чуть в сторону. А за боковым окном яркое солнце уже было не так высоко, как в полдень, но и не так низко, как при восходе. Лето. Жаркое и сладкое. Место у них самое дальнее, в темном уголке автобуса и от того здесь присутствует своя атмосфера, лишенная гвалта и бурных обсуждений. Их бедра снова соприкасаются, как в кафе, являясь единственным аргументом в пользу материальности всего существующего и удовлетворяя потребность в этом. Стресс, вязкой и неприятной слизью, что щиплет глаза, откусывая от мозга значительные доли, отходит на второй план, дает насладиться спокойствием, уступает ему с мерзким шипением, словно паразит, который ой как не любит, когда ему не дают вгрызаться в плоть и дальше. Глаза слипаются в сонной тишине, поддаваясь общему настрою, задавая его всему телу, а коленки Джеймса и Виктора так и упираются в сидение спереди. Тычок в ребра сопровождается несильной, но долгой болью. — Эй! — На “эй” зовут лошадей. Наша остановка сейчас будет. Джеймс встает с тихим “а” и последующим извинением. Виктор тащит его в сторону выхода. — Ага. Ага. Понял. Да прощаю я, успокойся уже. *** Дом Виктора – на самом деле двухкомнатная квартира, но по стандартам района это можно было спокойно назвать ее целым домом – был на отшибе города, что для звезды его уровня было сколько не неожиданно, сколько глупо. Но считал Зналец себя глупым? Нет. Может Смитс считает его таковым? Нет. Так, квартира на втором этаже в самой глуши района была более, чем хорошей. Без богатых соседей, рвущихся к нему в гости, без имеющих крайнюю озабоченность Виктором папарацци. Джеймс обнимает Виктора со спины, пока тот открывает дверь в квартиру. — Мы правда это сделаем? — Правда, если ты от меня отцепишься, — Виктор опускает ручку и ждет, когда Джеймс отойдет. Джеймс отходит, прикусывая язык, дабы снова не начать рассыпаться в извинениях. Дверь открывается. Виктор снимает туфли и спешит включить по квартире свет. Джеймс за ним. — Ты идешь, нет?! — Ты в спальне?! — Да! Они раздеваются: Виктор – быстро, но неспешно, а Джеймс же предпочел нечто… Комбинированное. Он то спешил стянуть все побыстрее, то замедлялся, осознавая реальность лижущего его взглядом Виктора в сторонке. Тот же – безусловно и очень ему свойственно и как актеру, и как личности довольно вызывающей – нисколько не был стеснен ни своей, ни чужой наготой, взглядом оглаживая смуглую кожу и накачанные мышцы. А потом и вовсе отпускает пару комплиментов. И Джеймс не знает, как так все вышло: как из простого телохранителя-неудачника с псевдокриминальным прошлым в сначала телохранителя своего кумира и после его… возлюбленного. Голова идет кругом, когда он удосуживается посмотреть Виктору в лицо и… ниже. Весь Виктор бледный, как моль, и по ощущениям создает впечатление ангела, который весь светится изнутри своей невинностью и безгреховностью. Священный, неприкасаемый Виктор целует в губы знатно опешившего от такого поворота событий Джеймса. — Я, кажется, прямо, — Виктор дергает за сосок, — выразил… — Ауч! — … хочу. Джеймс моргает, взглядом просит дать ему секунду. Закрывает глаза – и там кадры из жизни мелькают яркой вспышкой одновременно. Он это сделает. — Эй-эй, Джеймс? — Что? — он открывает глаза и обнаруживает Виктора не слегка предвкушающим, а скорее… Обеспокоенным? — Все точно хорошо? Я не любитель… принуждения. Джеймс берет его за щеки. Смотрит в глаза. Одними губами шепчет: “Можно?” Виктор моргает, слегка наклонив голову вниз. Джеймс целует. Целует нежно и с трепетом, придерживая голову с каштановыми кудрями – о, ему намного лучше с натуральной копной, чем думают фанаты? – и пропуская волосы через пальцы. Виктор обнимает его за шею, отстраняется с характерным чмоком и смотрит с улыбкой. — Джеймс… — Виктор… Названный кидает взгляд на новенькую – это первая и пока единственная вещь, которую они купили совместно – двухместную кровать, что по-сиротски пристроилась в сторонке, смятая и никем не тронутая еще с утра. Джеймс заваливается на нее спиной поперек изножья и изголовья. Хлопает себя по бедрам – Виктор осторожно присаживается и ложится прямо на Джеймса, упираясь в плечи ладонями. — Да устраивайся, ногу мне не сломаешь, — с нервным оттенком говорит он. Виктор хитро улыбается и после впивается ногтями в чужую ягодицу. Джеймс выдерживает, закусывая губу. Смотрит прямо в глаза. Долгий взгляд преисполнен теплотой и бескрайней любовью, смешанный со страхом нового и необъятного. Адреналин дает разряд в сердце и отважно штурмует мозг. Тонкие губы прилегают к смуглой шее, влажно вылизывая ключицы, а потом и вовсе начинают оставлять на них легкие следы засосов. Сильные руки поглаживают жилистое тело с усилием, растирая, а иногда слегка царапают кожу. Обхватывают ближе к коленкам, растирают под коленной чашечкой раздвигают в стороны. — Наглеешь? — с насмешкой шепчет Виктор в самое ухо. — А ты против? — с похожей интонацией отвечает Джеймс тоже на ухо, но уже Виктору, у которого уши имеют привычку стремительно краснеть. Джеймс знает. Джеймс смотрел на Виктора, когда тот застал его за просмотром видео с его награждением в номинации “Лучший мужской актер” прошлого года. Виктор моргает, улыбаясь и медленно качает головой из стороны в сторону. Садится, нарочито-важно берет в руку сначала член Джеймса, а потом и свой, приставляет из к друг другу и начиная легкие, почти невесомые движения, которые и прока не имеют. Тишина заполняется звуками дыхания – прерывистого и тихого, полного ожидания – и влажный звук викторовых движений теряется за этим. Виктор водил слегка сжатой ладонью, почти не прилагая усилия, сосредоточенный только на самом процессе, не думая о результате. Дыхание Джеймса перешло в тихие, почти неслышные стоны и тот обхватил руку Виктора, сильнее смыкая ладони. Где-то вертится золотое слово “напарник” и остается там, в этом бескрайнем “где-то”, непроизнесенное, но возникшее в головах обоих. Теплота кожи, сочащийся из членов преэякулят, синхронизация движений и доверие – вот и весь процесс, вся основа дальнейшего. Они смотрели друг другу в глаза, необыкновенно спокойные и умиротворенные, словно весь мир остановился ради их любви и ожидал, выглядывая из закрытых дверей. Джеймс не знает, когда движения начали ускоряться, но они начали и тогда он почувствовал ту искру жара, что разгорается во всем теле сверхскоростной молнией удовольствия. Собственные и стоны Виктора мешаются в один глухой звук, неразличимые, но явственно говорящие о удовольствии, что пышет огнем между ними. В какой-то момент Джеймс отнимает руку от руки Виктора: гул сердца в ушах стал громче, переполняя ушную раковину и не давая соображать, а кровь, что час-два назад прочно осела в паху, оттекает назад. Под глазами медленно гаснут фейерверки и заменяются реальной картинкой: Виктор с красным лицом, горячий и потный, упирается обеими руками ему в плечи, в попытках прийти в себя. Джеймс, смутно сопоставляя это со своими обязанностями, как человека в отношениях, сначала моргает, глубоко вдыхает, а после тянет Виктора за плечи к себе, укладываясь с ним набок. Дыхание – быстрое и прерывистое, отчего в горле иногда предательски заседал кашель. — Виктор? — хрипло и даже немного пискляво зазвучал его голос. — Да? — Знаешь, я думаю, — он вдохнул, а потом сел, опираясь на руки. — Я думаю, что мы сможем справиться с этим концертом. А еще меня тошнит. А еще я тебя люблю. Виктор зевает, слишком разморенный, чтобы думать о каком-то там концерте, растягивается на кровати и тоже садится. Шарится под под кроватью одной рукой, сам поворачивает голову вбок и упирается взглядом в никуда. Выуживает бутылку с водой. Подает Джеймсу. Говорит что-то про предупреждение обезвоживания, а тот кивает болванчиком – потому что и так знает и сам Виктору это пересказывал по множеству раз, как телохранитель – хватая бутылку. Выпивает половину двумя глотками. Кадык ходит из стороны в сторону. Виктор бы залип, если бы не отчаянное желание помыться. — Я пойду в душ, — объявляет он и медленно встает. — Стой! — М? — Джеймс встает тоже, кладет руки на плечи Виктору и целует его куда-то в шею. “Там родинка”, — соображает Виктор. — Я занесу тебе одежду. И что-нибудь приготовлю. Виктор кивает. Смотрит Смитсу в след. На концерте они сломают по обе ноги.