плоть к плоти.

Туман клубился над асфальтом — густой, липкий, как парное молоко. Он не стелился по земле, а висел в воздухе тяжелой взвесью, оседая на коже ледяной испариной, просачиваясь в легкие, превращая каждый вздох в глоток жидкого пепла. Мир утонул в этом молоке и потерял очертания — бесконечный кошмар, из которого не хотелось, да и нельзя было выбраться. Горечь серы и ржавчины въелась в слизистую, и сколько Кори ни пыталась сглотнуть — ком в горле оставался, саднил и душил. Омертвелая кожа, серая и рыхлая, как старая замша, жадно впитывала в себя запахи смерти: сладковатую вонь разложения, терпкую медную кровь, въедливый дух проржавевшего насквозь железа. Селена шла босиком. Ее ступни давно перестали быть ступнями — то, что хлюпало и чавкало при каждом шаге по битому стеклу и гвоздям, напоминало мешанину из черной запекшейся массы, лоскутов серой кожи и туго натянутых белых сухожилий. Осколки входили в плоть без звука, но боли она не чувствовала. Чувствительность умерла раньше, чем она сама. — Тише, мыши, кот на крыше, а котята еще выше… — голос срывался, сипел, но оставался по-своему нежным. Она покачивала бедрами, и грязно-серое платье, когда-то бывшее белым, вздрагивало и колыхалось на тощем, но все еще хранящем былую женскую стать теле. Спутанные белые космы волос падали на лицо, скрывая пустые глазницы. Глаза, которые когда-то были светлыми, теперь казались выцветшими, бельмоватыми, с закатившимся под верхнее веко правым яблоком. В них не было ничего, только теплилось странное, голодное любопытство. Она не помнила, как очутилась здесь. Раккун-сити, подземный уровень, укус — ледяная игла, впившаяся в шею, потом вязкая, беспросветная тьма. Затем — этот туман. Она умерла. Точно умерла. В этом не было сомнений. Но смерть, такая долгожданная, оказалась унылой, серой и однообразной. В Сайлент Хилле, где небо вечно сочилось сумерками, она могла лишь бродить, переставлять ноги по пустынным улицам, заглядывать в провалы окон. И здесь, в этом городе, она была не просто плотью, ведомой инстинктом жрать. Здесь она была собой. Перепуганная насмерть певичка, тронувшаяся умом от ужаса, но всё ещё она. Почти. Нежный напев оборвался, захлебнувшись хрипом. Воздух переменился. Сгустился до консистенции киселя, налился тяжестью. К привычной вони пыли и старой крови примешался другой запах. Запах огромного, матёрого хищника, закалённой стали и нечеловеческой, слепой ярости. Он вышел из тумана, сотканный из самой его тьмы. Гора вспухших, неестественно рельефных мускулов, обернутых в грязный, промасленный передник, что когда-то был, видимо, мясницким фартуком. В руке, волоча по истыканному осколками асфальту, он тащил огромный тесак. Лезвие с противным лязгом царапало камень, оставляя за собой рваный кровавый след. Ржавая пирамида, нахлобученная на место головы, скрывала все: лицо, глаза. Оставалась только эманация чистой, животной ненависти, исходившая от него, как жар, как запах. Селена застыла. Ошмётки инстинктов, уцелевшие в разъеденном вирусом мозгу, заверещали: «Беги! Спасайся! Опасность!». Но кора, превратившаяся в губку, пропитанную одиночеством, проигнорировала сигнал. Она склонила голову, неестественно, почти под прямым углом, как любопытная животинка. Большой. Сильный. Нож вон какой огромный. И, наверное, ему очень одиноко таскать эту тяжесть по пустым, никчемным улицам. — Тяжело тебе, бедняжка… — выдохнула она сиплым, почти ласковым шёпотом, глядя прямо на безликого незнакомца. — Носишь, носишь… устал… Пирамидоголовый замер. Лязг умер, повисла звенящая, ватная тишина. Медленно, с протяжным скрежетом проржавевших суставов, он повернул свою пирамиду в ее сторону. Секунду он просто смотрел, если это можно было назвать взглядом, на этот жалкий, трясущийся в такт дыханию кусок плоти с залитыми чернотой глазами. Для него она не была угрозой. Даже не была жертвой. Просто мусор, органический дебрис. Он шагнул к ней, вздымая тесак для короткого, утилитарного, чисто санитарного удара, способного разрубить ее пополам от ключицы до таза. Селена даже не моргнула. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее выцветших глазах не было ужаса. Только теплое, липкое любопытство, разрывающее чудовищный контраст с ее трупной внешностью. Лезвие застыло в дюйме от ее макушки. Пирамидоголовый медлил. Ему было все равно. В этой мертвой самке не было греха, не было вины, не было того животного страха, который он привык вырезать мясницким ножом. Она была просто пуста. Глухой, вибрирующий рык, родившийся не в груди, а прямо из воздуха, из самой утробы этого проклятого города, прокатился над улицей. Он медленно, с видимой неохотой, опустил окровавленное лезвие, развернулся и, волоча его за собой, снова зашагал в молочную муть, нависшую над Сайлент Хиллом. Селена смотрела ему вслед. Ее губы, синие, пухлые и потрескавшиеся, тронула безумная, но по-своему женственная, почти кокетливая улыбка. Скрежет металла по камню показался ей самой прекрасной музыкой. — Ну, куда же ты… постой… — одними губами прошептала она, и, словно тень, привязанная к его массивной фигуре незримой пуповиной, бесшумно скользнула следом, прислушиваясь к его хромающему, тяжелому и давящему шагу. Она шла за ним квартал за кварталом, улица за улицей. Когда он, сотрясая стены, вваливался в очередной заброшенный дом в поисках добычи, она садилась на корточки у входа, покачиваясь на посиневших, гниющих ногах, и мурлыкала себе под нос ту же бесконечную песенку про мышей и кота. Когда он выходил, забрызганный алой кровью, с кусками плоти, застрявшими в складках фартука, игнорируя ее существование, она бросалась к багровым лужам, жадно тыкала пальцами в еще теплые ошметки, подносила их к лицу, глубоко, со свистом втягивала носом терпкий, дурманящий запах свежего мяса. И тихо, по-детски причмокивая, впивалась зубами в еще бьющееся, горячее сердце, чувствуя, как соленая кровь заливает подбородок и капает на грязное платье. Он по-прежнему игнорировал ее. Полностью, абсолютно. Как игнорируют муху, бьющуюся в оконное стекло. Но муха, истая, не отставала.