плоть к плоти.

Пирамидоголовый гнал человека по ржавым коридорам школы уже который час. Тот был живучим — Сайлент Хилл любил таких: цепляющихся, кричащих, взывающих к несуществующему в границах этого города Богу. Человек плакал навзрыд, по-детски размазывая слезы по лицу, звал какую-то Марту, мать ли, жену, дочь — неважно, имя было лишь звуком, молитвой, адресованной в пустоту. Он палил из пистолета наугад, в молоко, в ржавые шкафчики, в стены, лишь бы заглушить лязг тесака за спиной, лишь бы отогнать эту гору мускулов в мясницком фартуке, что надвигалась неумолимо, как сама смерть, которую люди страшатся и ждут с замиранием сердца одновременно. Селена плелась сзади, как верная, полоумная собачонка. Ей нравилась эта игра. Нравился визг, нравился запах пота и страха, нравилось, как эхом разносится по коридорам топот тяжелых шагов Пирамидоголового. Иногда она игриво подвывала убегающему, имитируя сирену тревоги: «У-у-у-у, догоня-а-ай! Сейчас пойма-а-ает!» — и смеялась сиплым, каркающим смехом, который тонул в лязге железа. В спортзале все кончилось. Пирамидоголовый настиг жертву у самой двери, ведущей в никуда. Удар тупой стороной ножа — и человек рухнул, ломая кости, впечатываясь лицом в пыльный мат. Второй удар, уже лезвием, вошел в плоть легко, как в масло, распоров живот от паха до грудины. Человек захрипел, заваливаясь на бок, пытаясь удержать, затолкать обратно вываливающиеся внутренности — скользкие, сизые, дымящиеся на холодном воздухе. Но они лились наружу безудержно, тяжелыми, горячими клубками, и уже через минуту человек затих, глядя в потолок остановившимися глазами, в которых застыла абсолютная, безнадежная пустота. Пирамидоголовый стоял над ним, тяжело, с присвистом дыша, наслаждаясь тишиной, наступившей после агонии. Этого он и добивался. Тишину нарушил звук. Чавканье. Он опустил взгляд. Селена, его тень, его наваждение, уже была тут как тут. Она стояла на коленях в луже расползающейся крови, запустив обе руки по запястья в развороченное брюхо трупа. Ее глаза, выцветшие, почти белые, горели странным, нездешним восторгом. — Какие теплые... — прошептала она, выуживая наружу скользкий сизый клубок кишок и поднося его к лицу, рассматривая на свету, как диковинную игрушку. — А можно? — она подняла взгляд на палача. В ее косящих, подернутых трупной пленкой глазах плескалась такая наивная, такая щенячья мольба, что это было чудовищнее любого крика умирающей добычи. — Можно я попробую? Она откусила. Зажмурилась от удовольствия, покачиваясь на пятках, пережевывая жесткое, еще теплое мясо. Из уголка рта потекла тонкая струйка темной крови. Она тихо, довольно замурлыкала, проглатывая кусок. В Пирамидоголовом что-то оборвалось. Весь день, всю эту бесконечную охоту это ничтожество терлось у его ног. Мешало, путалось под ногами, отвлекало своим бессмысленным бормотанием, своим запахом — сладковатым запахом разлагающейся плоти, который примешивался к запаху свежей крови и пота жертв. Своим существованием. Оно оскверняло его работу. Оно оскверняло ритуал. Оно посмело прикоснуться к его добыче раньше, чем истлела последняя искра жизни. Отвратительно. Глухой, яростный рев вырвался из-под ржавой пирамиды. Такой силы, что с потолка посыпалась ржавая труха, мелкой пылью оседая на пол. Он отшвырнул тесак в сторону — тот со звоном покатился по бетону, оставляя кровавый след. Селена вздрогнула, выронив кишки, и подняла на него глаза, застыв с трясущимися, испачканными в крови руками. В ее взгляде не было страха. Только легкое, почти детское удивление, смешанное с обожанием. — Ой... Сердишься? — промурлыкала она, облизывая перепачканные пальцы синим, потрескавшимся языком. — Я не хоте-е-ела... Пирамидоголовый схватил ее. Огромная, холодная ладонь сдавила тощее горло, отрывая от пола. Кости жалобно хрустнули. Кори не сопротивлялась. Только ноги ее беспомощно заболтались в воздухе, а из пережатой глотки вырвался сдавленный, булькающий смешок. — Си-и-ильный... — прохрипела она, глядя прямо на ржавую пирамиду. В ее глазах, несмотря на удушье, горел возбужденный восторг. Он швырнул ее на пол, прямо в лужу еще теплой, липкой крови. Рванул ворот ее сорочки, въевшейся в тело, пропитанной грязью, пылью, чужой и своей кровью. Ткань с тоскливым треском разошлась, обнажая бледную, почти синюю кожу, пронизанную темной сеткой вен, острые, выступающие ключицы, грудь с потемневшими сосками, тронутую необратимой порчей. Селена не пыталась прикрыться. Она раскинулась на холодном цементе, глядя на него снизу вверх, и в ее взгляде сквозило нечто, чему нет названия. Ее тело, неживое и бесчувственное, вдруг отозвалось на его грубость странным, глубоким спазмом где-то внизу живота — эхом давно забытых, почти стертых ощущений, что были привычны ей еще при жизни. Он не собирался быть нежным. Палач раздвинул ее пухлые, холодные бедра массивным коленом, рванул пальцами жалкое кружево трусов, и ткань поддалась мгновенно, с противным треском. Сухая, мертвая плоть не хотела поддаваться, но его это не волновало. Рваный, болезненный толчок — и он вошел в нее, разрывая засохшие, омертвевшие ткани. Селена выгнулась дугой, вцепившись пальцами в цемент. Изо рта вырвался не крик, а хриплый, гортанный стон, похожий на скуление раненого зверя. Ей было больно. Невыносимо, ослепительно больно. Но эта боль была такой острой, такой реальной в этом мире вечного онемения и тумана, что она показалась ей единственно возможной формой жизни. Единственным доказательством того, что она еще существует. Он двигался в ней жестко, ритмично, с каждым толчком вколачивая ее тщедушное тело в цементный пол. Селена царапала подол его рясы, скрывающей массивные ноги, пытаясь ухватиться хоть за что-то осязаемое. Промежность с каждым движением превращалась в кровавое месиво из гниющей плоти, трупной сукровицы и крови, что сочилась из разорванных стенок влагалища. Ее голос, сорванный, надломленный, затянул какую-то бессвязную, жуткую мелодию, переплетенную со стонами: — Та-а-ак глубо-о-око... Пожа-а-алуйста... еще... В какой-то момент ее руки нащупали его ладонь, сжимающую ее пухлое, в трупных пятнах бедро. Инстинкт, древний, вирусный, неутолимый голод затмил странное, извращенное наслаждение. Она с силой, самой себе неведомой, рванула его руку к своему лицу и впилась зубами в плоть между большим и указательным пальцем. Пирамидоголовый замер. Дернулся, пытаясь вырвать конечность. Но ее челюсти сомкнулись с нечеловеческой силой — челюсти мертвеца, не ведающие усталости. Зубы прокусили гнилую, пергаментную кожу, вошли в сухожилие, хрустнули по кости. Вкус металла, гнили и какой-то безысходной, вселенской тоски заполнил ее рот. Он рыкнул от боли и ярости, что клокотала где-то глубоко внутри, и отшвырнул девушку от себя. Селена отлетела к стене, глухо ударившись головой о бетон, но тут же, кокетливо посмеиваясь и кашляя темными сгустками, перевернулась на четвереньки. С внутренней стороны ее бедер, на серой, дряблой коже, алыми ручьями стекала кровь вперемешку с тягучей слизью. Она смотрела на него. Ее губы, подбородок, шея были вымазаны его черной, густой, как патока, кровью. В ее пустых, подернутых бельмом глазах теперь горел огонь. Дикий, неукротимый огонь вожделеющей одержимости. — Как вкусно... — прошептала она, слизывая с губ его кровь потрескавшимся языком.