плоть к плоти.

Рана ныла. Не так, как у живых — пульсирующей, горячей болью, — а глухо, мертво, ровным гудением где-то в глубине плоти, которая не должна была ничего чувствовать. Пирамидоголовый ощущал этот тупой, навязчивый зуд при каждом движении, при каждом шаге. Рваная отметина между большим и указательным пальцем заживала медленно, с неохотой, края раны воспалились, сочились сукровицей и гноем, превратившись в уродливый, вечно мокнущий шрам. Эта тварь укусила его. С тех пор она не отставала. Ни на шаг. Изменилось только одно — он больше не пытался ее прогнать. Просто не видел смысла. Она была как этот туман — вездесущая, липкая, неизбежная. Теперь это был странный дуэт, бредущий по бесконечным коридорам туманного Сайлент Хилла. Впереди — массивная фигура, волокущая тесак по асфальту, по плитке, по ржавым металлическим полам, символ возмездия и животного, нечеловеческого страха. Сзади, в паре метров — тощая, полуголая женщина, бормочущая бесконечные песенки и подъедающая за своим палачом трупы. Охота больше не была прежней. Когда очередной грешник находил свой конец под тяжелым лезвием, Пирамидоголовый больше не стоял над телом, смакуя агонию. Он отходил в сторону, садился на корточки в углу, прислонялся спиной к холодной стене и просто смотрел. Смотрел, как Кори ест. Она подползала к еще теплому, дергающемуся в предсмертных конвульсиях телу на коленях. Иногда разговаривала с ним. — Ну, здравствуй, глупенький. Страшно было? — шептала она, запуская руки в свежие, дымящиеся раны, раздвигая края разорванной плоти, чтобы заглянуть внутрь. — А теперь не страшно. Теперь мы с тобой поиграем. Она не просто жрала. Она ритуализировала это. Аккуратно, с почти хирургической точностью, раскладывала внутренности вокруг тела: сизые петли кишок, темную мякоть печени, легкие, похожие на губки, пропитанные кровью. Создавала причудливые, жуткие узоры, любуясь собственным искусством, склоняя голову то вправо, то влево. Потрошила грудные клетки, ломая ребра тонкими, изящными, но неожиданно сильными пальчиками, чтобы добраться до сердца. Доставала его, еще теплое, подносила к самому лицу, рассматривала на свету сквозь мутную пелену своих бельм, прежде чем откусить. Ела медленно, смакуя, с закрытыми глазами, иногда тихо посмеиваясь и что-то нашептывая в такт чавканью. — Ням-ням-ням... Иногда она поднимала голову, перепачканная в крови по самые уши, и смотрела на него. В ее взгляде, мутном, косящем, проступала невыразимая, слепая нежность и абсолютная, звериная зависимость. — Спасибо, что кормишь меня, — мурлыкала она, облизывая синие губы. — Большой, страшный мальчик. Она могла подползти к нему, когда он сидел в темном углу заброшенной церкви, среди сгнивших скамей и осыпавшейся штукатурки. Могла уткнуться головой в его бедра, обхватив их руками, и замереть так на часы, сжимаясь в комок у его ног. Кори терлась щекой о ржавый металл его шлема, когда он позволял ей приблизиться, оставляя на нем грязные, жирные разводы от своей серой кожи. Это были отголоски прошлой жизни, быть может, той самой испуганной девушки из Раккун-сити, которой так нужна была защита, нужен был кто-то большой и сильный, кто заслонит ее от ужасов мира. Теперь ее миром стал ужас. И этим ужасом стал он. Секс был частью их общего ритуала. Таким же естественным и неизбежным, как убийство и пожирание трупов. Где-нибудь в углу, на куче прогнившего тряпья, или прямо на холодном, скользком полу морга, вперемешку с покойниками. Где он сам захочет. Палач брал ее грубо, молча, без единого звука, будто она была просто досадным, но неизбежным приложением к его привычном существовании. Она принимала это, царапая его, впиваясь ногтями в его каменные мускулы, кусая его руки. И частенько, в самом разгаре этого звериного акта, осыпала палача странными, почти нежными комплиментами, будто все еще была живой, простой девушкой, решившей потрахаться с неизвестным мужиком в баре, под мелодию старого джаза. — Больно... Как хорошо... — выла она жалобно, тонко, в такт его тяжелым, размеренным толчкам. — Сильнее... Еще... Разорви меня... Он никогда не кончал. По крайней мере, ей так казалось. Пирамидоголовый просто останавливался в какой-то момент, когда насыщался этим актом доминирования, поднимался и уходил прочь, даже не взглянув на нее. А она оставалась лежать на холодном полу, мелко дрожа, обхватив себя руками за плечи, чувствуя, как из разорванной промежности тонкой струйкой стекает по ноге теплая смесь ее сукровицы и его смазки. Потом, спустя минуту или час, с трудом поднималась и, пошатываясь, плелась следом, вслушиваясь в лязг его тесака. Однажды она принесла ему оторванную руку. Аккуратно положила у его ног, на ржавый пол заброшенного цеха. Селена стеснительно наклонила голову, пряча взгляд, переступая с ноги на ногу, как провинившаяся школьница. — Это тебе, — пробормотала она, вытирая сопли и кровь рукавом платья, размазывая по лицу грязные разводы. Пирамидоголовый медленно, с металлическим скрежетом, опустил взгляд на оторванную конечность, потом перевел его на свою маленькую, жалкую спутницу. И медленно, со скрежетом проржавевших суставов, наклонился. Огромная, тяжелая ладонь опустилась на ее макушку. Не для того, чтобы раздавить, как он сделал бы с любым другим. А просто... положил. Тяжело, массивно, всей своей чудовищной весомостью. Селена зажмурилась от счастья. Под этой чудовищной тяжестью, вся пропахшая кровью и гнилью, с всклокоченными волосами и перепачканным лицом, она чувствовала себя в полной, абсолютной безопасности. Впервые с того самого момента, как зубы твари вцепились ей в шею в подземной лаборатории Раккун-сити. Сквозь пепельную вонь, сквозь туман и ржавчину, между ними установилась связь, которая была куда крепче любых слов. Связь безмолвного палача и его самой преданной, самой безумной любовницы. Где-то в городе завыла сирена — протяжно, тоскливо, возвещая смену декораций. Селена подняла голову, смахивая с серого лица белую прядь волос, прислушалась к завываниям и улыбнулась своей страшной, детской, совершенно безумной улыбкой. — Слышишь? — прошептала она в спину уходящей громадине, что уже волокла свой тесак дальше, в туман. — Опять плачет город. По кому это он? По нас с тобой, что ли?