goliath prostrate

«Как журавль, как ласточка, издавал я звуки,

Тосковал, как голубь;

Уныло смотрели глаза мои к небу.»

— Исаия 38:14 (здесь и далее — Синодальный перевод)

      Уитакер честно думал, что допрос будет хуже.       Джавади, первая, вышла после него вся мокрая от пота и до конца дня отказывалась разговаривать с кем-либо, кроме пациентов. Маккей закончила значительно более раздражённой, чем обычно. Сантос держала рот на замке, чтобы «сохранить интригу». Дэннис начал думать, что всё это было одним большим розыгрышем, пока Мохан не вернулась и не начала кричать на пациентов. У Мел весь день были слёзы на глазах. Даже Коллинз пришлось пройти через это. Даже Коллинз!       Он пришёл на смену на тридцать минут раньше, как и попросил доктор Робби (в приглашении в календаре просто значилось «встреча»). Раз в пару недель он работал по ночам, когда им была нужна лишняя пара рук. Робби тонко улыбнулся и жестом пригласил его выйти на улицу, вниз по кварталу. К его удивлению, допрос, судя по всему, был назначен в «Тако Белл».       — Я угощаю, — сказал Робби, как только они зашли внутрь. — Что будешь?       Дэннис, выбитый из колеи, с немного сбившимся сердцебиением, пробежался глазами по меню в поисках чего-нибудь неострого. (Сантос любила называть его «турбо-белым», что, как он считал, было довольно точным его описанием. Хотя кто бы говорил — она сама добавляла сахар в соус для спагетти.) Сгорая от стыда за свои особенности пищеварения, он заказал одну сырную кесадилью, о чём мгновенно пожалел. Доктор Робби взял чёрный кофе. Невозмутимо. Стильно. Устрашающе. Мне точно конец.       — Кстати, это не допрос, — сразу же сказал доктор Робби, как только они сели.       Дэннис всё ещё пялился на свою вялую кесадилью. Из-за неё он выглядел сумасшедшим. Это еда для пятилеток. А он ест её на встрече со своим начальником.       — А. Хорошо. …А что это тогда?       — Просто… разговор. Я, пожалуй, попробую сделать это чем-то более регулярным. Просто пытаюсь понять, как у нас тут все устроились, — какая дико расплывчатая фраза. — Всё ещё осваиваешься?       — Ага, — он откусил кусок от кесадильи, которая — как назло — оказалась обжигающей. — Всё отлично, — пробормотал он сквозь горячий сыр, как идиот. — Мне очень нравится. Все тут такие… замечательные.       Робби откинулся на спинку стула.       — Сколько ты уже в Питтсбурге?       Наконец он проглотил.       — Пару месяцев в самом городе. У меня была практика до этого, и я думаю попробовать продлить эту. Так и доучусь.       — Рад слышать. Ты нам очень помог, — он прочистил горло. — Мне сказали, ты живёшь с Сантос. Как это?       — Эм, нормально?       — Я не хочу притворяться кадровиком, и ты технически не сотрудник, но у меня есть кое-какие советы насчет, эм, отношений на рабочем месте…       — Нет, — резко выдал Дэннис, — о боже, точно нет. Извините. Просто соседи по комнате. Она классная. Но. Нет, — унизительно — что Робби мог так подумать. Неужели он настолько глупый?       Доктор Робби поднял руки.       — Ладно, прости. Просто надо было расставить галочки. Но тебе лучше рассказать об этом Принцесс и Перле. Медсёстры уже делают ставки.       Дэннис всё ещё качал головой.       — Серьёзно. Нет. Никогда.       Робби посмотрел на него и сделал долгую паузу. Он почесал бороду, словно подыскивая слова. Дэннис воспользовался возможностью доесть свою кесадилью, чтобы больше на неё не смотреть.       — Уитакер, можно задать тебе вопрос?       В очередной раз с набитым ртом он с трудом выдавил: «М-хм». Ладно, теперь он понимал, почему другие сломались. Он чувствовал себя так, будто всё подстроено специально, чтобы он опозорился. Может, в этом и был смысл. Может, это посвящение. Может, он заставил Сантос есть шведскую еду или что-то в этом роде.       Доктор Робби наклонился вперед.       — Как может парень с дипломом по теологии, способный процитировать целую страницу из Священного Писания, не узнать Шма?       Не совсем тот вопрос, которого он ожидал.       — А-а, — он помнил каждое слово из их разговора в педиатрии, но не думал, что Робби вспомнит эту часть. — Мне кажется, вы путаете. Вы думаете о религиоведении, а не о теологии.       — В чём разница?       — Ну, — медленно начал Дэннис, рано или поздно к этому всё равно бы пришли, — религиоведение можно изучать в обычном университете. И оно охватывает мировые религии. Не то чтобы, э-э, другие религии были чужими, или менее значимыми, или что-то в этом роде…       — Что ты имеешь в виду под «обычным университетом»?       — Я, э-э, получил степень бакалавра в семинарии? — пискнул он, готовясь к удару. — Пресвитерианский колледж Святого Ансельма? В Омахе?       — О. Ого, — Робби нахмурился. — Хм.       — Я хотел стать пастором, — он прекрасно знал, насколько это невозможно объяснить. — Даже когда я был ребенком, я всегда думал, что буду им. Не знаю. Наверное, сейчас это кажется глупым.       Робби откинулся назад, изучая его.       — Это… честно, Уитакер, это дико. В смысле — извини, мне искренне интересно — а чему конкретно учат в семинарии?       — Писанию. Э-э, литургии. Христианской истории: до нового времени, средневековье, реформация. Философии. Многому.       — Не хочу соваться не в свое дело, но как…?       — …Я поступил в мединститут? — это извечный вопрос. — Ходил на необходимые курсы в общественном колледже. На коленях умолял в заявлении. А когда дошёл до поступления, всё как-то легко далось. Даже экзамены. Когда я был маленьким, у нас дома не было телевизора, так что я в основном читал энциклопедии.       Робби приподнял бровь.       — Наверное, лучше спросить зачем.       — Зачем я читал энциклопедии?       — Нет, зачем ты хочешь стать врачом? Серьёзно, — он допил последние капли кофе. — Это резкий поворот. Как кто-то переходит от священства к медицине?       Дэннис сглотнул.       — Я не вижу большой разницы на практике, сэр, — Робби нахмурился и жестом предложил продолжать, но Дэннис не знал, как выразить это словами. Он всё равно попытался, запинаясь. — Наверное, я… я всегда хотел спасать людей. Да? А кто нет? Я хотел быть хорошим. И я думал, я должен спасать души. Если могу, то обязан. Но в Сент-Ансельме, знаете, у меня было много времени. Я думал о… Христе… много, — он опустил глаза. Робби не хотел слышать о Христе. — О его деяниях. Его благодати. Я думал о том, что больше всего люблю в нём. Знаете, он ведь целитель. Прежде всего, это его работа, его дело. В то же время я начал задумываться о… ну, а придёт ли кто-нибудь, чтобы спасти нас, — он не был уверен, что когда-либо говорил это вслух кому-либо. — И вот я решил: я не мог наполнить корзины хлебом, не мог дать кому-либо настоящее спасение, не знал, что сказать, чтобы возвысить чью-то душу в, э-э, материальном смысле. Но я мог исцелять больных. Я мог спасать их так. Ну, я мог попытаться, — он сделал маленький глоток воды. — Вот я и попытался.       — И вот ты здесь.       — И вот я здесь, — Дэннис поднял взгляд. На лице Робби было нечитаемое выражение. — Э-э. Вот и всё.       — Это достойно восхищения. Ты понимаешь, да?       — О, — сказал Дэннис. — Спасибо, наверное? — тогда это не казалось достойным восхищения. Казалось бегством. Оправданием, чтобы игнорировать растущие сомнения. — Э-э, доктор Робби? А почему все остальные так переживали после своих встреч? Вы со мной очень добры.       — Ну, — сказал Робби с ухмылкой, — не все подходят к этой работе с религиозным рвением.       — Вы правда так просто хотите узнать нас получше?       Он снова улыбнулся той же тонкой улыбкой.       — Я делаю это, потому что хочу, чтобы у вас была возможность поговорить со мной, если что-то не так. Может, ты выгорел. Или у тебя есть… сомнения. Может, у тебя ко мне претензии. Или к ординатору. Может, у тебя, — он вздохнул, — проблемы дома. Может, тебе просто нужно выговориться о чём-то кому-то. В этом и смысл. Не знаю. У меня редко есть такая возможность. Что бы это ни было. Я хочу, чтобы ты знал, что можешь мне доверять, и мы можем об этом поговорить.       — Понятно, — сказал Дэннис, странно тронутый. — Ну, спасибо. Наверное.       Робби встал со стула и протянул открытую ладонь. Дэннис пожал её.       — Хорошая новость в том, что ты, кажется, и сам неплохо справляешься.       Он не мог быть уверен, но выражение лица Робби казалось… почти гордым. Что, за него? Он сжал его руку и попытался выдавить из себя улыбку.       Позже, у шкафчиков, когда он пересказывал встречу уходящей Сантос, та хихикнула про себя.       — Ну ты и любимчик.       — А что он у тебя спрашивал?       — О, — она пожала плечами, — неважно. Я скормила ему запутанную паутину лжи. Было довольно забавно, на самом деле.       — Ты что?       Она холодно посмотрела на него.       — Ты же понимаешь, что это из-за Лэнгдона, да? Эти проверки благополучия? Личные беседы? Ты видишь, как осторожно он со всеми нами разговаривает? Он не хочет, чтобы это повторилось, вот и всё. И думает, что на этот раз, может быть, сможет, типа, предвидеть это, если приложит усилия.       Дэннис задумался об этом. Он в очередной раз почувствовал жалость к доктору Робби. Потерять доверие к тому, кто был так близок. Казалось, он понимал его новообретённое отчаяние всё контролировать.       — Значит, он нас психоанализирует. Ищет слабые места.       — Бинго. А я не дам ему материала, — она почесала нос. — Может, стоит намекнуть, что у меня развиваются бредовые мессианские идеи. Реально его взбесить.       — Это не очень вежливо, — возразил он, но затем понял, что он и вправду был любимчиком, и, пока Сантос начала показывать на него пальцем и смеяться, он закрыл лицо перчатками, простонал и направился проверить пациента. Любого пациента. Где-угодно, только не здесь.

***

      — Эй, ботан. Что это за хрень?       Дэннис едва успел оторвать взгляд от книги, как Сантос вырвала её у него из рук и фыркнула, реально фыркнула, на него.       — Эй!       Она с сомнением перевернула книгу.       — Августин? Серьезно?       — Я был, — сказал он, зная, что битва уже проиграна, — на середине страницы.       Он сидел в луче заходящего солнца на диване, впервые за долгое время позволив себе на минутку расслабиться. Впервые. Им нужно перестать брать выходные в один и тот же день.       Она посмотрела на него с насмешкой и бросила «Исповедь» на пыльный ковёр, прежде чем усесться прямо рядом с ним, несмотря на то, что диван был слишком мал и зловеще проскрипел под их общим весом. Она сделала глубокий и преувеличенный вдох. Зловещее предзнаменование.       — Уитакер, нам нужно провести небольшую беседу по-соседски.       — Я хочу сейчас этого разговора? — он тщетно протянул руку. «Исповедь» оставалась в дюйме от досягаемости.       — Слушай, я думаю, важно, чтобы мы были откровенны о некоторых неудобных темах. Если твои маленькие нежные ушки это переживут.       — Мне двадцать семь лет.       — Сегодня Лесбийская ночь, — фыркнула она, а затем посмотрела на него ожидающе.       Он моргнул.       — И?       — У «Рокси».       — И… какое это имеет ко мне отношение? Именно?       Она приподняла брови.       — Просто, знаешь, в зависимости от того, как пойдёт вечер, я хочу, чтобы ты был… готов.       — …К чему?       — К неизбежным последствиям Лесбийской ночи?       Он уставился на неё.       Её ноздри раздулись.       — Если каркас кровати начнёт скрипеть…       — А, — сказал он, прекрасно зная, что ни у кого из них не было кровати с каркасом. — Понял. Э-э, да. Я, наверное, уже буду спать, так что… Да. Всё в порядке.       Она с облегчением выдохнула.       — Хочешь пойти со мной?       — На…       — На Лесбийскую ночь.       — Эм, — сказал он. — Но я же не. Э-э.       Она взъерошила ему волосы.       — Оуу, ты как заслуженная лесбиянка, мы не против. Мы очень инклюзивные.       — Нет, я в порядке…       Она продолжала трепать его волосы.       — Мой скребок. Моя маленькая полевая мышка. Ты просто пучок безобидной фермерской поросли.       — Пожалуйста, просто вернись к Гекльберри.       — Ноу проблемо, — она сверкнула зубастой улыбкой, очень похожей на акулью. — И, слушай, эй, если ты когда-нибудь придёшь сюда с кем-нибудь… — она замолчала. — Ну, я не буду иметь ничего против.       — Хорошо.       — Между нами может быть политика абсолютной честности. Не волнуйся. Если тебе понадобится, чтобы меня здесь не было, или что-то еще…       — Ага, — он наконец отодвинулся и поднял книгу. — Спасибо. Хорошо. Увидимся.       Он пролистал страницы и вернулся к тому месту, на котором остановился, покусывая внутреннюю сторону щеки. Трудно было сосредоточиться на словах. Ты сиял и блистал, ты обратил в бегство мою слепоту. Ты был благоуханен, и я вдохнул и теперь задыхаюсь от жажды Тебя. Я вкусил Тебя, и чувствую лишь голод и жажду к Тебе. Ты коснулся меня, и я возгорелся желанием обрести мир, который есть у Тебя…       — Уитакер, — тихо сказала она после блаженного момента тишины. — Можно задать тебе вопрос?       Вопросов могло быть много. Он вздохнул и загнул уголок страницы.       — Да.       — Ты трахаешься?       — Прости?       — Ты, в настоящее время, сексуально активен.       — Трин.       Она щёлкнула пальцами перед ним.       — Не называй меня так. Отвечай на вопрос.       — Э-э-э-э, — он попытался выдавить что-то получше, чем «э-э-э». Не получалось. Очевидно.       — Извини, просто ты никогда… — она приподняла бровь. — Без обид.       — Ну, — сказал он, пожимая плечами и чувствуя себя сумасшедшим от того, что они вообще об этом заговорили. — Я занятой человек.       — Мы все занятые люди, — Сантос поднялась с дивана, якобы для речи. (Дэннис посмотрел на её спортивную одежду и подумал: ты пойдёшь в этом? Хотя, может, он не до конца понимал механику Лесбийской ночи.) — Ладно. Смотри. Я понимаю. Ты тут заперся. Ты всё ещё привыкаешь к городу. Это нормально! Просто надо выйти в люди! Рыбы в море полно. Ты почти врач, ты просто находка. Эй, я могу познакомить тебя с кем-нибудь, если хочешь, — её глаза сузились. — Ты натурал, да?       Ему хотелось спросить: что, чёрт возьми, это должно значить?       Вместо этого из его рта вырвалось: «Э-э-э». Что, как известно, в подобных ситуациях говорить неправильно.       Её лицо побелело как полотно.       — Чёрт возьми, ты что… нет? И ты мне не сказал?       — Нет, я не. Гей. Не гей, — запнулся он. — Господи.       Она села на стул задом наперед и стала пристально его изучать. Как сволочь.       — Боже мой, — прошептала она с откровением. — Ты девственник.       Дэннису захотелось ударить её. Записать себя в пациенты больницы Питт как жертву психологического террора. Абсолютная честность— отчаянно подумал он.       — Ну. Ладно. Смотри.       — Не может быть.       — Я учился в семинарии. Я был… я был целомудрен, очень долгое время. Это вроде как часть всей этой системы. Поэтому говорить об этом вслух для меня крайне странно.       — Меня растили католичкой, я знаю, как это работает, — она сложила пальцы домиком. — Итак. Ладно. Ты. Всё ещё целомудрен?       Он знал, что если соврёт, она сразу раскусит. Его голос станет писклявым, слова запутаются, а лицо покраснеет. Лёгкая диагностика, лекарства нет, по крайней мере не от неё.       — Э-э-э, — сказал он, ёрзая, глядя на свои носки с дырками, — технически?       Её выражение лица унизительно сменилось на обеспокоенное.       — Ох, чёрт, я не порицаю. Нет ничего плохого в… В смысле, серьёзно, не переживай, если это не то, чего ты хочешь.       — Целомудрие, — выпалил он, — не означает не хотеть этого.       Вероятно, это была первая вещь, которая когда-либо повергала Сантос в полное молчание.       (Рука Дэнниса начала, без его разрешения, дрожать.)       — Э-э-э, — наконец начала Сантос, — так, что, чёрт возьми, это должно значить?       Он сорвался с дивана и натянул худи, прежде чем она успела продолжить перекрестный допрос его истерзанной психики и девственной чистоты. Он проигнорировал предательскую дрожь.       — Знаешь, вообще-то, мне нужно идти, кажется.       — Уитакер!       — Прогуляюсь. Думаю, схожу в спортзал. Оставлю квартиру свободной для тебя сегодня вечером. Наверное, так даже лучше.       — Да ладно, вернись, мы можем, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, это обсудить…       Он захлопнул дверь, не оглядываясь, и помчался вниз по лестнице. Он был уже на середине улицы, когда остановился, сделал несколько поверхностных судорожных вдохов и позволил себе подумать о только что состоявшемся разговоре. Совершенно нормальном, не странном, не безумном разговоре между соседями. Хотя не то чтобы он знал, как это должно было быть.       Он не давал себе возможности действительно подумать — об этом, о желании. Не было времени; годами он двигался как призрак, безымянный наблюдатель, скользил сквозь толпы, и никто не спрашивал. Никто не предлагал. Возможности? Какие возможности? Он два месяца прожил в больничной койке, какое-то время перебивался в приютах — что бы он мог сказать? Как бы он объяснил это кому-либо? Он был чертовски занят выживанием. Он был слишком горд, чтобы втягивать кого-то ещё в свой бардак.       А до этого… ну, до этого была учёба в меде, он был полностью выжат всё время, жил в часе езды от кампуса в каком-то ужасном подвале без окон, плиты и кровати, задерживая скудную арендную плату, чтобы не дать ферме погрязнуть в долгах ещё сильнее, страдая от чёрной плесени, которая, честное слово, была повсюду, у него были дела поважнее; а до этого он учился в Сент-Ансельме, где, очевидно, о сексе нельзя было и думать, никогда — подающий надежды мальчик, наверное, в буквальном смысле родившийся в яслях, заполнял свои дни сверкой пыльных страниц, прокламаций Кальвина и историй о грехе и искуплении, проводя ночи на коленях у кровати, пытаясь коснуться благодати Божьей и погружаясь в сны наяву об альковах, и синих венах, и скотобойне; а до этого он был дома, и всё, что он делал, было неправильно, и у него не было желаний, не должно было быть, он был просто ребенком, делал свою работу, держал язык за зубами и спал как убитый.       Никогда не было подходящего времени. Не было пространства, чтобы перевести дух. Но сейчас…       Он побрёл к YMCA в нескольких кварталах и уставился в окно на беговые дорожки и гребные тренажеры, на ряд парней, мокрых от пота, подтягивающихся на турнике, вздрогнул и развернулся, плотнее затянув худи. Ну, а что ему нравится? Чего он хочет? Ему казалось, что если кто-то — кто угодно — коснётся его, даже легко, он сорвётся с места и помчится как дикий заяц. Он даже не мог собраться с духом, чтобы пойти в спортзал. А вдруг кто-то увидит его, его кожу, бледную под флуоресцентным светом? А вдруг они по-настоящему посмотрят? Хуже того, а вдруг кто-то захочет его, кем бы он ни был? А вдруг он окажется в… ситуации? У него не было опыта, не было способа узнать, что ему нравится, а теперь он уже так стар, так глубоко во взрослой жизни, что уже слишком поздно, всё скисло — он знает, что у него есть способность желать, и в каком-то смысле у него есть желания, но он не может получить доступ к этой части себя: она чужая, настолько удалённая, что может и не существовать вовсе. Как будто за стеной из оргстекла маячит неясное размытое очертание, скрытое и расхаживающее туда-сюда, и он должен просто зайти туда к нему, как будто это не зверь, как будто оно не проглотит его. И, может быть, оно прекрасно. А может быть, ужасно, жестоко и страшно. Но он не мог знать. Он всё ещё не мог пересилить.       Он нашёл парк и дрожал на скамейке, пока солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в мягкий молочно-розовый цвет. Надо было взять книгу. Отвлечься от всей этой темы. В Сент-Ансельме он всегда сидел сияющий и завороженный, когда лекторы рассказывали о полном контроле над телом, о превращении легкомысленных желаний в доспехи, о необходимости боли, страдания, голодания вместе со Христом, ощущении всех своих страшных страстей и продолжении пути несмотря ни на что. Дисциплина. Недостаток. Отречение. У него никогда не было с этим проблем. Ему нравилась структура, правила. Именно когда он отказывал себе, он чувствовал себя наиболее свободным. Какой был в этом смысл? Он задавался вопросом: могло ли это всё ещё быть правдой? После всего этого времени он всё ещё не мог убедить себя, что чувствовать себя хорошо — это не жестоко. Хотеть чего-то и затем добиваться этого. Забавно. Он полностью покинул церковь, переключил свое внимание на реальную помощь людям, на реальное их спасение, а не на смутное предприятие по спасению их душ. Но он не мог отрицать — страдания делали его лучшим врачом. Полная ясность. Правила и последствия. Ослепительная вера в силу своих рук и бесчисленные часовые механизмы жизни. В чём разница? Он всё ещё отказывал себе, чтобы улучшить жизнь других. Он всё ещё не мог выспаться, не мог наесться досыта, не получал перерывов, не получал зарплаты. И ему это нравилось. Это его удовлетворяло. Что он за человек, если его удовлетворяли страдания?       Конечно, с ним что-то не так. Конечно, он такой, какой есть, с его вывертами. Как он мог быть другим? Чего он ожидал?       (Его мысли рефлекторно вернулись к Августину: никто не знает, из чего он сам состоит, кроме его собственного духа внутри него, но всё же есть часть его, которая остается сокрытой даже от его собственного духа.)       Дэннис бродил по улицам часами, по всем своим старым местам: Юнион-Стейшн, набережной Мон-Уорф с её пугающими скоплениями палаток, тенистому месту под мостом Свободы, где он ночевал в свою первую ночь после прибытия с Грейхаунда. К тому времени, когда он тихо вернулся в квартиру, было уже далеко за час ночи. Он сдержал фырканье, увидев носок на ручке двери Сантос и незнакомую фланелевую рубашку в куче на полу. Он напомнил себе приготовить завтрак на троих.       Тщательно умывшись и заперев дверь спальни, он рухнул на матрас и, немного застенчиво, сунул руку в брифы. Просто чтобы проверить. Горло сжалось, он украдкой огляделся, словно кто-то стоял у него за спиной. Не то чтобы это не доставляло ему удовольствия, просто у него не было особой потребности. О чём ему вообще думать? Большинство гениталий, которые он видел в последнее время, были в каком-то медицинском неблагополучии, и этого было достаточно, чтобы отпугнуть кого-угодно. Груди заставляли его думать о раке молочной железы. Гормональных нарушениях. Инфекциях от пирсинга. Это рефлекс. Может, попробовать сценарий? Но что для него сексуально? Он сидел неподвижно и представлял себе обнаженную женщину на белой кровати, но всё, о чем он мог думать, — это клетки и мышечные волокна, лучшие способы её вскрыть, расположение внутренних органов, миазмы желчи в её крови. Ладно, вот он трогает её, медленно, мягкий палец скользит вокруг её артерий, нащупывая пульс, но женщина в его воображении уже безжизненна, обеднена кислородом, готова к своевременному спасению, и он вдыхает в неё воздух, и надавливает на её грудную клетку, но это бесполезно, даже в фантазии он всё равно ломает ей ребра, и она не может отблагодарить его, потому что её жизненные показатели падают, и она не просыпается. Он не может спасти кого-то даже в своих самых сокровенных фантазиях. Он просто комок ничтожества. Он сделал несколько жалких сухих движений рукой и безнадежно упал обратно на подушку, которая издала подозрительный шелестящий звук.       Он нахмурился, засунул руку под подушку и вытащил брошюру, одну из тех, что раздают в больнице по распространенным заболеваниям. Она была вся исчиркана чёрным маркером.       ИТАК, ВАМ БЫЛ ПОСТАВЛЕН ДИАГНОЗ ГОНОРЕЯ СЕКСУАЛЬНОЕ ПОДАВЛЕННИЕ       Расслабьтесь! Гонорея — распространенное и излечимое заболевание. Гонорея — это бактериальная инфекция, передающаяся половым путем, которая может поражать половой член, прямую кишку, горло или влагалище. Ее вызывает бактерия Neisseria gonorrhoeae.             Как её диагностируют? Медицинский работник может диагностировать гонорею, взяв мазок из горла, прямой кишки или влагалища. Некоторые практиканты позволяют взять мазок самостоятельно. задать несколько навязчивых и неуважительных вопросов: (             Каковы симптомы? Симптомы могут включать: болезненное или зудящее мочеиспускание, выделения из полового члена или влагалища, сухость или боль в горле, болезненность, анальное кровотечение, опухание мошонки или яичек, вагинальное кровотечение между менструациями. низкая самооценка, постоянная путаница, чрезмерная зависимость от собственной руки             Как это лечится? Если не лечить, может стать хуже. Мы можем лечить гонорею антибиотиками. Внутреннее исследование, самопринятие, терапия, приложения для знакомств (?), выход из дома (????)             Что делать после лечения? Обсудите свой диагноз с половыми партнерами и убедитесь, что они тоже прошли обследование. Не забывайте регулярно повторять тестирование и предохраняться при половых контактах. хз, женись или типа того?       Не хотела тебя напугать. Всё будет хорошо, Гекльберри XO              Он невольно фыркнул смешком. Сунул её в ящик тумбочки. Сексуальные мысли, — размышлял он сам с собой, пока начинал отключаться. — Приснись что-нибудь сексуальное.       Его сны ответили: парень, не искушай судьбу.       

***

      Ещё одна неделя, ещё один допрос. На этот раз он был назначен перед дневной сменой, что означало меню завтраков, что означало «Макдоналдс». Наконец-то еда, которую он понимал. Простая. Безвкусная. Легко усваиваемая. В основном белая мякоть.       Ему не надо было платить, так что он без колебаний заказал себе всё, что хотел. Блинчики, двойную порцию картофельных оладий, сэндвич на завтрак, горячий кофе. Робби взял… ничего. И усмехнулся ему. Да, это определенно ритуал унижения.       Они сразу перешли к делу, как только сели.       — Как там семья дома? В, э-э…       — Брокен-Боу.       — Брокен-Боу. Точно.       — Хорошо, — сказал Дэннис, отводя глаза в поисках чего-то, на что можно смотреть, кроме пронизывающего взгляда Робби, буравящего его душу. — Да. В порядке.       — Извини, я задел за живое?       Дэннис находил его притворно-невинные расспросы совершенно бесящими теперь, когда знал, что это продуманная попытка найти трещины в его самообладании.       — Нет. Просто давно их не видел.       — Почему?       — Учеба. Работа. Жизнь, — нет. Больше ты от меня сегодня ничего не получишь.       Робби неубедительно кивнул.       — Тяжело быть вдали от такой поддержки. Есть ли у тебя, не знаю, сообщество? Может, церковь?       — Э-э-э, сейчас ничего регулярного, — как он должен сказать своему начальнику, что единственные места, где он теперь слышит Бога, — это пустые комнаты? Что его способность к благодати окаменела, что он боится, что любая Его помощь причинит боль? — Знаете межконфессиональную часовню на втором этаже? Я иногда туда захожу, если нужно. Там хорошо. Тихо, — он склонил голову. — А что? У вас есть синагога?       Робби, к удивлению, громко рассмеялся.       — Боже, нет. Я не практикующий и всё такое. Думаю, я на твоей стороне. Лично. В синагогу ходил только на Высокие праздники. Я даже не прошёл бар-мицву. Ну, бабушка почти заставила…       — Что случилось?       Усмешка.       — Школа. Жизнь. Может, чувствовал себя самозванцем? Мне даже назначили отрывок. Начал брать уроки у раввина. Это было всё равно что пытаться выучить монолог на тарабарщине.       Дэннис, надо признать, немного больше почитал о практиках других вероисповеданий.       — Какой был отрывок?       — Вообще-то, Давид и Голиаф. Хороший. Яркий. Мне всегда нравилась эта история. Полагаю, ты её изучал?       Дэннис не ответил. Он уставился на линолеумный стол. Где-то в глубине сознания вспыхнуло воспоминание. Он снова на полу своего дома в Небраске, ему лет восемь или девять. Детская книга библейских историй, любовно изображённая чернилами и красками, лежит раскрытая в пятне света. На развороте — молодой Давид, освещённый пустынным солнцем, высокий, стройный и прекрасный, стоящий перед затенённой громоздкой массой Голиафа, который заваливается назад, когда единственный камень пробивает ему череп насквозь. Он смотрел на это изображение — может, часами. Это было похоже на насмешку. Напряжённые мышцы и праща. Позолоченные лучи, словно корона. Он хотел, горел желанием быть таким же сильным, таким же смертоносным. Он был ещё мал, понятия не имел. Мальчик на рисунке был как ангел. Бескровный и чистый. Всё, чем он не мог быть.       — Уитакер?       Он вздрогнул, словно от выстрела. Он внезапно почувствовал, что свет слишком яркий, цвета невыносимы.       — Да. Э-э-э. Хороший отрывок, вам повезло, — он попытался натянуть шаткую улыбку и вдавил ногти в своё бедро, сильно. Он с опозданием осознал, что его завтрак стоял нетронутый.       И что его штаны стали тесны.       Что?       — Э-э-э, в уборную, — пробормотал он и сорвался с места как угорелый. Как только он заперся в дальней кабинке, он сжал в кулаке свой член, прикусив щёки, почти беззвучно, думая — безумно — о поверженных Голиафах, о плавном изгибе передних и косых мышц, гибких, высеченных из мрамора, о мозолистых пальцах на туго натянутой коже, о Давиде, запертом во дворце Саула в качестве трофея, о камне, врезающемся в плоть, о ярко-белом, ослепительном ударе, и так же быстро, как началось, всё закончилось, его сбили в грязь, и он прислонился к двери, тяжело дыша, приводя себя в порядок, уже стирая этот инцидент из памяти, как кратковременную оплошность, басню.       Остаток допроса прошёл гладко. Робби похвалил его растущую экспертность в диагностике употребления различных токсичных веществ. Уитакер поблагодарил его в своей обычной мягкой и многословной манере.       Смена была долгой.       В конце дня, когда они направлялись к своей автобусной остановке, Сантос хлопнула его по спине.       — Деревенщина. Иди сюда. Можем поговорить?       Отношения между ними были деликатными, но определенно не враждебными. И это было приятное отвлечение от… всего остального.       — Ты уже говоришь.       — Прости за ту ночь, — сказала она, останавливая его посреди тротуара. — Это было не круто. Я переступила черту, это было слишком.       — А-а, — забормотал Дэннис, его плечи напряглись, — серьёзно, всё в порядке. Я не особо злился.       — Не-а. У тебя не получиться снова избежать этого разговора. Я пытаюсь извиниться, чувак.       — Я понял. Э-э, спасибо.       Ее голос понизился.       — Слушай, Уитакер. Я тоже через это проходила, ладно? У меня было много, э-э, проблем, которые мне понадобилось очень много времени, чтобы преодолеть. В плане… близости. С другими людьми, — он попытался прервать, но она подняла руку. — Я просто хотела сказать, что я, типа, крайне не осуждающая в этой конкретной теме. И если ты не хочешь об этом говорить, это совершенно нормально, но если тебе нужен кто-то…       Челюсть Дэнниса разжалась. Она выглядела так искренне.       — Ладно, Сантос, я знаю.       — Хорошо. Ладно. Это всё, — она повернулась, чтобы пойти дальше.       — Э-э, слушай, я всё еще не знаю, чего хочу, — признался он, заставляя её остановиться. Она развернулась, ожидая. — Но это нормально. В смысле, не то чтобы нормально, но. Ты права. Я не могу просто игнорировать это вечно, — особенно теперь. — Э-э. Спасибо. За брошюру. И предложение.       Её глаза наполнились возбуждением, но голос остался таким же ровным и холодным, как всегда.       — Так… это значит, я могу продолжить помогать?       Он простонал.       — Да. К чёрту. Почему нет?       Сантос ухмыльнулась, как дьявол на картине, и — боже правый — потёрла ему макушку. Он несколько минут извивался, прежде чем сдаться и просто поддаться.       — Братан, мы тебя устроим.       

***

             Уитакера не устроили. Что на самом деле произошло, так это то, что он начал проводить довольно много времени в постели, смотря порно.       Усердно.       Если Сантос считает его подавленным, считает, что ему нужно открыть свой разум для всего, что там есть, то ладно. Пусть смотрит. Он изучал всё по категориям. Делал подробные мысленные заметки о том, что работает, а что нет. Он специально гуглил каждый незнакомый термин. Ненадолго задумался о том, чтобы составить рейтинг в электронной таблице, пока не понял, что ни одно из видео не привлекало его внимания по-настоящему. Может, дело в искусственности, в обобщённости, а может, просто все были залиты искусственным загаром, накачаны филлерами, и ничто не казалось реальным. Гетеросексуальное порно казалось жалким и неуважительным, и даже когда он набирался смелости переключить, просто чтобы посмотреть, гей-порно вызывало боль в животе. Разве это не антисанитария? Никто не выглядел счастливым, и он не мог представить себя, делающим что-либо из этого.       (Кроме того, он не гей. У него нет с этим проблем, очевидно, не то чтобы это было плохо, если бы он был… ну, может, это ещё сильнее бы испортило отношения с семьей… но если бы он был, он бы наверняка уже это осознал?)       Тот случай в уборной, решил он, был случайностью. У него был напряжённый разговор, он накрутил себя, такое бывает. Он столько лет был в напряжении и невежестве. Это не имеет ничего общего с его реальными, настоящими желаниями, которые… ещё предстоит определить.       Но на самом деле всё было так, словно плотину прорвало. Случайные вещи заводили его — не настолько, чтобы приходилось бежать в кабинку разбираться, но достаточно, чтобы он ощущал судорожный трепет во всём теле и хотел провалиться сквозь землю. В ночную смену доктор Эбботт накричал на него, вытянул за хирургический халат из палаты, чтобы хорошенько отчитать насчет правильного лечения случаев бешенства. Затем пациент, заметно старше его, не понимая, что он всего лишь студент, не переставал называть его сэр, пока Дэннис держал его, чтобы ввести анестезию. Затем это случилось после тяжелой смены, когда он на минутку уединился в межконфессиональной часовне, успокаивая свою дрожь, в полном одиночестве — чувствуя тяжелое дыхание Бога, сходящее как приговор на его шею.       Некоторые его поисковые запросы стали повторяться.       Связанный. Натурал оказался геем. Священник. Однажды он забрался в странную кроличью нору мормонской тематики. (Никогда «Доктор», правда; он не психопат.) Преподаватель-студент. Мазохизм. Публично. Подчинение.       Щекотка унижения в животе начала вызывать привыкание. Он знал, что это неправильно, так почему же не останавливался? Вина душила его тисками, но от этого становилось только хуже, потому что он обнаружил, что вина — самая важная часть всего этого, неконтролируемость, призрак секретов и последствий, желание настолько подавляющее, что оно уничтожает весь стыд, все мыслимые границы, должно быть либо всепоглощающим, либо не быть совсем. Но нет, он просто исследовал, и на самом деле это ничего не значило, если у него не вставало на девушек, конечно, его тело реагировало на то, что он видел, тела так и делают, он просто зациклился, и если он дрочил, думая о сильных руках, болезненно впивающихся в его спину, это тоже ничего не значило, и если это он прижимал кого-то, зажимал рукой рот и трахал в матрас, это всё просто ещё одна фантазия, несущественная, демон, лениво бормочущий ему на ухо, и достаточно скоро он будет прощён, ему просто нужно встать на колени и умолять об этом, и вся грязь будет смыта, аккуратно изгнана, и этого никогда, никогда больше не повторится.

***      

             Девушка уже билась в предсмертных конвульсиях, когда он подключал капельницу к её канюле и вешал пакет с первой отрицательной — шестнадцатилетняя, кричащая, её лицо красное и круглое, семь раз пырнутая в живот парнем из её молодёжной группы, какая-то инцельская месть — и в течение пары беспомощных минут Коллинз констатировала смерть, с каменным лицом, срывая перчатки, жестом показывая всем отойти.       Это была их пятая смерть за день. Два отдельных сердечных приступа, кровоизлияние в мозг и лёгочная эмболия. Но эта… Доктор Робби, находившийся в отделении, с беспокойством смотрел через стекло; Коллинз покачала головой. МакКей ударила кулаком в стену, а затем прислонилась к ней лбом. Уитакер уставился на девушку. Ему всегда говорили, что мертвые обретают покой. И по его опыту, обычно так и было — накачанные обезболивающими, теряющие сознание. Но здесь времени не было. Её лицо всё ещё было искажено агонией, конечности искривлены, внутренности видны через разрезы. Её привёз её лучший друг; её родители даже ещё не знали. Кто-то, наверное, звонит им сейчас, подумал он, и затем огляделся и понял, что никто не двигается, медсестры заняты отключением аппаратуры, и он сглотнул, подошёл к телефону и просто собрался с духом и сделал это. Кто-то же должен. Коллинз положила твёрдую руку ему на плечо, пока он произносил слова, держа свой разум пустым, тихим белым пространством. Он приковал взгляд к девушке, и ему хотелось протянуть ей руку, дать какую-то благодать, но, конечно, он не мог, и она оставалась мёртвой на своем столе, застывшей, неспокойной и запятнанной.       День не стал лучше. Маленькому ребенку диагностировали тяжёлое повреждение мозга после автомобильной аварии, а его брату пришлось ампутировать ногу, и никто не знал, как сказать им, что их родители умерли в скорой. Мохан так сильно ударила по лицу буйная пациентка в триаже, что она сдалась и ушла домой. Уитакер чувствовал себя совершенно бесполезным со всеми своими пациентами. Некоторые из них начинали спорить с ним о планах лечения, и он едва мог собрать силы, чтобы дать отпор. Хуже того, он продолжал проваливаться перед своими руководителями. Коллинз не давала спуску, она в последнее время всегда казалась раздражённой, теперь, когда она осталась единственным старший ординатором, и всякий раз, когда Робби просил его поставить быстрый диагноз, он запинался и лихорадочно искал ответы, которые Джавади любезно подсказывала. Он полностью провалил интубацию, которая должна была быть для него рутиной. Он пропустил последнее собрание по планированию уличной выездной группы из-за проблем с банком, и теперь Киара всё смотрела на него укоризненно, и он боялся просить её о чем-либо, даже несмотря на то, что был почти уверен, что его пациенту с травмой головы требуется наблюдение на дому, а женщина со сломанной ногой всё протестовала, что у неё нет страховки и она не может позволить себе лечение, и ей нужно уйти немедленно, прежде чем они начнут выставлять счет за шину.       Он был на десятом часу смены и едва держался на ногах, когда доктор Робби влетел в палату и практически за шиворот выволок его в пустой коридор, чтобы оценить его состояние.       Он пробормотал что-то в протест и развернулся, чтобы вернуться к ожидающим его пациентам, но Робби преградил ему путь своим телом.       — Воу, полегче.       — Я в порядке.       — Нет, не в порядке.       Дэннис открыл рот, чтобы возразить, но внезапно почувствовал, как волна истощения накрыла его с головой, и он пошатнулся, идиотски, как травинка. Робби быстро схватил его под руки, чтобы он не упал, и держал его, крепко и неподвижно, словно если отпустит, тот разобьётся о пол.       Он сглотнул с трудом. Он чувствовал себя вне своего тела. Руки Робби были очень мозолистыми и очень теплыми.       — Доктор Робби?       — Уитакер, — сказал он низким голосом, — ты знаешь, что дрожишь?       — Что? — он высвободил свою руку и, конечно же, это был тот старый тремор, но теперь сильнее. Теперь, когда он стоял неподвижно, он чувствовал, как она рябью пробегала через все его тело. — Ох, — он осторожно присел на скамейку. Всё нахлынуло разом, скрутило живот. Его словно прижимало к земле гравитацией.       Робби присел рядом с ним на корточки, нахмурившись.       — Знаешь, я замечал, как ты трясёшься на сменах и раньше. Господи, парень. Тебе нужно быть осторожнее. Ты не можешь лечить пациентов в таком состоянии в неотложке. Что, если потребуется точная работа?       — Я… я извиняюсь, доктор Робби, я не знал.       — Если что-то не так, — сказал Робби, пугающе неподвижно, — ты должен сказать мне.       Дэннис отшатнулся. Это все Лэнгдон, понял он. Дрожь. Наверное, сильно потеет. Думает, что это ломка.       — Нет, — запротестовал он, — нет, сэр, я обещаю, это случается постоянно. Я просто устал.       Ну, рассудил он, он действительно поздно ложился последние недели.       Робби проигнорировал его.       — Потому что если что-либо ограничивает твою способность работать, ты обязан сообщить мне об этом как своему руководителю. И, откровенно говоря, я ожидаю от тебя большего, — почему он звучал так напряженно? Неужели он никогда не выгорал в конце дня. Помнишь? Я был там. Я видел.       — Это не… медицинское, серьёзно, — сумел выдавить он. Господи, как всегда, не везет, теперь его начальник видит в нём призрака. — Это, э-э, я думаю, я просто голоден? И тревожен? Я немного переволновался из-за всего. Такое иногда случается. Особенно когда люди, э-э, не выживают? Это пройдет само. Обещаю.       Выражение лица Робби смягчилось едва заметно, хотя слова оставались по-прежнему строгими.       — Тебе следовало сказать. Если ты не уважаешь себя, пострадает твоя работа. Тебе нужно делать больше перерывов, иначе ты просто взорвёшься.       — Хорошо. Извините.       — Не извиняйся. Просто в следующий раз будь разумнее, — он посмотрел на часы. — Скоро конец. Я хочу, чтобы ты ушел пораньше. Я возьму твоих последних пациентов. Отдохни. Серьёзно. Я ожидаю увидеть тебя отдохнувшим и готовым к работе на следующей смене. Я сообщу доктору Кинг, чтобы она за тобой присматривала. Она очень любит оздоровительные перерывы.       — Хорошо. Спасибо, доктор, — баланс сместился, подумал он, но он не знал, что именно и как. Он надеялся, что его пациент со сломанной ногой не совершил дерзкого побега в его отсутствие.       Робби повернулся, чтобы вернуться в отделение.       — О, — сказал он, не оборачиваясь, — и купи себе грёбанный сэндвич.       Странно, но по дороге домой Уитакер так и сделал. Он даже немного потратился, пошёл в хороший гастроном, купил навороченный индюшачий сэндвич с клюквой, который никогда не думал, что смог бы себе позволить. Он не торопился, пробуя каждый кусочек. А затем заказал второй и умял его в автобусе. Вернувшись в квартиру, он приготовил себе большую тарелку пасты (пристрастие Сантос к добавлению сахара в соус, видимо «имеющее культурное значение», надо признать, начинало ему нравиться) и съел и её.       И впервые за долгое время, засыпая, он чувствовал себя невероятно, невинно, наполненно.       

***

      Перерывы с Мел были приятными. Он любил Мел. Все её любили. Не нужно было поддерживать светскую беседу, притворяться. Просто сидеть тихо, уставившись в никуда. Иногда она рассказывала ему о техниках дыхания или визуализации, или о книге, которую читала. Иногда, если ей было тяжело, она молча хваталась за его запястье, и он брал её ладонь и сжимал в ответ.       И, надо признать, дела немного налаживались. Он лучше спал, старался есть сытнее, даже делал растяжку по утрам. И от этого он становился лучшим врачом. Робби был прав насчёт заботы о себе. Он перестал сходить с ума по поводу всей этой темы секса и просто сосредоточился на работе — к огорчению Сантос, но ему это было действительно нужно.       Потому что спасать людей для него было богоугодным деянием. Возможно, самым богоугодным. Он никогда не сказал бы этого вслух, но это одухотворённо — видеть, как жизнь возвращается в чьё-то горло, утолять боль нажатием кнопки, направлять пациента обратно в мир. Неважно, насколько он измотан или выгорел, спасение жизни никогда, никогда не становилось рутиной. Бывали моменты, в хорошие дни, когда ему казалось, что он никогда не был ближе ко Христу. Он чувствовал себя лёгким, сильным, засыпал с чувством гордости за себя и просыпался с решимостью стать лучше. Так что, может, у него нет социальной жизни, может, он слишком нервничает, чтобы появляться в спортзале, может, он никогда не звонит домой, и да, он всё ещё вздрагивает, когда кто-то к нему прикасается, всё ещё копит вещи в своей комнате в сумке на случай, если всё рухнет, но каким-то образом, в какой-то момент, вокруг него сложилась хорошая жизнь.       Это была обычная смена в обычный день, когда он заглянул в Северную 3, чтобы сказать Робби, что выписал своего пациента с энцефалитом, и запнулся на полуслове. Робби терпеливо сидел рядом с изможденной, помятой пожилой женщиной в трёх запачканных куртках, которая выглядела крайне знакомо.       И он сразу понял, что и она его узнала.       — А? Неужели это ты? — прохрипела она, уставившись на него своим неоспоримо пронзающим взглядом, хотя, что тревожно, улыбалась. Что было пугающе, учитывая, что у неё было, типа, пять зубов. — Дэннис? — она повернулась к Робби. — Доктор, у меня галлюцинации?       Ноги Дэнниса приросли к полу. Он открыл рот, а затем закрыл его, как рыба.       А затем он осознал, что он был в полном дерьме.       — Извините, — усмехнулся Робби, — вы двое знакомы?       Она хихикнула, а затем закашлялась. На чём она? Кетамин? Мог бы он сказать, что это всё из-за лекарств?       — Конечно! Малыш Дэннис! Он настоящий милашка, этот парень. Он отдал мне свои перчатки.       Дэннис нервно рассмеялся вместе с ней. Может, она не скажет ничего компрометирующего. Может, он сможет придумать оправдание.       — Э-э-э, доктор Робби? Какой здесь диагноз?       Тот приподнял бровь.       — Нет, теперь я хочу услышать историю про перчатки. Что-то с уличной командой? — но когда Мохан слушает анекдоты, это проблема…       — Это и есть вся история, — сказал он, стиснув зубы. — Она говорит сама за себя. Э-э, вы меня извините?       — Как хочешь. Просто заражение от иглы. Мы вас выпишем в мгновение ока, Лиллиан. Если только вы не хотите рассказать историю.       Он не мог пошевелиться. Он не мог даже дышать. Он знал эту женщину — Лиллиан — достаточно хорошо, чтобы точно знать, что произойдет дальше.       Она пожала плечами.       — Он неделю спал на соседней койке со мной в «Бетлехем Хейвен». Лучшего соседа и не придумать. Просто чертовски милый паренёк. Всё время напуганный, как зайчик. Кстати… я его уже несколько месяцев не видела, — она с любопытством вгляделась в Дэнниса. — Что такой парень, как ты, делает в таком месте?       Он ничего не сказал. Он не мог ничего сказать. Робби повернулся и уставился на него с тревогой. Ладони начали потеть. Он отчаянно пытался найти опору.       Затем он развернулся и выбежал из комнаты.       Дана вопросительно качнула головой, когда он проходил мимо, но он умчался без объяснений — благодаря всех мыслимых богов, что большинство были заняты во второй травматологии с особенно неприятным укусом змеи — и не остановился, пока не достиг пустой лестничной клетки, где начал задыхаться, а затем простонал в собственную руку. Он в дерьме. Всё кончено. Его карьера здесь закончена. Он не видел выхода из этой ситуации. Снова тот стыд, скручивающий его внутренности. Ему казалось, что его сейчас вырвет. Всё то время в «Бетлехем», дрожа под каким-то армейским тряпьем, свернувшись калачиком на рюкзаке, с ножом под подушкой. Он не думал, что это настигнет его здесь, не думал, что его раскроют. Не сейчас, не после того, как он выкарабкался из этой преисподней, теперь у него стабильность, крыша над головой и собственная комната, несколько месяцев до получения докторской степени и настоящей зарплаты, не теперь, когда он на самом деле счастлив.       С Сантос всё было в порядке. Его могло бы даже не волновать, если бы кто-то из других новичков узнал: он бы доверил такой секрет большинству из них. Они свои — честно, у них, наверное, и у самих было достаточно проблем. Он знал, что их зарплаты ещё недостаточно, чтобы покрыть расходы по студенческим кредитам. Но начальник — это другое.       Робби был другим.       Он попробовал одно из дыхательных упражнений Мел, но его мысли летели слишком быстро, чтобы это помогло. Он начал чувствовать лёгкое головокружение. В детстве он часто падал в обморок, сгорая от теплового удара, блуждая по полям в придуманном лабиринте, как в тумане. Грудь сжалась, глаза наполнились слезами и горели, он ударил кулаком в стену, как мог бы сделать один из его братьев, но это не успокоило его, а только разбило костяшки пальцев и заставило его опуститься на пол, где он сжался в тугой клубок. Он будет выглядеть безответственным и жалким, не получит рекомендаций, не сможет остаться в Питтсбурге, как хотел, с единственным человеком, который не будет брать с него арендную плату, пока его процентные ставки растут все выше и выше — боже, возможно, ему придется вернуться в Небраску. К своим родителям. У него нет никакого плана. Как планировать такое? Каким же он был идиотом, раз думал, что это никогда его не настигнет?       Когда дверь со скрипом открылась, он подпрыгнул от испуга.       — Уитакер? — он стоял внизу лестницы, а Дэннис был вне его поля зрения. Может, если замереть, можно скрываться здесь вечно. — Я знаю, что ты там, — наступила долгая пауза, в течение которой никто из них не говорил. — Нам нужно обсудить это.       Робби поднялся на площадку, где Уитакер сидел на полу, прижавшись к стене. Он поднял голову с колен.       — Что тут обсуждать?       — Так было, пока ты работал здесь?       — Да. Нет, — ему было трудно говорить из-за комка в горле. — Частично.       — Почему ты просто не сказал?       — Как вы думаете?       — У нас есть программы. Есть много способов, как мы могли бы тебя поддержать.       — Программы, — не смог удержаться от усмешки Дэннис, его голос стал хриплым от напряжения. — Вы любите свои программы. Но вы на самом деле не знаете, каково это.       Выражение лица Робби было настолько серьёзным, что больно было на него смотреть.       — Мы бы попытались.       — А если бы я всё ещё был бездомным? — не удержался он от резкости. — О, простите, «лицом без определенного места жительства»?       — Ну, это не преступление, Уитакер. Господи. Мы бы помогли тебе, — его голос понизился. — Ты думал, мы бы тебя осудили?       — Конечно, вы бы меня осудили, — сказал Дэннис, и теперь он уже не мог остановиться, потому что тот был так добр, всё должно было быть не так, почему он просто не оставит его, как он того заслуживает? Почему его не уволили? Почему он не умер? Он с трудом встал на ноги и посмотрел Робби прямо в глаза. Его сердце колотилось в горле. Несмотря на всё это, ему всегда хотелось признаться. — К чёрту. Если хотите знать, то должны знать всё. Я жил в пустой палате. В одной из незанятых комнат наверху. Довольны?       Робби отступил. В его выражении было что-то такое, что выглядело почти преданным.       — В пустой палате? Здесь? — он провёл рукой по лицу. — Твою мать.       Дэннису показалось, будто он наступил на оголённый провод. Всё продолжало выплёскиваться.       — Восьмой этаж. Они до сих пор его не используют. Так что да, я облажался, я… я перегнул палку, — теперь он запинался, — и вы должны осуждать меня, это было плохо, очень плохо, и если бы не Сантос, я бы всё ещё был там, как паразит, потому что… потому что я гордый, и глупый, и я не мог просто принять свое место…       — Своё место? — Робби схватил его за предплечье и притянул ближе. — Твоё место — в моём чёртовом отделении.       Дэннис задрожал, чёрт, он снова дрожал, и все, что он мог сказать, это:       — Да, сэр, — с хриплым выдохом.       Робби отпустил его, скривив губы.       — Да, ты был гордецом. Ты отказался просить о помощи. Ты обязан сообщать о любых серьёзных проблемах на рабочем месте своему руководителю, то есть мне. Дело не в том, где ты жил. Ты не был откровенен. Что, если бы Сантос не смогла предоставить тебе комнату, и ситуация обострилась? Что, если бы твою палату заселили, и тебе пришлось бы вернуться на улицу? — его голос становился все холоднее и холоднее. — Отсутствие питания и жилья ограничивают твои умственные способности, что напрямую влияет на твою возможность помогать нашим пациентам, что влияет на моё отделение неотложки. И почему? Потому что тебе стыдно? Я не люблю, когда у моих студентов есть от меня секреты. Страдание в молчании — не та черта, которую я уважаю.       Жалкий протест заклокотал в горле Уитакера — ладно, мудак, чего ты от меня хочешь, я буквально был бездомным — но вместо этого он сказал низким тоном, который совсем на него не был похож:       — Хотите поговорить о страдании в молчании?       Робби был совершенно, пугающе пуст.       — Что ты только что сказал?       Но им словно овладел демон. Дьявольский язык — говорил его пастор о сплетнях и слухах. Но это не слухи, он знал это, он был там.       — Помните? Питтфест? Это не серьёзная проблема на рабочем месте?       Робби беззвучно покачал головой.       — Вы тоже не просите помощи с этим, — пробормотал Дэннис, но не злобно, — да?       Ответа не последовало.       — Я так и думал.       И доктор Робби толкнул его.       Его лопатка ударилась о стену. Загнанный в угол, он зажмурился. Он чувствовал неровное дыхание Робби у своего уха.       — Не делай этого. Не надо.       Он стоял неподвижно, придавленный рукой Робби, и открыл глаза. В его выражении было что-то неописуемое. Так выглядит свинья, которую вот-вот отправят на убой. Белки глаз налились кровью. Это испуганный взгляд. Это ужасающий взгляд. И Деннис понял, чувствуя, как кровь стынет в жилах, что Робби действительно нужна помощь. Отчаянно. Каким бы он его ни считал, всё было гораздо хуже. Он тонул. Он был потерян, и не мог об этом сказать.       Робби отпустил его, и Дэннис ударился о стену, схватившись за диафрагму, откашливаясь застывшим воздухом.       — Ты снова дрожишь, — ледяным тоном сказал Робби. — Забудь про Лиллиан, мне не нужна помощь с ней. А теперь подыши чёртовым свежим воздухов и возвращайся в моё отделение.       Дверь захлопнулась за ним.       И пока Дэннис чувствовал, как у него начали стучать зубы, он собрал всё свое мужество, отряхнул халат и, высоко подняв голову и сохраняя непроницаемое лицо, вытянул Мел из толпы вокруг укушенного змеёй, чтобы сделать перерыв, и позволил ей провести с ним дыхание квадратом, и продолжил работу, и делал свою работу, и когда той ночью он вернулся домой, он залез в душ, включил воду на полную и растёр себя до красноты, кусая губы до боли, прижимаясь лицом к кафельной стене, сдерживая слезы, как рассерженный ребенок.       

***

             Неделя прошла как в тумане. Доктор Робби больше не поднимал эту тему, и Уитакер тоже, и всё шло как ни в чем не бывало. Ничего не произошло. Никто не мог сказать. Вот только Уитакер был рассеян, раздражителен, был сосредоточен на пациентах до такой степени, что забывал обо всём остальном, огрызался на всех, расхаживал взад-вперед по отделению, когда не был занят. Его лицо было постоянно красным от напряжения. Он поставил рекорд среди студентов-медиков Питта по количеству пациентов в час. Дана продолжала спрашивать, не заболел ли он, но он отмахивался. Ну, он просто не мог спать, потому что не мог перестать думать о… о нём, о жуткой близости его рта, ощущении того, как его спина ударяется о бетон.       Словно его пожизненное добровольное воздержание наконец вырвалось наружу. Это стало хроническим. Он не мог остановиться, ему было стыдно, он чувствовал себя тринадцатилеткой, только что обнаружившим «Плейбой» под матрасом отца. Он был просто так… зол, зол за то, что позволил себе потерять контроль, зол на Робби за то, что тот явно перегнул палку, за то, что тот был таким раздражающим лицемером, за то, что никогда не заботился о себе так, как требовал от других, и зол за свои больные желания, за то, как он рассыпался в его хватке, словно цветок. Иногда Робби на работе был так ужасно спокоен и добр, что ему хотелось его придушить. Затем он приходил домой и думал об этом, о настоящем удушении, и дрочил до тех пор, пока не чувствовал, что сгорает дотла, сдерживая стоны, чтобы Сантос не услышала его через стены.       Медленно он осознал, что его возбуждало только это — мысли о Робби. Господи, о Робби! Ничто другое не работало, даже жёсткие сцены, мысли были навязчивыми, не отпускали. Чем больше он пытался избавиться от них, тем более развратными они становились. Робби грубо нагибает его над каталкой. Робби заглатывает его член. Робби, интубированный, приглушённо мычащий, не в силах сказать ему остановиться. Это была компульсия — он не мог от неё избавиться. Он начал избегать Робби как чумы, боясь даже случайно прикоснуться к нему, теперь он обо всем докладывал Коллинз, опускал взгляд в пол, когда они оба оказывались в одной комнате. Чёрт, к нему даже подошла Киара, чтобы спросить, всё ли в порядке. Нет, всё хорошо, я просто не могу перестать думать о том, как трахаю своего начальника, и мне кажется, что у меня психологические проблемы и я буду гореть в аду! Совершенно нормальное поведение на рабочем месте! Однажды я кончил, думая о том, как сломаю ему челюсть!       Однажды на его столе под ковриком для мыши оказался листок бумаги. Это была ксерокопия страницы из Нового Завета с выделенным отрывком. Ему даже не нужно было смотреть на стих: 1-е послание к Коринфянам, 4.       Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся, и трудимся, работая своими руками. Злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим.       Извинение?       Оно не было подписано, но в этом и не было нужды.

***

             Это был блаженный выходной. Они с Сантос лежали на полу перед телевизором и смотрели «Челюсти». Она пришла в ужас, узнав, что до шестнадцати лет ему не разрешали смотреть никакие фильмы, кроме «Овощных историй», и пробелы в его знаниях о кино были чудовищно огромны. На проверке он не смог вспомнить разницу между Томом Хэнксом и Томом Крузом, оба были просто именами, которые он часто слышал. Поэтому она посадила его на строгую диету по поп-культуре — ни один ребёнок не остался без внимания.       Но, очевидно, он не мог сосредоточиться. Он не идиот, он знал, что должно произойти. С трудом сглотнув, он потянулся за пультом и нажал на паузу.       Она посмотрела с ужасом.       — Пожалуйста, не проявляй неуважение к Стиву, прерывая его работу.       — Тринити? Можно спросить кое-что?       Она откинулась назад, смотря на него настороженно.       — Что случилось?       — Ты не знаешь, — спросил он робко, — все ли в порядке с доктором Робби?       — …В порядке?       — Типа. Психически здоров, — он прикусил губу. — Я имею в виду, видела ли ты, чтобы он делал что-то странное.       — Странное? Не больше обычного. Может, у него немного застывший взгляд отрешенного человека. Но Питтфест был не так давно, мы все ещё немного не в порядке. А что?       Он затеребил пуговицы на своей рубашке. Если есть кто-то, кому можно доверять, так это она — верно?       — Пару раз я заставал его, э-э, в состоянии сильной паники.       Теперь она выглядела обеспокоенной.       — В каком смысле паники?       — Ты не сможешь рассказать.       — Пожалуйста. Мой рот на замке.       — Типа, э-э… панических атак? Очень сильных? Типа, он закрывался в пустой комнате и не хотел, чтобы кто-либо видел? И даже не просто тяжело дышал. Он был на полу. Он сломался, Трин. Это было ужасно. Типа, может, ему действительно не… хорошо?       — Чёрт, это страшно.       — Ты так думаешь? Нам стоит беспокоиться о нем? — пожалуйста, можно мне беспокоиться о нем?       — Дерьмо. Джавади что-то рассказывала мне, — пробормотала она, взгляд куда-то вдаль. — Я не придала этому значения, не особо. Господи, кажется, я даже посмеялась над этим.       — Что она сказала?       Сантос держала голос ровным, но Дэннис знал её достаточно хорошо, чтобы понять, что что-то не так.       — Однажды после смены она видела его: ей просто нужно было что-то спросить, и она последовала за ним на крышу. Э-э, она сказала, что он стоял перед… перед ограждениями?       У него перехватило дыхание.       — Что?       — Ты не можешь это передать. Не говори, что я тебе это сказала. Блядь, я не думала, что он, типа, страдает, я сказала ей, что он, наверное, просто дышал воздухом и не хотел, чтобы его беспокоили. Я больше была шокирована, что администрации вообще небезразлично наше психическое здоровье, раз они поставили ограждения.       Дэннис поднялся с ковра, схватившись за голову. Всё вместе это было плохо. Он попытался взглянуть на ситуацию со стороны. Робби толкнул студента. Физически. Впечатал его в бетонную стену. Были синяки. Просто повезло, что он толкнул единственного человека, совершенно не готового об этом доложить. Разве это не полное безумие? Кто бы так поступил, если бы не был на пути к саморазрушению? Он почувствовал себя очень странно, когда осознал, какой козырь был у него в рукаве. Если бы он пожаловался, то мог бы легко добиться его увольнения. И, зная Робби, тот, вероятно, сразу бы сам во всём признался.       — Звучит… не очень хорошо.       — Это плохо. Это очень плохо, — Сантос начала расхаживать по гостиной. — Нет шансов, что такой парень, как Робби, пойдет к психотерапевту, верно? Чёрт, думаю, в этом есть смысл. Трагически погибший наставник, флэшбеки с Питтфеста, Лэнгдон его подвёл, приёмный ребенок его ненавидит, загнан в угол без бюджета и с одним потерянным старшим ординатором, больницу, наверное, продадут…       — Нам стоит, не знаю, помочь ему?       — Как, чёрт возьми, мы это сделаем? Вмешаемся в дела нашего начальника? — она мрачно покачала головой. — Нет. Мы его не знаем. Мы не сможем найти к нему подход. Мы скажем Дане, или Коллинз, или Эбботту, скажем, что мы обеспокоены, попросим их поговорить с ним.       — …Ладно, на самом деле мы знаем только то, что у него пару раз были тяжёлые моменты, и он любит зловеще стоять на крыше. Вот что они скажут. Может, с ним всё в порядке, — конечно, только он знал о физическом стычке, что, возможно, было самой тревожной частью.       — Но ты в это не веришь.       — Нет, — сказал он. — Не верю, — он на мгновение задумался. — Мне стоит поговорить с ним.       — Ты с ума сошел?       — Я тот, кто видел его в панике. Он знает, что я знаю, по крайней мере об этом. Думаю, — сказал он, — может, я смогу найти способ до него достучаться?       Она моргнула.       — Это ужасная, блядь, идея.       Но, боже, это было то самое детское стремление — он хотел спасти его душу.       — Почему бы нам просто не понаблюдать, — сдался он. — Будем держать ухо в остро. Он взрослый, знает свои пределы, и мы будем знать, что нужно быть с ним осторожнее, если станет… напряжённо.       Она вздохнула.       — Да. Ты прав. Я просто… не хочу, чтобы что-то пошло не так, если мы можем это остановить.       И всё же какая-то часть его, глубоко под рёбрами, шепнула, а не было бы лучше, если бы он сломался, а ты был рядом?       Они досмотрели фильм в неловком молчании. Он крепче сжал подлокотники, когда музыка зазвучала громче. Но когда акула всплыла, он не закричал. Он даже не вздрогнул. Он наклонился вперед и держал глаза широко раскрытыми.       

***

             Никогда не бывало приятно, когда Глория собирала их всех в начале смены, чтобы произнести пафосную речь, но на этот раз всё еще хуже, потому что на этот раз она была по-настоящему добра к ним.       — Нам невероятно повезло провести сегодня вечером в нашем конференц-зале благотворительный гала-вечер в честь служб экстренного реагирования, организованный жертвами и семьями жертв трагедии Питтфеста. Вы уже должны об этом знать, но напоминаю, он начинается ровно в семь — ночная смена придёт пораньше, чтобы дать вам всем возможность присутствовать. Мы, администрация, хотели бы видеть там как можно больше сотрудников.       Приглашения разослали неделями ранее, но Дэннис едва об этом думал. Все эти люди. И постоянное присутствие тех, кого не смогли спасти. Он ожидал, что то же самое и с остальными; никто не хотел вспоминать Питтфест, не говоря уже о том, чтобы часами в этом мариноваться. Оцепенев, он осознал, что забыл взять с собой приличную одежду.       — Спасибо, Глория, — сказал доктор Робби, явно и сам чувствуя себя неловко.       Она пронзила его взглядом, в котором не было и намёка на снисходительность.       — Не только вы все заслуживаете того, чтобы вас должным образом отметили — и вознаградили — за вашу бесстрашную работу и стойкость, это также жизненно необходимая возможность для этой больницы. Наши партнёры будут присутствовать. Всем напоминаю показать себя с лучшей стороны, — она вообще понимает, как это звучит?       Мел наклонилась к Дэннису.       — Доктору Робби вручат медаль, — прошептала она ему на ухо. — Я подслушала, как Дана говорила с ним об этом.       Это объясняло, почему он выглядел так, словно готов был растаять на месте.       — Бедняга, — пробормотал он в ответ.       — Думаю, это мило, — её лицо сморщилось. — Просто… там будет много людей. И эмоций.       — Мы можем сбежать, если захочешь, — он был бы не против. Хотя Сантос, даже в свой выходной, была намерена прийти, и он не хотел оставлять её одну в толпе очень чувствительных людей.       Она печально покачала головой.       — Тебе не кажется, что это наш долг?       Глория закончила говорить об удовлетворённости пациентов и инициативах по связям с общественностью. Робби отмахнулся от неё. Он мрачно улыбнулся, но заметно побледнел.       — Ладно. Мы все можем мотивировать себя обещанием бесплатной еды после этого. Пойдёмте лечить людей.       Но день не был лёгким, ни для кого. Робби был необычно требователен, дышал им в затылок, ругал за то, что не вызывали его по каждому пустяку, хотя все знали, что он не мог быть в двух местах одновременно. Джавади неправильно произнесла «periosteum», и он выглядел так, словно готов был переломать её пополам. Обычно он снимал напряжение, обмениваясь шутками с Даной — или Лэнгдоном — но никого из них не было, а все остальные были слишком напуганы или злы, чтобы вступиться.       Это была просто комедия ошибок. На Уитакера кого-то вырвало, затем на него плюнули, затем его зверски исцарапала терапевтическая кошка, которая определённо не была медицински одобрена. Затем он опрокинул ведро с кровью. Затем уронил образец мочи себе на ботинок. Случаи были особенно нелепыми — женщина, придавленная упавшим автоматом с едой, ребёнок, который налил острый соус в водяной пистолет и выпрыснул его в глаза сестре, парень, который до сих пор принимал ивермектин ежедневно в 2025 году. Но дерьмовость смены только сплотила их. Когда Робби бросил на них сердитый взгляд, Мохан и Джавади начинали хихикать. Медсёстры сбивались в кучки, как греческий хор, и перешептывались о предстоящей церемонии награждения, которая вскружила ему голову. Мел, в редкий момент искреннего раздражения, сказала за его спиной, что он похож на Орла Сэма, — возможно, самое злое, что она когда-либо говорила о ком-либо, что заставило всех студентов и ординаторов рассмеяться. (Даже Коллинз. Особенно Коллинз.)       Уитакер уже собирался порыться в остатках в глубине холодильника в комнате отдыха, когда парамедики ворвались через загрузочную площадку с дёргающимся телом на каталке.       — Семнадцать лет, мужчина, огнестрельное ранение в череп, он был в «Севен-Элевен» со своей девушкой в момент ограбления, она говорит, его зовут Кристиан Пурнелл.       Робби уже летел к ним, натягивая перчатки.       — Первая травматология. Со мной. Кто-нибудь, позовите Гарсию. Привет, Кристиан. Сейчас мы тебя подлатаем.       Но его глаза дико бегали. Ноги подкашивались. Девушка ворвалась за ними, рыдая, на её бледно-голубой куртке — кусочки мозга. Уитакер прекрасно понимал, что парень не выживет. Не с такой раной, оставившей глубокую борозду на коре головного мозга. Вопрос лишь в том, сколько времени потребуется, чтобы его сердце остановилось.       — Он спас меня, — всхлипнула она. — Вы должны спасти его.       Уитакер увидел, как что-то в Робби сломалось.       — Мы спасём, — сказал Робби, нарушая собственное правило не давать пациентам слишком много обещаний — действительно, думал Дэннис, спеша остановить кровотечение, проблема в том, что он слишком много обещал самому себе. Он должен быть стойким, реалистом, опорой, но у постели парня он тоже выглядел как ребенок.       Кристиан Пурнелл продержался целых одиннадцать минут. Он не произнес последних слов. Он вообще не двигался. Робби запинаясь отдавал приказы, продолжал откачивать, увеличивая давление на аппарате ИВЛ, требовал новых приёмов, может, какого-то способа сымитировать трепанацию черепа без нейрохирурга, но не было способа остановить мозговое кровотечение и геморрагию, и Гарсия отказалась оперировать кого-то с баллом по шкале комы 4, потому что в этом не было смысла, и Робби схватил её за рубашку и прорычал, приказав ей попробовать, но она бросила скальпель в лоток и просто ушла. Робби тяжело дышал, сорвал перчатки, заламывал руки. Его глаза стали жесткими и красными. Мохан пришлось констатировать смерть. Девушка рыдала за дверью и колотила о стены.       Робби качнул головой, взгляд затуманился. Он уставился на свои чистые руки. Затем он вышагнул из комнаты, прошёл прямо мимо неё и вышел в толпу.       Они все стояли ошеломленные, наблюдая за ним.       — Какого чёрта? — сказал Мохан.       — Питтфест, помнишь? — напомнила Маккей не грубо. — Тот парень и его девушка, — она вышла к девушке и мягко увела её, вероятно, к Киаре.       — Минута молчания? — предложила Мел.       Дэннис качнул головой.       — Погоди, — он вышел в отделение, проглатывая нарастающий страх. Но Робби исчез. Никто точно не знал куда.       Чёрт, подумал он, неужели на крышу?       Но ему не пришлось заходить так далеко. В тёмной сырой восточной лестничной клетке он увидел Робби, сидящего прислонившись к стене, с головой между коленей, трясущегося всем телом, он ничего не говорил, только хрипел и задыхался. Что-то красное было зажато в его кулаке, пока он раскачивался взад-вперёд.       Стараясь быть как можно более тихим, спокойным и кротким, Дэннис осторожными шагами приблизился к нему и присел перед ним на корточки. Палец за пальцем, он разжал руку Робби. Тот держал скальпель, который Гарсия бросила ранее; он сделал несколько неглубоких порезов на ладони. Дэннис потянулся к своему поясу, где он держал небольшой рулон марли, и очень осторожно обмотал его вокруг ладони. Все это время Робби хватал ртом воздух, бился в лихорадке, казалось, не способный ни видеть, ни слышать, ни чувствовать.       И в приступе паники Робби поднял на него взгляд. В нём слабость. Смирение. Возможно, мольба.       Уитакер вспомнил, как в пятнадцать лет помогал принять роды двухголового козлёнка. Его мать умерла при родах, и детёныш бился на полу, его обе глотки отчаянно хватали воздух, почти беззвучно. Его отец велел запереть его в ящике, чтобы утром усыпить, но посреди ночи Дэннис прокрался в сарай и несколько часов кормил козлёнка с рук, пока не взошло солнце и он снова не начал блеять. Это было уродливое, крошечное существо, всё ещё покрытое кровью и остатками плаценты, одна голова массивно выпирала, другая была сморщенной. То, как оно дергалось у него в руках, было неописуемо — словно он держал в руках бьющееся сердце. Козлёнок прожил двадцать семь часов, прежде чем его органы отказали. Он был чисто белым, как снежный покров. Его четыре глаза смотрели на него точно так же.       — Пожалуйста, — прошептал Робби.       Он двинулся, не раздумывая, не говоря не слова, поднял грузное тело Робби и заставил того опереться на его плечо. Он пошёл длинным обходным путём и затащил его в лифт незамеченным. Они поднялись на восьмой этаж. Знакомая комната в дальнем углу, всё ещё пустая, пахнет антисептиком и пластиком. Он нашел силы усадить Робби на кровать, придерживая его за поясницу. Робби всё ещё хватал ртом воздух, его взгляд затуманен. Дэннис сел у его постели, как того требовал протокол, и просто наблюдал, спокойно, как замедлялось и нормализовалось его дыхание.       Робби вздрогнул, подняв глаза; казалось, он забыл, что рядом кто-то был. Он ухватился за край матраса; он качнул головой, всё ещё содрогаясь. Дэннис ничего не сказал. Он подошёл к раковине и налил ему стакан воды. Робби взял его с благодарностью, но его рука дрожала, пока он делал глоток.       — Вам следует лечь, — мягко сказал Дэннис. Как по волшебству, Робби безмолвно подчинился. Они сидели вместе в тишине несколько минут; их дыхание синхронизировалось. Вдох через нос, выдох через рот. Вот и всё.       К тому времени, как Робби слабо прочистил горло, казалось, прошла вечность. Его голос был тихим и хриплым.       — Парень?       — Да?       — Что ты здесь делаешь?       — Остаюсь с вами.       Робби пристально смотрел в стену.       — В смысле, зачем ты это сделал. Привёл меня сюда.       — Вам было больно.       — Я нужен внизу, в отделении, ты же знаешь.       — Вы нужны мне здесь, — сказал он, и давно осевшая тяжесть покинула его грудь. Это не было признанием. Он имел в виду это в самом чистом смысле. — Вы мой пациент, доктор Робби. Вам нужно будет полежать какое-то время.       Слабый смешок.       — Откуда ты знаешь, что мне нужно?       Дэннис сделал глубокий, успокаивающий вдох. В голове была лёгкость; почему-то ему хотелось улыбнуться.       — Я знаю, что вы нездоровы. Я знаю, что вы не можете так работать. Я знаю, что вы не заботитесь о себе, как должны. Я знаю, что иногда вы поднимаетесь на крышу, проходите за ограждения и просто стоите там.       Робби подавил стон.       — Откуда ты это узнал?       — Я внимателен, — он увидел, как Робби открыл рот, но продолжил, не дав ему заговорить. — Я знаю, что вы были не в порядке задолго до того, как я здесь появился. И вам становится хуже. Вы… вы думаете, что вы такой сильный, но это не так. Я знаю, что если так будет продолжаться, вы утонете.       — И тогда тебе конец.       — Мне всё равно, что со мной случится, — возразил Дэннис, лицо покраснело. — Передо мной больной человек, которому нужна моя помощь. Это всё, что я знаю. Это всё, что имеет значение.       Робби был ошеломлен и долго молчал.       — Я никогда не собирался убить себя, знаешь ли, — наконец прохрипел он.       — Хорошо.       — Я не… болен. Я просто потерял контроль, — с некоторым усилием он снова сел и повернулся к нему лицом. — Вот и всё, Уитакер.       Его мышцы напряглись, но он не дрогнул. Не делай этого.       — Контроль.       — Верно.       — У вас часто бывают с этим проблемы, доктор Робби? — спросил он тихо и низко. Он подвинул стул ближе. — С контролем?       Робби не шелохнулся.       — Это что, исповедь? Ты мой студент или мой священник?       — Я не знаю. Есть что-то, в чём вы хотите исповедаться?       — Не тебе.       Дэннис импульсивно схватил его за запястье. Нащупал пульс. Всё ещё немного учащённый. Робби в замешательстве отдёрнул руку, брови нахмурились. Он выглядел таким маленьким на этой кровати, сгорбленным, его предплечье таким бледным, пот всё ещё выступал на висках.       — Вам нужно успокоиться, — пробормотал он. Слова удивили его самого. Его разум работал медленно, отставая от рта.       Робби не ответил.       — Вы не знаете, что вам нужно, совсем не знаете. Не знаете, что делать. Как это исправить. Да?       — Нет, — сказал Робби. Почти неразличимо. Невозможно прочитать. Его голова склонилась — достаточно, чтобы это заметить. — Не знаю.       — Я, возможно, знаю способ помочь, — начал Дэннис, поддаваясь какому-то отчаянному порыву, овладевшему им. Он чувствовал, как кровь стучит в висках. Нет времени. Нет сомнений. — Сколько раз в жизни вы чувствовали себя совершенно беспомощным? Полностью потерявшим контроль?       — Не знаю. Может, никогда?       — Может, тогда это то, что вам нужно. Отдать это добровольно. Всё. Всё до последнего.       Робби был безмолвен.       — Это то, что мой пастор сказал мне однажды давным-давно, — откуда это взялось? — Мне было трудно молиться. Я думал, что никто меня не слушает, и я злился. Он сказал мне, что это иллюзия — думать, будто у тебя есть власть над чем-то. Твоя воля ничего не значит для вселенной. Нужно позволить себе быть беспомощным, и… и обнажённым, — он сухо сглотнул. Наклонился чуть ближе. — Вот так и преодолеваешь это. Становишься на колени. Полностью подчиняешься этому, — он удержался от слов «подчиняешься своему Богу».       — Подчиняешься как? — хрипло спросил Робби. — Чему?       Теперь он балансировал на лезвии бритвы.       — Кому, — мягко, строго поправил его Дэннис.       И затем, краем глаза, он увидел, как промежность джинсов Робби дёрнулась.       И Дэннис Уитакер принял мгновенное решение.       (Это необходимый навык при работе с животными. Не думать. Его рефлекс на немедленное действие развился за долгие годы ловли сбежавших кур и уклонения от лошадиных копыт. Это оказалось крайне полезно в медицинском контексте. Позволять рукам двигаться раньше, чем мозг поймет почему. Довериться своей интуиции и своему Богу.)       Он не дал себе времени подумать об этом, пока уже не прижал Робби к кровати, не оседлал его и не нацепил медицинские ограничители на его запястьях. Он не думал о том, как легко с ним было обращаться, не думал о том, что он на самом деле никогда никого так не касался, ни разу в жизни.       Он не думал о том, почему Робби позволил ему.       Просто продолжал смотреть ему в глаза и давить ладонью на его грудину.       — Вы чувствуете себя потерявшим контроль сейчас? — прошептал он.       — Чт…       — Скажите мне.       И глаза Робби просто застекленели.       — Угу.       — Хорошо, — сказал Уитакер. — Хорошо.       Когда он поцеловал его, он не думал ни о чём, кроме абстрактного ощущения толчка и тяги, мускусного запаха его кожи, врезающегося в нос Робби, и Робби, ответившего на поцелуй через мгновение, и крови, свободно и дико текущей по его телу. Как безумие. Жестокое, нуждающееся и новое.       Он остановился и отстранился, чтобы перевести дыхание, когда всё это начало накрывать его разом, и это было так мокро, и ощущение чужого языка было не таким, как он думал… «Господи Иисусе, — подумал он с отдалённым ужасом, — неужели это был мой первый поцелуй?»       — О, мой грёбаный бог, — простонал Робби под ним. — Что, — он лежал под ним как влитой. — За чёрт.       — Тихо, — перебил Дэннис на чистом инстинкте, — не думайте. Вам нужно перестать думать.       — Хорошо, — сказал Робби, ошеломлённый.       — Не говорите. Теперь я контролирую ситуацию, хорошо? — каким-то образом он сохранял самообладание. — Кивните, если поняли.       И Робби кивнул.       — Не говорите, — повторил он, наклоняясь близко, поднимая его подбородок пальцем. — Ничего не говорите.              Его рука потянулась к молнии Робби. Не отрывая взгляда, он наощупь расстегнул ширинку и взял его через боксеры. Робби заскулил — заскулил. Он чуть не кончил, просто прикоснувшись к нему, к незнакомой тяжести, это было так чуждо, страшно и тепло, его затошнило, ему хотелось задушить что-то маленькое, ему хотелось остаться здесь, с Робби в его власти навсегда.       Он и не подозревал, что всё это будет ощущаться вот так.       Он начал двигать рукой. Это просто, рассудил он, как и со всем остальным, просто найди ритм и всё. Но он не ожидал, что Робби будет так сильно двигаться, напрягаясь в стяжках на запястьях, по-девичьи вздыхая, когда его палец проводил по головке. Но он не говорил. Ни слова. Хороший мальчик, — подумал он, последние крупицы его здравого рассудка теперь были совершенно недосягаемы.       Затем он начал замедлять темп. Робби заныл под ним, но он не остановился, двигал рукой мучительно вверх-вниз, всё ещё сжимая через намокшую ткань.       — Мокрый для меня, да? — услышал Дэннис свой голос. Теперь его собственный член напрягся в штанах. Он уже пересёк границу, которую сам для себя установил, и с каждой секундой отдалялся от неё всё дальше и дальше. — Хотите ещё?       Робби яростно кивнул.       Он просунул руку под боксеры: теперь по-настоящему коснулся его. Но он сохранил тот же размеренный, методичный темп. Это всё равно что успокаивать животное. Медленно моргая, двигаясь осторожно. Любая грубость сейчас бы его спугнула. Так не приручить дикую лошадь. Он просто продолжал скользить рукой по его длине.       Под ним Робби застонал. Дэннис осознал, что никогда раньше не видел его в экстазе. Его щеки румяные, сияющие, легкая испарина на лбу, больше не сморщенном в задумчивости. Крошечная капелька слюны собралась в его бороде у уголка рта. Он дёрнулся в наручниках.       — Полегче, — прошептал Уитакер. Его другая рука наконец проскользила вниз, чтобы погладить собственный член, и несколько мгновений они двигались в унисон, задыхаясь и всхлипывая, и наконец он потерялся в собственном удовольствии и ускорился, устремив глаза в потолок, пока Робби повторял: «Боже, боже, боже», — и кончил с глухим криком в пальцы Дэнниса, и Дэннис последовал за ним вскоре после, молча, чувствуя, как соскальзывает, как свободной мокрой рукой прижимается к гортани Робби, как его атомы яростно распадаются на другие атомы, пока в глазах у него не побелело и он не рухнул ему на грудь, трепеща от жара, истощённый, сожалеющий и спасённый.              Их пульсы общались через грудные клетки и замедляли друг друга. Их пот смешивался. Запястья Робби сгибались, растёртые до красноты.       Спустя какое-то время Дэннис поднялся. Он осторожно выбрался из кровати. Робби попытался прижаться к нему, но он отстранился. Он застегнул ширинку и поправил форму. С некоторой тревогой он снял ограничители с запястий. Робби, однако, не двинулся, просто наблюдал за ним, снова нечитаемый. Дэннис подошёл к раковине и тщательно вымыл руки. Он вытер пот с лица бумажным полотенцем. Он нанёс антисептик на руки из бутылочки, пристёгнутой к его поясу.       Он бесшумно покинул комнату, и за ним никто не последовал. Он добрался до лифта и обратно в Питт без препятствий. Он налетел прямо на Мел, и когда она спросила, где он был, он сказал, что ел сэндвич в комнате отдыха и заглянул в триаж, чтобы проверить, кто там ждёт, и она приняла это без вопросов и даже улыбнулась ему. Казалось, больше никто не заметил, что он отсутствовал. После того пациента с остановкой сердца ничего срочного не было; каким-то образом прошло всего двадцать минут. Несколько человек спросили, не видел ли он Робби, и каждый раз он отвечал «нет». Он уставился на свою руку и не верил, что она принадлежала ему.       Его желудок скрутило.       Невольно он начал размышлять о лучшем способе раздобыть всё для быстрого и безболезненного самоубийства. Мидазолам, пропофол и рокуроний. Может, ДДМА? Смог бы он убедить медсестру выдать его в достаточно высокой концентрации? В любом случае, ему пришлось бы где-то спрятаться, иначе его коллеги откачают его и вернут обратно к жизни. Всё равно потребовалось бы около часа на всё про всё. Чёрт, всегда можно ударить себя дефибриллятором. А ещё почему бы просто не выбежать под колёса мчащейся скорой, раз уж на то пошло? Пегги за стойкой регистрации что-то спросила, но он не её слышал, всё плыло перед глазами, и он осознал, что стоял неподвижно посреди отделения неотложки уже несколько минут, и люди начали пялиться.       — Ты в порядке? — повторила Пегги раздраженно. Маккей высунула голову из Северной 10 и нахмурилась. Киара вышла из своего кабинета.       — Срочные семейные обстоятельства, — выпалил он. — Извините, мне нужно… — и его голос сорвался, и он развернулся и помчался со всех ног.       Перла что-то крикнула ему вслед, но он уже врезался в двери, проносясь мимо зала ожидания на открытый воздух. Он безжалостно трясся на автобусной остановке. Он сосредоточился на счёте ударов сердца, пока не нашёл свободное место. Выйдя из автобуса, он взлетел по лестнице их дома. Адреналин не позволял формировать мысли, но именно этого он и хотел — единственное, что заставляло его двигаться.       Задыхаясь, он с силой распахнул дверь, только чтобы быть встреченным Сантос в лифчике и боксерах, восседающей как летучая мышь на спинке дивана и красящей ногти на ногах в фиолетовый цвет. Для кого-то, кто регулярно делает хирургические разрезы, у неё это не очень хорошо получалось. Её глаза широко распахнулись от удивления.       — Чувак, какого чёрта, я смотрю «Анатомию страсти», — при звуке хлопнувшей за ним двери она вздрогнула. — Чувак.       Он едва слышал её, сбрасывая куртку и рюкзак. Кровь всё ещё стучала в ушах, носу и горле.       — Я в дерьме, я в таком, таком чертовском дерьме…       Она распутала свои конечности и слезла с дивана, Сандра О рыдала на фоне. Она уже бежала к нему, инстинктивно проверяя его пульс — боже, она думала, что у него сердечный приступ.       — Что, чёрт возьми, случилось? Почему ты не на работе?       — Я с-сделал кое-что очень плохое, — выдавил он из себя, пока она помогала ему сесть и очень нежно держала за руку. — Чёрт, правда, очень плохое… меня выгонят и уволят, и это это будет в моём личном деле, и я… я не смогу закончить учебу…       Она фыркнула, отчего он издал сдавленный испуганный смешок, от которого его начало трясти и он заплакал ещё сильнее.       — Что это вообще могло быть. Ты как оленёнок. Эй, — она щёлкнула пальцами перед его лицом. — Эй. Уитакер. Что бы это ни было, это не твоя вина. Если только ты снова не убил кого-нибудь.       В этот момент он по-настоящему начал сухо всхлипывать.       — Господи, Уитакер, я не это имела в виду, — она похлопала его по спине, как неловкий отец похлопывает сына после плохой матча по бейсболу. Ощущение до боли знакомое.       Он даже не мог смотреть на неё.       — Это так плохо, Трин.       — …Ты же не убил никого на самом деле, правда?       — Хуже, — прошептал он. — Э-э, — в голове пустота. — У меня был, э-э…       Мог ли он рассказать ей это?       — Уитакер. Чёрт возьми. ВЫКЛАДЫВАЙ.       Ему удалось немного замедлить дыхание. Достаточно, чтобы вся его обреченная будущая жизнь прокрутилась в мозгу до титров. Как он может признаться в этом? Как он может сказать это вслух? Реальному, неиспорченному, живому, дышащему человеку?       Он зажмурился.       — Ты мне не поверишь.       Она простонала.       — Что бы это ни было, я обещаю не осуждать тебя.       — Ты никому не скажешь ни слова.       — Клянусь.       — Я серьёзно, — дрожа предупредил он. — Никому, — его сейчас вырвет.       С некоторым усилием она высвободила его мизинец из сжатого кулака и переплела со своим.       — Даю слово, амиго.       Итак — к чёрту, к чёрту, он просто выпалил все разом.       — У меня был, э-э. Сексуальный контакт. С коллегой.       Сантос уставилась.       — Во время смены.       Сантос уставилась.       — Э-э-э, — он обхватил руками колени тугой дугой и попытался справиться с возвращающимся комом в горле. Его голос опустился до самого тихого шепота. — С доктором Робби.       Сантос уставилась.       На фоне у Мередит Грей был очень громкий роман. Дэннис потянулся за пультом и выключил телевизор.       Наступила очень, очень долгая пауза.       Она открыла рот несколько раз, а затем снова закрыла. Дэннис выдерживал её пристальный взгляд, не в силах добавить ничего, что могло бы сделать ситуацию менее ужасной.       — Ты, — наконец сказала она, смертельно неподвижная, — переспал с доктором Робби?       Он беззвучно кивнул. Затем передумал и покачал головой.       — Да или нет.       Он покраснел как рак.       — Я не… э-э… не то чтобы переспал с ним, — тот факт, что они вообще обсуждали это в реальной жизни, отправлял его на чёртову луну.       Её лицо всё ещё было совершенно пустым.       — Что это значит.       — Я не буду вдаваться в подробности, — выпалил он.       — Чёрт возьми. Ты ему отсосал.       — Это не правда.       — Уитакер, — Сантос замолкла. Она сильно побледнела. — Ты ещё студент. А он, — она запнулась. — Это очень плохо.       Дэннис просто кивнул.       — О, чёрт, — сказала она, — он тебя не, э-э… принудил? Тебе нужно сказать мне, если это так.       Он яростно замотал головой.       — Кажется, это я. Принудил… его…?       Сантос снова уставилась.       — В смысле, — забормотал он, — я, я получил согласие, и всё такое… вроде как…?       Она смотрела на него так, словно он только что превратился в дикое животное.       — Погоди. Стоп. Всё это правда.       — Зачем мне вообще об этом врать?       — Господи, — она откинулась на спинку дивана. — О да. Ты в дерьме. Это дерьмо. Чёрт возьми!       — Гарсия, — попытался он, теперь на стадии торга.       — Я никогда не трахала Гарсию.       Он заёрзал.       — Разве это так важно?       — Да, кретин! Это действительно произошло! В реальной жизни!       Он обмяк.       — Чёрт. Я в таком дерьме.       — Не могу поверить, что доктор Робби гей.       — Я не думаю, что он вообще гей, — сказал он, краснея еще сильнее.       Она подавилась.       — Чего?       — Я даже не знаю, если я сам…       — Ты инициировал отсос у мужика.       — Я ему не отсасывал, — возразил он.       Она приподняла брови, ожидая.       — Это было просто… — пробормотал он, — ну… рукой…?       — О, — вскрикнула она в ужасе, вскакивая, — просто рукой, всё в порядке, не переживай — ТЫ ЧТО, СОВСЕМ С УМА СОШЕЛ?       Она потопала на кухню. Он услышал звон стаканов.       — Я знаю, — сказал он, и адреналин в крови сменялся ледяным ужасом. — Я знаю.       Она вернулась со стаканом неизвестной жидкости и начала жадно пить. Она не останавливалась, чтобы перевести дыхание, пока не опустошила его. Уитакеру она ничего не предложила.       — Что, чёрт возьми, мне делать, — взмолился он.       Она сложила руки домиком.       — Ну, — она сдержала отрыжку. — Ему… понравилось… это…?       — Наверное? Не знаю, я никогда… никогда раньше такого не делал, — он поморщился.       Её рот открылся.       — Это безумие, — сказала она. Её голос уже начинал дрожать. — О, боже мой, чёрт возьми, Уитакер.       — Трин. Помоги мне, — она полностью его проигнорировала. — Ну же, — она снова пошла на кухню и вернулась с полупустой бутылкой текилы и ещё одним стаканом для него. В тишине она наполнила оба стакана и осушила свой.       Она хлопнула стаканом, задыхаясь, и наконец сказала:       — Умоляю, только не говори, что первым, кто прикоснулся к твоему члену, был доктор Робби.       — Э-э-э, — он прокашлялся.       — Боже мой, я сейчас умру.       — Всё делал только я. Касания. Не могу поверить, что говорю это.       — Как это вообще… случилось?       — Он был, э-э, отвлечён? — попытался он объяснить. Он отхлебнул текилы и выплюнул обратно в стакан. — Из-за мемориала? Он был не в духе?       Сантос взвизгнула.       — Поэтому ты подрочил ему?       Он передумал насчёт текилы и против своей воли начал пить.       Она начала смеяться над ним. Всё громче и громче, как он никогда слышал. Затем она опустилась на пол, качая головой в изумлении, и прислонилась к его коленям.       — Ох, дружище. Ты немного дрожишь.       — Да?       Она похлопала его по колену.       — Мы что-нибудь придумаем. Должен же быть выход.       — Есть ли?       — Всегда есть, если ты умен. Ты действительно думаешь, что суд возложит вину на студента, а не на его руководителя?       Уитакеру не нравилось так думать. Что все козыри на самом деле были у него на руках. Что если здесь и есть дисбаланс сил, то преимущество на его стороне.       — Он может сказать что угодно.       — Но скажет ли?       — Это ужасно. Не могу поверить, что ты это предлагаешь.       — Я просто говорю, что у него не обязательно есть что-то против тебя. Так что он не расскажет.       — Ему не нужно рассказывать, чтобы разрушить мою жизнь.       Именно в этот момент его телефон завибрировал.       Они оба вскрикнули и отпрянули. Дэннис вскочил с дивана и выбросил телефон из кармана на пол, как будто тот загорелся. Он провибрировал ещё раз, а затем затих.       — О, чёрт, — сказал он.       — Думаешь…       — Да.       Они ещё немного посмотрели на телефон.       Сантос сказала:       — Надо.       — Ага.       — Рано или поздно.       — Угу.       Они продолжали смотреть.       Дэннис прикусил внутреннюю сторону щеки. Медленно он опустился на колени и потянулся через пол, чтобы поднять его. Затем, как только он увидел уведомление и строку темы, он снова уронил его.       — От Робби, — прохрипел он. — Имейл.       — Чёёёёёрт, — пауза. — Почему у тебя включены уведомления для писем? Ты старик?       Он снова не дышал.       — Трин, не могла бы ты… прочитать мне его? Пожалуйста?       Она наклонилась и осторожно взяла телефон.       С некоторой тревогой она прочитала:       — Спасибо за помощь сегодня, — и её тон быстро сменился на озадаченный. — Ты очень проницательный студент. Нам будет не хватать тебя на гала-вечере. Надеюсь, с семьей всё в порядке и мы увидим тебя завтра, — она сделала паузу. — Отправлено с моего iPhone.       Его глаза очень широко раскрылись.       — Что, — сказала Сантос, не в первый раз за сегодня и, конечно, не в последний, — за хрень.       Ну, а что тут ещё скажешь?       Они пропустили гала-вечер. Единственная адекватная реакция на произошедшее — засесть в квартире и тихо переваривать сложившуюся ситуацию, пока перед ними мигал без звука телевизор, играла громкая музыка, а они заказали гигантское количество доставки, ели мороженое прямо из коробки, и прочие ужасные излишества.       И Дэннис Уитакер научился любить текилу.

***

             Они с Робби должны были получить по Нобелевской премии в области «Притворяться, что ничего не произошло». Уитакер почти умер от стресса в свой первый день после События (как называла его Сантос), но затем он понял, что на его лбу на самом деле нет гигантской светящейся надписи «ПОДРОЧИЛ СВОЕМУ НАЧАЛЬНИКУ», и Робби, очевидно, тоже хранил молчание об этом. На самом деле, он относился к Дэннису совершенно нормально. Ни капли напряжения или тревоги, просто иди помоги МакКей зашить эту рваную рану, Уитакер или пусть медсестры приготовят мне ледяную ванну срочно, Уитакер или хорошая работа с тем вросшим ногтем, Уитакер. А Дэннис был своим обычным покорным нервным собой, счастливый снова принимать приказы, а не отдавать их. Зато Сантос была действительно нервной, не могла перестать пялиться на Робби, пока он говорил, казалось, анализируя каждое его движение.       В конце смены, когда они все были мокрыми от пота и физраствора, и большинство направлялись в новый бар, открывшийся ниже по улице, Робби почесал бороду и сказал:       — Уитакер, можешь остаться на минутку?       Он увидел, как Сантос изо всех сил старалась, чтобы её глаза не вылезли из орбит. Он быстро бросил на неё успокаивающий взгляд.       — Ага, — сказал он, улыбаясь спокойно, пока Сантос уносило толпой уходящих дневных сменщиков. Он получил её телепатически переданные мысленные лучи: расскажи мне всё!       Они зашли в только что освободившуюся комнату, и Робби задернул занавеску.       — Итак, — сказал он.       Дэннис теребил свои карманы.       — Итак.       — Больше никогда во время смены.       Что?       — Больше, — повторил он, рот пересох.       Взгляд Робби впился в него.       — Да. Если ты этого хочешь.       Он посмотрел на свои ботинки.       — Хочу.       — Хорошо, — сказал Робби, невозмутимо спокойно. — Тогда я дам тебе знать.       Именно так всё и происходило. Это повторилось один раз, два, а затем стало чем-то вроде регулярной привычки. Когда они заканчивали смену, Робби бросал на Дэнниса взгляд, и тот всё понимал. Не после каждой смены — даже не обязательно после плохих. И никогда по просьбе самого Дэнниса. Что-то в этом, в том, чтобы быть полезным, доставляло ему ужасный трепет. Они расходились, уходили с территории как обычно, затем возвращались, убедившись, что их никто не видел. Они встречались в старой комнате Уитакера на восьмом этаже.       И они делали это снова.       В основном это обычно были просто руки и фроттаж — так было проще, быстро и легко и технически не было сексом. Дэннис входил, и Робби сидел на кровати, и Дэннис приказывал ему что-то делать. Вот как всё происходило. Прикоснись ко мне. Прикоснись к себе. Медленнее. Медленнее. Теперь остановись. Не сегодня, сегодня ты этого не получишь. Не двигайся. Нет, не говори, лежи смирно, чёрт возьми. Они никогда не раздевались полностью, и они не использовали фиксаторы каждый раз, в основном Робби просто контролировал себя, он стал очень хорош в следовании инструкциям, и, возможно, это действительно помогало ему, и так они убеждали себя, что это не так уж плохо, это просто легко, это мимолетно, это ничего не значит.       Бывали времена, когда они встречались, потому что Робби просил, но у Дэнниса не было особого желания. Воздействие инфекционных жидкостей организма делало свое дело. Но, конечно, он подчинялся по-своему упрямо и всё равно приходил. Иногда он просто приказывал Робби что-то делать какое-то время, даже не обязательно сексуальные приказы, типа сидеть на коленях, уставившись в стену и не разговаривать, или лежать невероятно неподвижно, всё больше и больше заводясь, пока Дэннис ходил кругами вокруг него, отказывая ему в чём-либо вообще. Как приманка для собаки. Это не обязательно заводило самого Дэнниса, но в этом было что-то крайне занимательное, и Робби, кажется, наслаждался этим в любом случае, независимо от просьбы. Иногда он просил Робби раздеться или подрочить перед ним, и он просто смотрел, как тот делает это, не двигаясь, сохраняя образ в памяти. Иногда не доводить Робби до оргазма было так же завораживающе, как и оставлять его свернувшимся и пускающим слюни на линолеумном полу.       Не всегда было так строго. Иногда вообще не было этой динамики. Иногда Робби был просто голоден. Как только Дэннис входил в дверь, его прижимали к стене, и они целовались, просто сталкиваясь друг с другом, руки скользили по грудям, оба постепенно теряли контроль, проливаясь в свои хирургические халаты. Вошли-вышли за пять минут. Когда они были громкими, Дэннис начинал параноить; кто-то же должен был делать уборку наверху, хотя бы поверхностную, правда? Хотя мысль о том, что их поймают, делала всё это ещё более интенсивным, и он поддавался своим стонам; он сдерживался.       Единственное, что оставалось неизменным каждый раз, это то, что они никогда не говорили об этом. Они никогда не спрашивали друг друга, чего хотят, и никогда не обсуждали логистику, и абсолютно не затрагивали всю динамику. Не было никаких проверок, никаких переговоров. Дэннис знал, что лично с ним всё в порядке — в конце концов, он сам ставил условия, — а Робби был взрослым человеком, он сам заговорит, если не захочет что-то делать, но пока ничто его действительно не смущало, он всегда приходил на работу выглядевшим по-прежнему, может, с небольшим лишним румянцем на щеках. МакКей однажды прокомментировала новую бодрость в его походке, и Дэннис захотел исчезнуть с лица земли.       Дэннис кое-что знал о том, что они делали, и что это устоявшаяся вещь — он был доминантом, или верхним, или как там это, чёрт возьми, называется, хотя сама идея когда-либо называть себя так была немыслима. Но это не было ролевой игрой; он находил эту идею совершенно вульгарной. Он знал, что существуют документы, книги и руководства о том, как делать это правильно, как всё это работает, он мог бы узнать больше, если бы захотел, но он был уверен, что любая попытка более всестороннего анализа их действий разрушила бы всё. Смысл был в том, чтобы не думать. Он хотел помочь Робби, и это заставляло его чувствовать себя хорошо. Это вся психоаналитика, которую он мог вынести.       Потому что в глубине души он всё ещё находил это несколько смущающим. Если бы он когда-нибудь остановился, чтобы подумать, он спросил бы себя, что, чёрт возьми, он делает, и сбежал бы. Конечно, это было неправильно, это было неприемлемо, или было бы, если бы они сказали это вслух. Он не знал правильной терминологии, было много слов, которые он не мог произнести, потому что знал, что они заставят его звучать как двенадцатилетку. Особенно когда он говорил их своему начальнику. Кто-нибудь вообще звучит привлекательно, говоря «отсоси мне»? Или как-либо упоминая яйца? «Кончить» — нормально, но «конча» как существительное — немыслимо. «Папочка», «плохой мальчик», «потрогай его»; всё по-своему плохо, глупо и унизительно. Он в итоге вынужден был говорить очень косвенно, очень туманно, что, впрочем, имело свою прелесть. Обычно все сводилось к мычанию и указанию пальцем. Так лучше. Ему не нужно было говорить, что он чего-то хочет. Это было чисто, незамутненно. Инстинкт. Конечно, так могло быть всегда. Каин не знал, что убить брата — плохо; никто никогда не говорил ему. А знал ли он вообще, что Авель не проснётся? Была ли это тогда его вина?              — Причини мне боль, — сказал ему однажды Робби очень тихо, и Уитакер замер.       Он понятия не имел, как это сделать. Конечно, у него были фантазии, но он не мог реально совершить физическое насилие, это было бы отвратительно, это нарушило бы саму суть его существа. Разве нет?       — Не навреди, — не удержался он, качнув головой. — Не просите об этом.       Снова — никаких проверок, никаких переговоров. Робби уступил, и вдруг он выглядел таким хрупким и нуждающимся, что вся кровь прилила к голове Уитакера, и он расстегнул ширинку.       — Я хочу трахнуть вас в рот, — сказал он, не думая.       Робби опустился на колени и подчинился. И, вероятно, это действительно было больно, он явно никогда не делал этого раньше, он давился неумело и брызжа слюной, и Уитакер держал руку на его затылке, кончая так быстро, что не успел вскрикнуть, его рот казался таким инородным и тёплым, и дело было не только в ощущениях, а во всей этой грязной картине — разрушении чего-то прекрасного.       (Иногда, после, Робби плакал у него на груди прерывистыми судорожными всхлипами. Тогда он, с оцепеневшим разумом, играл с его волосами, затем стирал пот с его висков, пока тот не содрогался и не успокаивался.)       Конечно, Сантос не получала никаких подробностей обо всем этом, и её это устраивало. После первых нескольких раз она поняла, что это что-то постоянное, и перестала задавать вопросы. В основном.              — Опять домой поздно, — всегда язвительно говорила она, когда он приходил, валяясь на диване с миской попкорна перед лицом. Он обычно хватал пригоршню и забирался рядом с ней. С учетом того, сколько «Настоящих домохозяек» она смотрела, пока его не было, он начинал беспокоиться, что она переймёт их манеры. Он и сам начинал их перенимать.              Однажды ночью она спросила:       — Как, черт возьми, ты не рассыпаешься в пыль, когда взаимодействуешь с ним?       — Ты правда хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос?       — У меня завтра еще один допрос с ним. Нужны советы. Думаю, он раскусил, что я вру.       — Ну. Обращаться с Робби — это как… — он задумался. — Это как перенаправлять быка за рога. Нужно просто схватить его и стоять на своем, — он понизил голос, — может, тебе стоит попробовать быть немного напористой. Всё, что я скажу.       Она рассыпала попкорн по всему ковру и изобразила рвоту.       — Господи, чёрт. Гей-Уитакер страшен. Мне страшно.       Ему все еще хотелось сказать: я не гей, на самом деле у меня никогда не было гей-секса, то, чем я занимаюсь, настолько странное и сложное, что «гей-секс» даже близко не опишет это.       Сантос помогала. Очевидно, она была очень хороша в том, чтобы отмазывать его перед другими, объясняя, почему он так редко присоединялся к их вылазкам. Она тайно обработала пару лабораторных анализов и передала их Уитакеру; все были чистыми. Именно она потребовала, чтобы он сдал анализы в первую очередь, чего он никогда не сделал бы сам. Он, конечно, не стал бы спрашивать Робби о его истории.       И дела… шли хорошо! Ему удалось продлить свою практику в Питте ещё на пару месяцев, поклявшись своему научному руководителю, что неотложная медицина — единственная страсть его жизни (он был бы не против спокойной практики семейного врача в тихом пригородном районе Среднего Запада в будущем, но ей не нужно об этом знать) и что его экономические обстоятельства требуют, чтобы он оставался в Питтсбурге. Он стал гораздо меньше нервничать с пациентами, был внимателен, учился всему, чему мог. Он с головой ушёл в работу выездной уличной группы. (Он снова нашёл Лиллиан, извинился за то, что сбежал, купил ей кофе и яблочную выпечку и выслушал её рассказ о мертвой дочери.) Мохан порекомендовал ему хорошего инструктора по пилатесу на YouTube, и он начал заниматься по видео на ковре в своей спальне. Он много рассказывал пациентам о ценности упражнений и только сейчас начал действительно верить в это. Это было трудно, и он был уверен, что выглядел смешно, весь перекрученный, но это удовлетворяло потребность, которую он игнорировал, его любимое самонаказание, убеждение, что он должен страдать, чтобы стать сильнее. Его руки подтянулись, пресс окреп. Сантос накладывала ему дополнительные порции, когда они вместе готовили еду; он немного поправился, выглядел менее тощим. Люди на работе перестали называть его викторианским сиротой.       И если он втайне задавался вопросом, не основано ли его благополучие на том, что он состоит в неэтичных сексуальных отношениях со своим начальником, он изо всех сил старался этого не признавать.

***

             Это был государственный праздник, и первый жаркий день в году, но не то чтобы кто-то из них мог этим насладиться. Много спортивных травм, детей со сломанными лодыжками, людей, теряющих сознание от обезвоживания и всё такое.       Его в остальном жизнерадостный пациент, мужчина лет сорока, потерявший сознание на тротуаре, не ответил, когда он оторвался от компьютера, чтобы спросить его номер и адрес. Уитакер бросился к нему. Сатурация падала, он не реагировал на боль — Я проверил череп, болезненности не было, он не падал на него, капельницы с физраствором должно было хватить.       К тому времени, как Робби прибыл с парой медсестер, он уже понял, где ошибся — это было не просто обезвоживание, а инсульт, и он как-то умудрился его не заметить.       После того, как они снизили внутричерепное давление мужчины, ввели ему ТПА и стабилизировали его, в комнате воцарилась тишина.       — У него не было моторных симптомов, — бормотал Уитакер, — он просто сказал, что у него кружится голова, я понятия не имел…       Робби прищурился.       — Головокружение и вертиго не исключают инсульт.       — Он не сказал, что упал на голову.       — Падение могло быть симптомом инсульта, а не причиной. Тебе следовало сделать КТ даже без моторных симптомов.       — Я думал… — сказал он в панике. — Извините. Я облажался.       — В следующий раз будешь знать.       — Правда. Мне так жаль. Чувствую себя ужасно.       Робби теперь выглядел раздражённым.       — Мы можем забрать его отсюда, он следующий в нейрохирургию. Иди помоги Мел с переломом черепа от бейсбольного мяча.       Уитакер, однако, был безжизненным до конца смены. Он трижды проверял каждый диагноз и перебирал все возможности, и даже Мохан сказала ему поторопиться. Коллинз попыталась ободрить его, сказав, что он всё ещё студент и даже ординаторы ошибаются в диагностике, но это не возымело эффекта, он не мог перестать думать о том мужчине, как каждая секунда имеет значение, когда дело касается мозга, он мог остаться инвалидом на всю жизнь. Сантос в какой-то момент пришлось схватить его за щеки и потрясти, чтобы он обратил внимание на их пациента с сальмонеллезом. И Робби под конец смены бросил на него обычный взгляд, но на этот раз он был другим — небрежным, кислым.       Когда он вошёл в комнату на восьмом этаже, он обнаружил себя прижатым к стене. Ладно, подумал он, один из таких дней, уже возбуждаясь, но спустя долгие секунды Робби всё ещё не касался его и не целовал и вообще ничего не делал, а просто держал его плечи мёртвой хваткой и дышал ему в шею.       — Стоять, — приказал ему Робби, и он замер.       — Доктор Робби…       — Доктор Робби, доктор Робби, доктор Робби. Просто заткнись нахрен. Ты такой… — он наклонился ближе, их носы соприкоснулись, — …самоуничижительный, боже, и слишком чертовски высокомерный, чтобы это отпустить.       Дэннис был заворожен.       — Думаю, тебе нужно понять, где здесь твоё чёртово место, — хрипло сказал Робби. Грубо он развернул Дэнниса так, что его лбом прижало к стене. Он туго связал запястья Дэнниса вместе чем-то вроде… что… портативных медицинских наручников? — Тебе тоже нужно контролировать себя. Не так ли, малыш?       — Ага, — сказал он в стену. Он задавался вопросом, был ли он вообще когда-либо таким возбужденным.       Послышался шелест. Робби отстранился на минуту. Дэннис заныл, попытался податься назад в пустое пространство. Затем он понял, что это был за шелест, и сдавленно простонал.       Краем глаза он увидел, как Робби открывал контейнер с медицинской смазкой. О, чёрт.       Он думал: неужели это происходит? На самом деле происходит? Он думал об этом, пока Робби начинал растягивать его пальцами. Он думал об этом, пока боль и растяжение затуманивали его разум и заставляли хватать ртом воздух, как собаку. Он думал об этом, когда, господи боже, тот начал входить в него, злобно, но всё же методично и медленно, явно наслаждаясь этим, его широкая ладонь крепко сжимала ключицу Дэнниса, удерживая его неподвижным. Он не знал, что это будет так ощущаться — он вообще не знал, как он думал это будет ощущаться. Он был ничем, пешкой, атомом, слугой чего-то большего, чем он сам, просто сосудом. Когда Робби вошёл до конца и задел его простату, он не увидел Бога. Он никогда не чувствовал себя более человечным, более привязанным к земле и всем её руинам. Когда он проснулся этим утром, он определенно не предвидел этого. Он не предвидел, что будет кончать совершенно нетронутый, пока его вдалбливали в стену, с Робби говорящим в ухо: «Глупый мальчишка, ты чертовски глупый мальчишка, ты ничтожество». Он не предвидел, что Робби оставит его содрогающимся в куче на полу и уйдет без слов, выбросив презерватив в контейнер для биологических отходов на выходе.       (Он даже не мог снять наручники с запястий. Он с ужасом осознал, что это были вовсе не медицинские наручники, а обычные пластиковые стяжки, где, чёрт возьми, он их взял? Он не мог засунуть обе руки в один карман, и не мог перерезать их сам. Он попытался перегрызть их, но, очевидно, ничего не получилось. В итоге он обмотал кулаки худи. Ему почти удалось расправиться с этим самостоятельно, но он понял, что не мог повернуть дверную ручку, чтобы попасть в квартиру. Лицо Сантос, когда она открыла дверь, стало одним из величайших унижений в его жизни.)       После их следующей смены Дэннис вытрахал Робби в матрас с яростью, о которой не подозревал.       Так всё и продолжалось. Меняясь. Они даже особо не обсуждали это, всё происходило само собой: один из них издавал нуждающийся звук, или же грубо хватал другого, и они действовали как по шаблону. Противостояние само по себе стало динамикой, нарушение границ наказывалось новым нарушением, каждый раз чуть ближе к балансу и чуть дальше от реальности.       Так что, может, они оба сумасшедшие. Может, они навсегда заперты в этом лабиринте, продвигаясь к центру, где, предположительно, они достигнут Нирваны или же превратятся в соль. Они начали расширять границы того, что им было комфортно. Никто из них не мог и не хотел отступать перед вызовом. Дэннис позволял себе получать пощечины. Ему это нравилось. Он знал, что Робби, наверное, тоже бы понравилось, но всё ещё не мог заставить себя физически причинить ему боль, так что в основном это была боль через пренебрежение или перевозбуждение — было стыдно признаться, насколько он заводился, когда Робби начинал умолять. Сам Дэннис никогда не умолял, даже когда было больно, даже когда он был в отчаянии; удовольствие было в его собственной выносливости, в пределах, до которых он был готов страдать ради другого, удовлетворенный тем, что принимал удары в благодарном молчании. Просто еще одна часть его долгой духовной традиции. Интересно, сильно ли бы все изменилось, если бы он жил в монастыре и носил рубахи из конского волоса?              Это была дневная смена, в которую Робби был особенно измотан (накануне ночью они задержались дольше обычного, и Робби досталось больше всех, он даже не кончил в конце); он был рассеян, отвлекался, переключался между случаями ещё чаще, чем обычно.       Они зашивали отвратительную рану на бедре, задевшую артерию, и Робби расхаживал за ними. Пока Мел накладывала своей пациентке аккуратные швы, он навис над ней. Она съёжилась, явно напуганная.       — Осторожнее, — рявкнул он, — осторожнее, — хотя швы выглядели совершенно нормально для Дэнниса, и Мел делала это миллиард раз.       — Извините, доктор Робби, я стараюсь…       — Думаю, тебе стоит действовать медленнее, — он отвлекающе постукивал пальцами по краю кровати.       — Я делаю так медленно, как только могу, сэр.       — Робби, — тихо сказал Уитакер.       Тот резко поднял голову.       — Вам нужно подышать свежим воздухом, — продолжил он, вкладывая в слова силу. — Бросьте это и вернитесь через пятнадцать минут.       Робби, словно в тумане, отступил. И без единого слова он слегка склонил голову и вышел из комнаты.       Мел едва заметно качнула головой, словно подумала, что реальность дала сбой. Она завязала конец шва.       — Уитакер, — спросил Мохан в наступившей тишине, — что это было?       — Он ей мешал.       — Нет, но как…       Уитакер пожал плечами и вернулся к работе. Он проигнорировал все их широко раскрытые глаза. Наверное, не стоило делать это публично. Но Робби вернулся немного позже, освежённый, снова совершенно нормальный. Его выражение лица было даже немного извиняющимся. Хорошо. Хорошо.       В автобусе по дороге домой (к счастью для его спины, сегодня не было тайной встречи) его телефон запищал.       Д-Р САНТОС [17:33]: кстати, мохан рассказала мне, что случилось на смене       Д-Р САНТОС [17:34]: Ты твинк, опьянённый властью       ФЕРМЕРОК [17:36]: Все должны забыть об этом. Особенно ты       Д-Р САНТОС [17:37]: только если ты пойдешь со мной в рокси сегоня и переспишь с кем-то, кто не твой начальник!!!       ФЕРМЕРОК [17:42]: Пожалуйста, удали       ФЕРМЕРОК [17:42]: Я правда не хочу, чтобы это было зафиксировано где-либо       [СООБЩЕНИЕ УДАЛЕНО]       Д-Р САНТОС [17:45]: ладно тогда в клуб завтра. Пожалуйста, x       ФЕРМЕРОК [17:52]: Я, наверное, возненавижу это, но ладно       Д-Р САНТОС [17:55]: я заставлю тебя заняться нормальным сексом, даже если это будет последнее, что я сделаю       ФЕРМЕРОК [17:57]: Я начинаю думать, что соседи по комнате вообще не обсуждают такие вещи       Д-Р САНТОС [17:58]: потому что я твой друг       Д-Р САНТОС [17:58]: тупица       

***

             «Рокси» был устрашающим. Какого черта он согласился на это? Уитакер понятия не имел, что нужно надевать в клуб, не говоря уже о гей-клубе. С другой стороны, у него не так много одежды, чтобы выбирать из нескольких вариантов. Джинсы и клетчатая рубашка, почему нет.       Когда он вышел из своей комнаты, он увидел, что Сантос тоже в джинсах и клетчатой рубашке.       — Э-э, Трин?       Она обернулась и фыркнула.       — Нет. Ни за что. Разворачивайся и переодевайся.       — Почему бы тебе не переодеться?       — Мне положено быть в этом. Ты выглядишь как лесоруб.       — Может, им… нравятся… лесорубы?       — Ты выглядишь как гомункул, которого лесоруб вырастил на заднем дворе и забыл кормить. Больше кожи, придурок! Тебе нужно выглядеть шлюховато и весело!       — Я не буду этого делать.       — Ты не понимаешь дух «Рокси».       — Просто скажи мне, что надеть.       Она сорвала с него клетчатую рубашку, обнажив простую белую футболку, которая была под ней.       — Даже это лучше.       — Серьёзно?       — Что, хочешь, чтобы я покрасила тебе ногти или что?       — Нет.       — Полагаю, у тебя нет коротких шортиков.       — Нет.       — Кожа?       — Нет.       — Ладно, — протянула она. — Тогда сойдёт и мистер Чистюля.       Они взяли по шоту текилы, когда пришли, потому что, а как иначе. Уитакер какое-то время болтал с завсегдатаями-знакомыми Тринити, которые были с ним очень милы, даже несмотря на то, что он заметно потел и был здесь в первый раз. Его первый раз в любом клубе. Было так громко — как они с этим справляются? Когда танцы по начались-настоящему, он попытался раствориться в них. Ему вроде нравилось просто двигаться, не оставляя места для навязчивых мыслей о повседневной жизни. Сантос исчезла в водовороте людей. Он пропитывался жаром, потом и движением, но всё ещё был так осознан, о каждом своём маленьком вздрагивании, о том, что он не был уверен, стоит ли ему быть здесь или что мог ли он вообще считаться одним из этих людей. Они все, казалось, точно знали, что делали, знали каждое слово каждой песни (в то же время Уитакер лихорадочно гуглил Кайли Миноуг в туалете и пытался игнорировать сдавленные звуки из соседней кабинке), знали, как разговаривать друг с другом, касаться и обмениваться взглядами нужным образом.       Не то чтобы у него это получалось плохо. К нему подошел парень и прямо спросил, не хочет ли он поцеловаться. Он покачал головой, озадаченный, хотя мужчина был, конечно… привлекательным, он был способен это признать. Но понял бы кто-нибудь из этих людей, чего он хочет? Медленного крушение, безмолвия, карающего чувства от совершения чего-то непростительного? Стоит ли ему торчать у писсуаров с отчаянным видом? Что для этого нужно?       (И хотел ли он этого на самом деле с кем-то, кого не знал и кому не доверял?)              В итоге и он, и Сантос остались ни с чем. Они чокнулись стаканами с водой за кухонным столом и проглотили аспирин. И Уитакер подумал, падая на матрас, что это не было страшно. Он, наверное, вернётся, в какой-то момент. Выбраться из дома и чёртовой больницы на время. (В глубине мозга зудел крошечный вопрос — что сказали бы его братья? Кем он себя возомнил, выставляя себя напоказ?)       В дверь его спальни постучали. Прежде чем он успел ответить, Сантос открыла ее и заглянула.       — Эй.       — Что такое.       — Повеселился?       — Да. Наверное.       Она закусила губу и села на матрас рядом с ним.       — Это только с Робби? — вдруг спросила она.       — Что?       — То есть. С ним. Это. Отношения? Настоящие?       — Нет, — он нахмурился. — Э-э. То есть, эксклюзивны ли мы? Нет. Я не, типа… — она что, думает, что он влюблен в него? — Не в этом дело.       — Ты вообще понимаешь, что это?       Он откинулся назад. Уставился в потолок.       — Это не про эмоции, если ты об этом, — за исключением тех моментов, когда это было так.       — Но это всё, что у тебя есть.       — Да, наверное.       — И это будет продолжаться.       — Прекратится, когда прекратится.       — Ладно, — она вздохнула. — Ты понимаешь, что ты делаешь, с ним? Ты получаешь то, чего хочешь?       — Разве мне нельзя не знать? — он почувствовал себя немного опустошенным. — Что это такое, где это кончается?       — Ты в странных БДСМ-отношениях со своим начальником. Я знаю, что это работает для тебя. И это нормально. Но разве тебе не стоит знать границы этого?       Это казалось до ужаса глупым и нелепым, когда она так прямо об этом сказала. Он сел.       — Трин, всё в порядке. Серьёзно.       — Ты не думал просто спросить его?       Он сгорбился над коленями.       — Не особо.       Она ласково похлопала его по ноге.       — Знаешь, ты имеешь право голоса в этом.       Но тогда ему пришлось бы говорить об этом. Вслух, в воздух.       — Я знаю.       — Если тебе нужно проговорить это с кем-то…       — Ага. Понял.       — Что угодно.       — Угу.       Она выключила для него свет, и он простонал, натянул одеяло на глаза и проспал тринадцать часов.       

***

             В следующий раз, когда они трахались, ни один из них не сбежал после. Они лежали на больничной койке в странном тумане. Дэннис думал о том, что сказала Сантос, о том, что, чёрт возьми, он здесь делает. Он пытался распутать свои чувства от удовольствия, всё ещё пульсирующего в теле, но ещё сильнее их запутывал.       Поэтому, когда Робби тихо спросил его, не хочет ли он пойти к нему домой, он сказал «да».       Всю дорогу до дома они проехали молча. Было так странно, что они оказались снаружи, что больше не были заперты в той маленькой комнате, что могли просто идти куда угодно и всё равно заниматься тем же самым. Небольшая часть его была напугана этим. Кто-то мог увидеть их и сделать свои выводы, глядя на руку Робби, лежащую у него на пояснице, пока они поднимались по лестнице к его таунхаусу.       У него было довольно скромно, но всё же хорошо. Беспорядочно, но чисто. Со вкусом. Просторно. Он провёл рукой по бархатному дивану и задумался, приводил ли Робби сюда других людей, даже сейчас. Конечно, он встречался. У него были бывшие. Конечно, он всё ещё пытается, и Уитакер — просто временное отвлечение, лежачий полицейский.       — Хочешь выпить?       — Нет, спасибо.       Он осторожно сел. Робби сел рядом с ним. Они только что были внутри друг друга, но не могли коснуться плечами, это было бы слишком. Рука Робби скользнула по его плечу, и он попытался не вздрогнуть. Медленно, как одно существо, они оказались на боку, руки Робби обхватили его, щекоча ребра.       — Это нормально? — прошептал Робби. — Ощущается нормально?       Было очень тепло.       — Ага, — никто никогда не делал этого с ним, с внезапным оцепенением осознал он. У него никогда этого не было. Не секса, а просто прикосновений, объятий, переплетённых и безопасных. Оба пахли потом и медицинским антисептиком. Они лежали так какое-то время, дыша. Вдох-выдох, слушая гул кондиционера, а борода Робби касалась его затылка.       — Доктор Робби? — начал он шепотом.       — Да?       — Что это?       Наступило долгое молчание.       — Ты можешь звать меня Майкл, знаешь.       — Ну, а вы могли бы звать меня Дэннис.       — Наверное, нет.       — Ха. Да, наверное, нет, — он сглотнул. — Что это для вас, я имею в виду?       Снова молчание. Наконец Робби сказал:       — Это неправильно, да?       — Ну. Технически. Но я взрослый. Я начал это. Это не чувствуется как… — он замолчал. Потому что он знал, что именно неправильность этого ему и нравилась. И впервые он осознал, насколько это несправедливо.       — Мне всё ещё стыдно, — сказал Робби. — Ты мой студент. Конечно, мне стыдно. Я просто в ужасе, — его голос дрогнул, совсем немного. — Иногда мне так стыдно за то, что ты со мной делаешь, что я не могу встать с постели утром.       Дэннис свернулся туже, благодарный, что в этой позе они не могли смотреть друг на друга.       — Иногда я так боюсь того, чего хочу, что не могу уснуть.       Несмотря на себя, Робби немного рассмеялся.       — Мы дерьмовые врачи.       — Я не врач.       — Верно.       Рука Робби поднялась, чтобы погладить его по щеке. Дэннис зажмурился, внезапно переполненный эмоциями.       — Я не влюблён в вас, — выпалил он.       Рука Робби остановилась, лёгкая как перо.       — Я знаю, — выдох. — Я не влюблён в тебя.       — Хорошо, — сказал он, лицо погорячело от… чего-то. — Тогда так тому и быть.       Робби подвинулся возле него.       — А ты хотел бы, чтобы я был?       Дэннис чуть не прокусил щеку насквозь.       — Нет. А вы… думали, я был?       — Я думал, ты хотел спасти мою душу.       — И вы позволили мне попытаться.       — И это помогает. Проясняет вещи, иногда, — пауза. — Ты хочешь остановиться?       — А вы чего хотите?       — Я… не думаю, что знаю, чего, чёрт возьми, хочу, парень.       — Я тоже.       — Но ты мне нужен, — прошептал Робби, целуя его шею. — И я нужен тебе.       — Да, — признался он, горло пересохло от желания. — По крайней мере, пока.       — Да. Пока.       Они не трахались. Они продолжали лежать в объятиях друг друга, безмолвные и странные, и всё стало ещё более жутким и запутанным, чем раньше. Проснувшись, Уитакер вздрогнул от незнакомого окружения, один на диване, свет лился сверху через окно в потолке, из кухни пахло тем, что было несомненно беконом из индейки, и проверил телефон, чтобы увидеть двенадцать пропущенных звонков от Сантос.       Когда Робби поставил тарелку с завтраком на журнальный столик, он обнаружил, что Дэннис уже давно ушел.       

***

             Неделю спустя на общем собрании Глория выступила с объявлением.       — Я знаю, вы все ждали этого момента, — сказала она с самодовольной усмешкой. — Наши бюджетные запросы были одобрены советом директоров. Мы наконец открываем новые палаты для стационара и отделения интенсивной терапии.       — С достаточным количеством медсестер, чтобы их обслуживать? — крикнула Дана.       Глория ухмыльнулась.       — Это тоже в бюджете. А также увеличение штата администрации и службы уборки, чтобы справиться с возросшей нагрузкой.       Персонал начал перешептываться между собой.       — Охрана тоже? — спросил один из охранников.       — Охрана тоже.       Дэннис никогда не видел Робби более искренне счастливым от того, что слушает Глорию.       — Более подробная информация появится по мере внедрения этих изменений в ближайшие недели, — продолжила она. — Пустые палаты на восьмом этаже будут первыми заселены как расширение онкологического отделения.       Она продолжила свою речь, но Дэннис отключился, он словно прирос к полу, внезапно ощутив пустоту внутри. Он не посмел посмотреть, отреагировал ли Робби. Когда он вышел на смену, он полностью забыл об этом и погрузился с головой обратно в работу. Он просил каждого пациента рассказать историю, что-то, чтобы занять его ум.       Той ночью он быстро поднялся в свою старую комнату, чтобы убедиться, что она чиста и свободна от любых признаков обитания или использования, и обнаружил, что его опередили. В палате царила стерильная чистота. Кровать была застелена и блестела. Урны опустошены. Даже крошечная дыра в стене, куда он когда-то вешал календарь, чтобы отслеживать своё расписание смен, была зашпаклевана. Контейнер с дезинфицирующим средством у раковины был пополнен.       Он не задержался там дольше, чем нужно. Он пошёл домой. Он встал на следующий день и снова работал. А потом снова. А потом снова. Он не поднимался на лифте. Он сосредоточился на том, где он нужен, что он может сделать, кого может спасти. Он научился готовить куриное адобо. Он ходил в «Рокси», напивался, совал язык в глотку какому-то парню в такси по дороге к нему домой и ничего не чувствовал. Палаты на восьмом этаже открылись вновь. Теперь это их химиотерапевтический центр. Может, кто-то умирает в его старой кровати, или, может, выздоравливает. Он взаимодействовал с Робби нормально, спокойно и профессионально. Он отлично справился с экзаменами на врача. Он наконец собрался с духом и позвонил родителям, вежливо, но твердо сказав им, что больше не будет выплачивать их долги, не будет им обязан, навестит на следующее Рождество. Он зарегистрировался в приложениях для знакомств и пару раз занимался хорошим сексом и много-много раз посредственным, и обнаружил, что его это устраивало, и если у него нет времени на настоящие отношения, это нормально, он ещё молод, у него есть время. Вся его жизнь, по сути.       Когда дни были плохими, и он держал умирающих в своих руках, он больше не дрожал. Он склонял голову и под нос произносил молитву. Ничего длинного или вычурного, ни священных текстов, просто любые слова, которые приходили на ум, маленькое благословение, всю любовь в его сердце, которую он мог им уделить.       Они с Робби больше никогда не встречались наедине.       

***      

      Однажды вечером Уитакер увидел конверт на своем столе. Внутри был аккуратно сложенный листок бумаги. Еще один стих. Псалмы, многочисленные песни царя Давида.       Как туком и елеем насыщается душа моя, и радостным гласом восхваляют Тебя уста мои, когда я вспоминаю о Тебе на постели моей, размышляю о Тебе в ночные стражи, ибо Ты помощь моя, и в тени крыл Твоих я возрадуюсь;       Следующие строки были опущены, но он знал их достаточно хорошо. К Тебе прилепилась душа моя; десница Твоя поддерживает меня. Он не удивлялся, почему они были пропущены. Он сунул страницу в карман рубашки.       После ночной смены он сонно блуждал по улицам города в раннем оранжевом солнце. Он остановился через некоторое время перед церковью. Это маленькое белое деревянное здание А-образной формы, и когда он вошёл, она была совершенно пуста. Потолок был недавно покрашен. Он сел на скамью в задней части и сложил руки. Он думал о крови, о звуке её движения. Он думал о столкновении тел и духов. Он думал об исцелении, о протянутой руке, Магдалине в саду, хватающейся за Христа. О начале, и о дыхании. О лежании ниц под обширной грудью Бога.       Он закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что он всё ещё мог слышать, как поёт Давид.