Право на существование

Утро в Токийском техникуме начиналось рано. Для одних — с криков опоздавших, для других — с тишины кабинетов, где решались судьбы. Годжо стоял перед дверью зала старейшин уже пять минут, разглядывая свое отражение в полированном дереве. Повязка на глазах сидела идеально, костюм был безупречен, на губах играла привычная полуулыбка. Только легкая бледность выдавала, что раны, полученные в храме, еще не зажили до конца. — Заходите, Годжо-сан, — раздался из-за двери скрипучий голос главного старейшины. — Мы знаем, что вы там стоите. — А я думал, я бесшумный, — хмыкнул Годжо, толкая дверь. — Надо будет поработать над маскировкой. Внутри было тихо. Семеро старейшин сидели за длинным столом, глядя на него с разной степенью неодобрения. Главный, старик с глазами-щелками, даже не поднял взгляда от бумаг, которые изучал. — Присаживайтесь, — сухо сказал он. Годжо плюхнулся на свободный стул, закинул ногу на ногу и с интересом уставился на потолок. — Красивый у вас потолок, — заметил он. — Давно хотели спросить: кто рисовал? Очень... традиционно. Прямо веет древностью. — Мы собрались не для обсуждения интерьеров, — оборвал его старик. — А жаль. Я мог бы дать несколько советов по дизайну. У меня отличный вкус, между прочим. — Годжо. — Ладно-ладно. — Годжо поднял руки в примирительном жесте. — Слушаю внимательно. Задавайте свои вопросы. Старик отложил бумаги и посмотрел на него в упор. — Докладывайте. Что произошло в храме? Годжо выдохнул, сдувая с лица воображаемую челку. Его тон изменился — стал ровнее, серьезнее, хотя легкая насмешка никуда не делась. Это была его натура, въевшаяся в кости. — Прибыли на место. Обнаружили палец Сукуны в алтаре. Почувствовали присутствие проклятия. Оно вылезло из-под пола раньше, чем мы успели подготовиться. Уровень — почти особый. Питалось пальцем несколько десятилетий, возможно, дольше. В подземной пещере обнаружились останки жертв. Много. Очень много. — Сколько? — Точно не скажу. Сотни. Может быть, больше. Тварь использовала их как инкубатор для своих прислужников. Женщина-старейшина поморщилась. — Продолжайте. — Мы вступили в бой. Проклятие было сильным, регенерировало быстрее, чем мы наносили урон. Стандартные методы не работали. Итадори принял решение спуститься в пещеру и уничтожить палец напрямую. — Рискованно, — заметил один из старейшин. — А кто сейчас не рискует? — пожал плечами Годжо. — Он справился. Подавил влияние пальца своей энергией и уничтожил его. Ценой истощения, но уничтожил. Проклятие, лишившись источника силы, рассыпалось. Я прикрывал верх, пока он возился внизу. Получил пару царапин, но в целом — стандартный рабочий день. — Пару царапин? — переспросил старик, глядя на бинты, проглядывающие из-под воротника Годжо. — Хорошо, не пару. Десяток. Но я же сильнейший, мне можно. Старик вздохнул — тяжело, как человек, который давно смирился с тем, что Годжо есть Годжо. — Ваша оценка объекта? — Итадори? — Годжо задумался на секунду. — Лоялен. Стабилен. Опасен только в том случае, если на него нападут первыми. Имеет странную философию насчет права на существование всего живого. Режет веточки для икебаны. Разговаривает с цветами. В общем, типичный монах-отшельник, застрявший в теле проклятия особого уровня. — Вы уверены в его лояльности? — Настолько, насколько вообще можно быть уверенным в ком-то в этом мире. — Годжо посмотрел на старика в упор. — Он мог убить меня в той пещере. Легко. Я был занят тварью, он был один с пальцем. Если бы он хотел — пальцем бы не ограничилось. Но он выбрал уничтожить палец и спасти меня. Это о чем-то говорит, не находите? Старик молчал, переваривая информацию. — Решение совета вам известно? — спросил он наконец. — Да. Уничтожать пальцы в обмен на право жить здесь. Хитро, — Годжо усмехнулся. — Превратить угрозу в оружие. Кто придумал? Вы? — Я, — без тени гордости ответил старик. — Достойно. Правда, достойно. Я ожидал тупого изгнания или попытки убийства, а вы удивили. — Мы не всегда действуем по шаблонам, Годжо. — Рад это слышать. Повисла пауза. Годжо посмотрел на свои ногти, потом снова на старейшин. — Есть одна проблема. — Какая? — Итадори пока не знает. И я хочу, чтобы он узнал от меня. Лично. Без ваших официальных бумажек и церемоний. — Это приемлемо, — кивнул старик. — Когда вы планируете ему сообщить? — Сегодня. Но есть еще кое-что. — Годжо подался вперед, и в его голосе впервые за весь разговор прорезалась настоящая сталь. — Следующее уничтожение мы проведем не раньше чем через неделю. — Почему? Второй палец уже здесь, в хранилище техникума. Его не нужно искать. — Потому что он истощен. Потому что я ранен. Потому что если мы полезем в следующий бой без подготовки — можем не вернуться. А Итадори, при всей его силе, не бессмертен. И я, между прочим, тоже. — Вы восстанавливаетесь быстрее обычных людей, — заметил один из старейшин. — Быстрее — да. Мгновенно — нет. И даже если бы я был в идеальной форме, Итадори нужен отдых. Он в одиночку подавил волю Сукуны. Это не проходит бесследно. Старик задумался. Его пальцы выстукивали дробь по столу — единственный признак нервозности, который он позволял себе на публике. — Неделя, — сказал он наконец. — Ровно семь дней. После этого вы приступаете к уничтожению второго пальца. Он будет доставлен в специально подготовленное место. Мы не хотим повторения храма. — Разумно. — Годжо кивнул. — Где именно? — Старый полигон на окраине города. Там достаточно пространства и усиленные барьеры. Если что-то пойдет не так — жертв будет минимум. — Оптимистично. — Реалистично, — поправил старик. — Мы должны быть готовы ко всему. Годжо встал, поправил костюм. — Договорились. Неделя отдыха, потом работа. Могу идти? — Да. И, Годжо... — Слушаю. — Передайте Итадори... — старик запнулся, подбирая слова. — Передайте, что мы наблюдаем. И что его решение уничтожить палец не останется без ответа. — Оценю по достоинству, — Годжо изобразил нечто среднее между поклоном и насмешкой. — Всего доброго, господа старейшины. Хорошего вам дня. И потолок правда красивый. Он вышел, оставив за собой легкий запах парфюма и ощущение, что разговор мог быть гораздо более неприятным, но каким-то чудом им удалось избежать скандала. --- Итадори проснулся позже обычного. Сказалось истощение — тело требовало отдыха, и он не стал спорить. Восемьсот лет сна научили его одному: если организм просит покоя — значит, покой нужен прямо сейчас. Он открыл глаза и несколько минут просто лежал, глядя в потолок. Комната была залита утренним светом, где-то за окном щебетали птицы, и пахло свежестью. Хорошее утро. Живое. Я жив, — подумал он. — Снова жив. Мысли о вчерашнем дне накатывали волнами. Пещера, кровь, мертвецы на стенах, лицо того парня, просившего о помощи. Сукуна в иллюзии, его голос, его слова. «Ты сломаешься. Или умрешь». Итадори сел на футоне, потянулся. Кости хрустнули — привычно, по-человечески. Он провел рукой по лицу, стирая остатки сна, и посмотрел на свои ладони. Обычные руки. Чистые. Ни следа крови. Но внутри, глубоко, эта кровь осталась. Он чувствовал ее — как чувствуют старую рану перед дождем. — Хватит, — сказал он себе вслух. — Живи настоящим. Он встал, подошел к окну, раздвинул занавески. Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Техникум просыпался — где-то уже бегали ученики, слышались голоса, смех. Жизнь продолжалась. Итадори улыбнулся и пошел в душ. --- Ванная комната в гостевом крыле была маленькой, но чистой. Итадори включил воду, подождал, пока она нагреется, и встал под теплые струи. Вода смывала усталость, смывала напряжение, смывала воспоминания — хотя бы на время. Он думал о том, как сильно изменился мир. Восемьсот лет назад люди мылись в реках или бочках, если повезло. А сейчас — горячая вода, мыло с запахом трав, мягкие полотенца. Удобно. Очень удобно. *Люди научились заботиться о теле, — подумал он. — Жаль, что о душе заботятся меньше.* Он выключил воду, вытерся, посмотрел на себя в запотевшее зеркало. Розовые волосы торчали во все стороны, шрам над бровью выделялся на влажной коже. Глаза смотрели спокойно, без той тьмы, что он видел в иллюзии Сукуны. — Пока держимся, — сказал он своему отражению. Выбор одежды занял больше времени, чем хотелось бы. В его комнате висело несколько вещей, которые он купил за время пребывания в техникуме — простые, удобные, современные. Итадори перебрал их, пытаясь вспомнить, что куда надевают. — Это, кажется, штаны. Это рубашка. Это... странная штука с капюшоном. Годжо называл это «худи». Интересное слово. Он остановился на простом варианте: темные штаны, серая футболка, сверху та самая «худи». В зеркале отразился обычный парень — если не всматриваться в глаза. Итадори одобрительно кивнул и вышел в коридор. --- Кухня встретила его тишиной. Это было необычно — обычно к этому времени здесь уже толпились ученики, гремели посудой, спорили за добавку. Но сегодня, видимо, все либо проспали, либо уже разбежались по делам. Итадори прошел к холодильнику, открыл, изучил содержимое. Рис, яйца, овощи, рыба — стандартный набор. Он достал продукты, поставил сковороду на плиту, зажег огонь. Готовка успокаивала. Это было похоже на икебану — процесс, требующий внимания, но не напряжения. Рис шипел на сковороде, яйца жарились, по кухне расползался запах еды. Итадори работал молча, слушая свои мысли. Проклятие в храме, — думал он. — Оно было там не случайно. Слишком старое. Слишком сильное. Пальцы Сукуны не появляются просто так в забытых храмах. Их кто-то принес. Кто-то оставил. Или потерял. Но кто? Он перевернул яйца, убавил огонь. *Старейшины. Они испугались, когда узнали о пальце. Испугались по-настоящему. Я слышал их голоса той ночью — там не было фальши. Они не знали, что палец там. Значит, не они его подбросили. Но кто тогда?* Рис был готов. Итадори выложил его на тарелку, сверху положил яйца, добавил овощей. Получилось просто, но аппетитно. Он сел за стол, пододвинул тарелку, взял палочки. Завтрак в одиночестве — редкая роскошь в последнее время. Сукуна. Его пальцы разбросаны по всей Японии. Их девятнадцать. Девятнадцать частей самого опасного существа в истории. Кто-то собирает их? Кто-то ищет? Или они просто лежат, привлекая проклятия, как тот палец в храме? Он отправил в рот кусочек рыбы, зажевал рисом. Еда была вкусной — простая, домашняя. Я уничтожил один. В хранилище техникума лежит второй. Скоро придется уничтожать и его. А потом еще восемнадцать. Восемнадцать битв. Восемнадцать шансов умереть. Или сломаться. Вспомнились слова Сукуны из иллюзии. «Ты сломаешься. Или умрешь». — Посмотрим, — тихо сказал Итадори, глядя в окно. — Посмотрим, кто кого. Он доел завтрак, убрал за собой посуду — привычка, которую выработал за неделю жизни в техникуме. Здесь было принято убирать за собой, и он уважал чужие правила. — Итадори! — раздалось из коридора. Голос Годжо — бодрый, как всегда, несмотря на раннее утро и вчерашние раны. — Ты тут? — На кухне, — отозвался Итадори, вытирая руки полотенцем. Годжо влетел в кухню, сияя улыбкой. Бинты на нем сменились свежими, но двигался он легко, почти не хромая. — Завтракал? — спросил он, заглядывая в пустую тарелку. — Только что закончил. — Отлично. Тогда пошли прогуляемся. Разговор есть. Итадори кивнул, снимая худи с вешалки. Он уже привык, что разговоры с Годжо редко бывают просто разговорами. Обычно за ними стоит что-то важное. --- Они вышли во двор. Утро было теплым, солнечным, птицы заливались на все лады. Техникум жил своей жизнью — где-то тренировались, где-то учились, где-то просто болтали. Годжо шел медленно, давая Итадори возможность насладиться погодой. Они миновали главный корпус, вышли к пруду с карпами — тем самым, где Итадори любил сидеть в одиночестве. — Присядем? — предложил Годжо, указывая на скамейку. — Давай. Они сели. Несколько минут молчали, глядя на воду. Карпы лениво шевелили плавниками, иногда поднимаясь к поверхности. — Красиво тут, — сказал Итадори. — Спокойно. — Ага. Я иногда прихожу сюда, когда достают старейшины. Вода успокаивает. — Понимаю. Годжо повернулся к нему. Улыбка на его лице стала чуть мягче, чуть серьезнее. — У меня для тебя новости, древний. Хорошие и... ну, не плохие, но важные. — Слушаю. — Старейшины собрали совет. Обсуждали тебя. Были варианты — изгнать, уничтожить, запереть в подвале до скончания веков. Итадори кивнул. Он ожидал чего-то подобного. — Но потом пришло донесение из храма. Про палец. Про то, что ты его уничтожил. Про сотни спасенных жизней. И мнение резко поменялось. — И что решили? Годжо посмотрел ему прямо в глаза. — Ты остаешься. На условиях. Будешь уничтожать пальцы Сукуны. Все, до которых сможем добраться. Взамен — право жить здесь, среди людей. Защита от охотников. Признание. Итадори молчал, переваривая. В голове проносились мысли — быстрые, хаотичные. *Они хотят использовать меня как оружие. Против Сукуны. Логично. Я могу уничтожать его части. Я доказал. Но...* — Я согласен, — сказал он вслух. Годжо моргнул. — Даже не подумаешь? — А что думать? — Итадори пожал плечами. — Я все равно собирался их искать. Те пальцы. Слишком много смертей из-за них. Если мое уничтожение спасет хоть одного человека — я буду это делать. С условиями или без. — Ты странный, древний, — усмехнулся Годжо. — Очень странный. Большинство на твоем месте торговались бы. — Я не большинство. — Это точно. Повисла пауза. Итадори смотрел на воду, Годжо — на Итадори. — Первое уничтожение, вернее, второе — через неделю, — сказал Годжо. — Второй палец уже здесь, в хранилище техникума. Его нашли несколько лет назад, но не знали, что с ним делать. Теперь знаем. — Где будем уничтожать? — Старый полигон на окраине. Там усиленные барьеры, минимум людей вокруг. Если что-то пойдет не так — жертв не будет. — Разумно. — Да. Старейшины тоже умеют думать, когда захотят. — Годжо усмехнулся. — Так что у тебя неделя отдыха. Расслабляйся, режь веточки, общайся с учениками. Через неделю начнется работа. Итадори кивнул. — Спасибо, Сатору. За то, что договорился. За то, что дал мне неделю. — Не за что, — Годжо хлопнул его по плечу. — Ты заслужил. И потом, если бы мы пошли сразу, я бы просто умер от усталости. А я еще молодой, красивый и гениальный, мне умирать рано. Итадори улыбнулся. — Ты точно не такой, каким хочешь казаться. — Ага. Я очень глубокий и трагичный. Просто умело это скрываю. Они посидели еще немного, глядя на карпов. Потом Годжо поднялся, потянулся. — Ладно, пойду. Дел куча. А ты отдыхай, режь свои веточки, медитируй. Через неделю начнется веселье. — Подожди, — остановил его Итадори. — Один вопрос. — Давай. — Тот палец в храме. Он появился там не случайно. Слишком старое проклятие, слишком долго питалось. Кто-то его туда принес. Или потерял. Старейшины... они не причастны. Я слышал их той ночью — они испугались по-настоящему. Годжо нахмурился. — Думаешь, кто-то собирает пальцы? — Не знаю. Но это возможно. Кому-то выгодно, чтобы они были разбросаны. Или чтобы их нашли. В любом случае, нам стоит быть осторожнее. Тем более что второй палец лежит в хранилище. Если кто-то охотится за ними — он может знать и об этом. — Учту, — серьезно ответил Годжо. — Спасибо за информацию. Усилим охрану хранилища. Он ушел, оставив Итадори одного у пруда. Итадори смотрел на воду и думал о том, что впереди — восемнадцать битв после следующей. Восемнадцать шансов умереть. Восемнадцать встреч с Сукуной, пусть даже через его части. Но первый бой после храма будет здесь, рядом. На полигоне, под присмотром старейшин. Без неожиданностей. Без ловушек. — Посмотрим, — прошептал он. — Посмотрим, кто кого. Карпы молчали, но Итадори показалось, что они понимают. Или это просто ветер шевелил воду. Неважно. Важно было то, что у него появилась цель. И неделя отдыха перед тем, как эта цель станет реальностью. Он встал и пошел в свою комнату — резать ветки. Потому что икебана успокаивала. Потому что в ветках не было лжи. Потому что пока он режет ветки — он просто живет. А жить — это хорошо. Даже если впереди восемнадцать битв.