Проклятие городской стервы

«Хайдаут» — тот самый бар, который плюнул на санитарные нормы ещё где-то в 79-м и с тех пор только деградировал. Он расположился на краю промзоны: гофрированный металл, неоновая вывеска с двумя потухшими буквами, парковка, покрытая выбоинами. Ты просидела в машине пятнадцать минут. Вечером ты переодевалась четыре раза. Первый вариант — «я очень старалась». Второй — слишком «я тут по приколу». Третий — будто на родительское собрание собралась. А четвёртый — чёрная кожаная юбка до середины бедра, винтажная футболка Black Sabbath, которую ты украдкой купила в секонд-хенде в среду одна, убийственные каблуки и кожанка — тоже ощущался как маскарад. Хотя, если честно, всё, что ты сейчас носила, было маской. Эта хотя бы честно показывала, для кого ты стараешься. Ты сказала девчонкам, что у тебя мигрень. Тиффани предлагала притащить журналы и мороженое, но ты отказалась с нужной дозой жалобного «спасибо за заботу» и потом сорок минут рисовала стрелки. Внутри было тесно, как для Хокинса: то есть человек тридцать в помещении на сорок, воздух состоял из сигаретного дыма, паров дешёвого пива и запаха пота. Ты проскользнула через боковую дверь, прижалась к задней стене и попыталась стать частью интерьера. Сцена, если её можно было так назвать, едва возвышалась над полом; на баннере красной краской от руки было написано CORRODED COFFIN, с букв стекали капли, как в дешёвом ужастике. И вот выходит Эдди. Всё остальное просто исчезает. Он накрасился: чёрный карандаш размазан вокруг этих дурацких оленьих глаз, и от этого взгляд немного чокнутый. Футболка Hellfire разодрана, рукава оторваны, ворот вырезан так, что видны летучие мыши на груди. Волосы в ещё более полном хаосе, чем обычно. И эта маньячная ухмылка, с которой он раздавал всем за столом D&D: «Я мастер подземелий, а вы все сегодня мои жертвы». Эдди схватил микрофон. — Хокинс! — голос хлестнул по залу. — Готовы, чтобы мы сожрали ваши души? Потому что Corroded Coffin пришли не развлекать. Мы пришли воскрешать мертвецов! Толпа ответила одобрительным криком и свистом. Эдди опустил гитару, потрёпанную BC Rich Warlock, низко, и вдарил по первой ноте. Звук толкнул тебя прямо в грудную клетку. Это было не просто громко. Эдди не играл — он воевал гитарой. Пальцы летали по грифу, тело изгибалось, как будто он её трахал, волосы хлестали по лицу, пока он махал головой. Он владел сценой так же, как столом для D&D: полностью, яростно, с каким-то звериным кайфом. Ты вжалась спиной в стену, и пульс подстроился под бас-бочку. Играли каверы, чистый метал. Priest, Maiden, какой-то глубокий трек Metallica, от которого зал сошёл с ума. Между песнями Эдди расхаживал по краю сцены, тыкал пальцем в людей, затыкал хейтеров тем же игривым ядом, которым он добивал нерешительных игроков. — Эй, ты, в куртке Bon Jovi! Это метал-шоу, братан. Баллады отменяются. Публика ела с его рук. А потом, на четвёртом треке, кавере на «Hallowed Be Thy Name», его взгляд прошёлся по залу и наткнулся на тебя. Ты увидела, что он заметил. Пальцы не сбились ни на ноту, но лицо на долю секунды дрогнуло. Под маской мастера сцены мелькнул просто Эдди — ошарашенный, беззащитный, до тошноты счастливый. Такой, что у тебя внутри всё сжалось. А потом вернулась ухмылка, шире, безумнее, и теперь она светила только на тебя. Соло он отыграл как одержимый. Весь остальной сет он играл тебе. Не в открытую, никто бы не заметил, но ты чувствовала. Каждый рифф, каждый рык в микрофон, каждый раз, когда он падал на колени, выгибался назад, а гитара лежала поперёк его бёдер как жертва — это было тебе. Тайный концерт внутри публичного. К финальной песне ты была уже готова. Не только морально, хотя да, и морально тоже, но в первую очередь физически: смотреть на него оказалось невыносимо, почти как припадок. Его движения, хриплый голос в микрофон, пот, стекающий по шее, вздымающаяся грудь, эти кольца на пальцах, которые позавчера были внутри тебя, выгибались, находили точку и шептали «кончай для своего мастера подземелий»… Ты была мокрая насквозь. Стояла в дешевом баре среди чужих людей, сжимала бёдра под короткой юбкой, дышала ртом, текла так, что кожа между бедрами стала скользкой. Это была проблема. Сет закончился. Посетители заорали. Эдди поклонился так низко и театрально, что это был почти реверанс, потом сиганул со сцены и пропал за кулисами. Ты двинулась раньше, чем успела подумать. Выскользнула через боковую дверь на парковку и жадно хватала прохладный ночной воздух, опираясь рукой на холодный металл машины, пытаясь отдышаться. — Принцесса, — раздался голос сзади, хриплый и сорванный после пения. Ты развернулась. Эдди стоял, прислонившись к углу здания, сигарета между пальцев, грудь всё ещё ходила ходуном. Потный. Подводка размазана. Ухмылялся так, будто точно знал, что ты здесь будешь. — Пришла, — сказал он. — Не льсти себе, — голос выдал тебя, дрогнув. — Просто оказалась рядом. — Рядом, — он оттолкнулся от стены, медленно подходя к тебе. — У дайв-бара. В плохой части города. В пятницу вечером. В футболке Sabbath, которой у тебя неделю назад точно не было. — Взгляд медленно спустился — футболка, юбка, каблуки — и обратно вверх. — И в кожаной юбке, которая делает со мной вещи, о которых я не готов говорить при людях. — Она винтажная. — Футболка винтажная. Юбка — холодное оружие, и мы оба это знаем, — он остановился вплотную и облокотился рукой о крышу машины, отрезая пути отступления. Голос упал ниже: — Ну так как тебе шоу? Спина упёрлась в дверь машины. Сердце пыталось вырваться. — Нормально. — Нормально, — он наклонился, губы почти коснулись уха. Пахло дымом, потом и тем дешёвым одеколоном, который на нём почему-то пах офигенно. — Поэтому ты вся дрожишь? — Мне холодно. — Двадцать один градус, — свободная рука нашла подол юбки, пальцы легли на голое бедро чуть ниже края кожи. — Попробуй ещё раз. — Эдди… — Ты делаешь эту штуку, — тихо сказал он, — когда сжимаешь бёдра, думая, что я не замечу. С четвертой песни. Да, я видел. Я всё вижу, когда ты в комнате, принцесса. Не могу иначе. Как будто пытаешься не смотреть на аварию. Очень горячую аварию. — Пальцы поползли выше, задели край кружева. — И если я не ошибаюсь… ты уже готова. Ты схватила его за запястье: — Садись в машину, — слова вылетели раньше, чем мозг разрешил. Брови Эдди поползли вверх. — Что? — В машину, Мансон. Сейчас. На заднее сиденье. Ухмылка растянулась медленно и очень грязно. — Командуешь. Мне нравится. Ты рванула заднюю дверь. Эдди швырнул окурок, и забрался внутрь, а ты залезла следом и хлопнула дверью. Парковка почти опустела. Заднее сиденье твоей машины не было создано для этого. Тесно, кожа скрипела. Эдди откинулся к противоположной двери, раздвинул ноги. Ты не раздумывала и просто забралась к нему на колени. Юбка задралась моментально, собралась на бёдрах, между вами оставалось только кружево. Руки Эдди тут же легли на голые бёдра, кольца обожгли кожу холодом, когда ты села прямо на него — его член уже стоял колом под джинсами. — Бля… — выдохнул он. — Это реально происходит. В твоей тачке. На парковке у Хайдаута. В юбке, которую надо запретить законом. — Заткнись, — ты вцепилась в его разодранную футболку Hellfire и впилась в губы, жёстко, грязно, ощущая вкус сигарет и адреналин. Он застонал тебе в рот, притянул ближе, прижал тебя к себе так, что шов джинсов тёрся об клитор через мокрое кружево. Ты всхлипнула. — Ты был там такой… — ты прикусила ему губу. — Как ты… — ещё раз. — Я не могла… — Говори словами, колдунья, — он ухмылялся в твои губы, руки полезли выше, задрали юбку, большие пальцы прошлись по складочкам. — Что именно в том, как я играл на гитаре, тебя так зацепило, что ты потащила меня в машину как одержимая? — Всё. Твои руки. Голос. То, как ты… — ты отстранилась чуть-чуть, посмотрела ему в глаза, вы оба тяжело дышали в темноте. — Как будто кроме этого ничего в мире нет. У Эдди на секунду смягчилось лицо. Потом ухмылка вернулась. — Кроме этого и правда ничего не было, — тихо сказал он. — Ты же там была. У тебя перехватило дыхание. — Складно, Мансон. — Иногда умею, — он поцеловал уголок рта, потом челюсть, потом точку под ухом, и ты вздрогнула. — Так что — давай, или мне придётся умолять тебя? — Я тебя оседлаю, — сказала ты, глядя, как у него расширяются зрачки, — а ты будешь сидеть смирно. — Охренеть, — прошептал он. — Да, мэм. Его руки уже расстёгивали ремень, ты помогала, пальцы путались, оба хихикали. Он приподнял бёдра, спустил джинсы и боксеры ровно сколько нужно. Ты полезла под юбку, стянула трусики до колен, потом с одной ноги, вторая болталась на каблуке, плевать. Юбка осталась, смятая на талии, туфли на ногах. Эдди вытащил презерватив из кошелька («всегда готов, принцесса, я был бойскаутом ровно три недели») и надел дрожащими руками. А потом ты опустилась на него. Сразу. Голова Эдди откинулась на стекло с глухим стуком. Пальцы вцепились в бёдра так, что останутся синяки. Рот открылся, не говоря ни слова, только низкий, животный звук, который прошёл через тебя. — Бля… ты… такая. Ты упёрлась руками в его плечи, поднялась, опустилась. Ещё раз. Сначала медленно, кружа бёдрами, подстраиваясь, пока не нашла нужный ритм и угол. Ты ахнула, Эдди тут же поймал твой взгляд, его глаза были дикими и чёрными. — Да, вот так, — прохрипел он. — Тебе хорошо? Покажи мне. Ты показала. Машина качалась. Стёкла запотели. Где-то вдалеке завыла сигнализация, вам было пох. Ты скакала на нём, юбка задрана до талии, каблуки впиваются в сиденье, бёдра горят, пот стекает по спине. Одна рука Эдди на твоём бедре, направляя, вторая скользнула между вами, большой палец нашёл клитор с убийственной точностью. — Ебать… — он схватил тебя за затылок, впился в губы, жёстко, отчаянно, а сам стал подаваться вверх. Машина прыгала на рессорах. Палец двигался быстрее. — Давай, принцесса. Пользуйся мной. Бери что хочешь. Хочу почувствовать тебя. Ты ускорилась, упираясь одной рукой в потолок, другая в его волосах. Наклон идеальный, он входил глубоко, палец не останавливался, и ты чувствовала, как внутри всё сворачивалось в раскалённую пружину. — Ты смотрела на меня всё время? — прорычал он тебе в шею. — Текла просто от того, что я играю? — Да, — выдохнула ты. — Не могла остановиться. Хотела забраться на сцену и… Он резко толкнулся вверх, заглушив тебя стоном. — Следующий раз, — пообещал он, голос в хлам. — Следующий раз я затащу тебя туда. Оттрахаю прямо на усилке, пока все смотрят. От этой мысли тебя накрыло. Ты кончила резко, с надломленным стоном его имени, бёдра дрожали; ты сжималась вокруг него так сильно, что он захрипел. Эдди кончил сразу следом, рванулся вверх, вошёл до упора и выплеснулся с низким рыком, лицо уткнулось тебе в шею, горячее дыхание обжигало кожу. Вы замерли. Потные, задыхающиеся, спутанные на заднем сиденье. Его руки обнимали тебя, твой лоб лежал на его плече. Адреналин уходил, оставляя расслабленное, тёплое послевкусие. Эдди мягко поцеловал тебя в висок. — Ты правда пришла. — Не смогла не прийти, — шепнула ты. Он улыбнулся тебе в кожу. Не той сценической ухмылкой, а настоящей, маленькой, только для тебя. — Хорошо. Ты обмякла у него на груди, потная, выжатая, сердце колотилось. Юбка измята. Один каблук оставил царапину на сиденье, которую ты никогда никому не объяснишь. — Твой сет был ничего так, — пробормотала ты ему в шею. — Мой сет был легендарный, и ты это знаешь, — он обнял тебя обеими руками, расслабленно, тепло. Ты прикусила ему ключицу. Он взвизгнул. Потом засмеялся. Парковка опустела. Неоновый знак «Хайдаут» мигал вдалеке, бросая оранжевый свет сквозь запотевшие стёкла. А потом вы всё-таки оказались в трейлере, потому что ни один из вас не хотел, чтобы ночь заканчивалась. Он до сих пор на взводе, это чувствуется по жару, который идёт от его кожи, по тому, как он то и дело косится на тебя, будто не верит, что ты реально здесь. В трейлере тепло и полумрак. Эдди пошёл на кухню и вернулся с двумя банками пива и косяком, уже скрученным, за ухом, как карандаш. — Уэйн на ночной смене, — сказал он, отвечая на твой невысказанный вопрос. — Вернётся не раньше шести. Ещё только одиннадцать. Впереди целая вечность. Он прикурил на диване, затянулся первым, передал тебе, слегка задев пальцами твои. Ты курила и раньше, нечасто, но знала, как задержать дым в легких, прежде чем выдыхать. Эдди смотрел на тебя с ленивой, одобрительной улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. — Городская школьница с дорогой машиной знает, как правильно курить траву. Ты полна сюрпризов. — Ты это постоянно повторяешь. — А ты постоянно их подкидываешь. Трава была хорошая, мягкая, тёплая, такая, что всё расслабляет, но голова не кружится. После второй затяжки ты уже развалилась на диване, ноги у него на коленях, его ладонь на твоей лодыжке, большой палец лениво чертит круги по косточке. Эдди встал, сунул кассету в видик и вернулся с видом религиозного фанатика. — Только не говори, что ты не видела «Нечто». — Что-о? Он уставился на тебя так, будто ты лично его оскорбила. — Джон Карпентер. Восемьдесят второй. Курт Рассел с огнемётом в Антарктиде. Лучший хоррор всех времён, — он уже заправлял кассету, размахивая руками. — Это про паранойю, поняла? Никто не знает, кто человек, а кто уже монстр. Про доверие. Про то, что по-настоящему узнать другого человека — это в принципе невозможно. — Ты сейчас как будто реферат пишешь. — Я бы такой реферат сдал на отлично. — Он плюхнулся обратно, вернул твои ноги себе на колени, и нажал play. — А теперь молчи и смотри. Это священнодействие. Ты смотрела. Ну, пыталась. Фильм был реально жуткий, спецэффекты вообще огонь, особенно сцена с дефибриллятором груди, когда ты вцепилась ему в руку, но трава делала всё мягким и медленным, а рука Эдди уже переползла с лодыжки на икру, потом под колено, и большой палец там делал что-то, что точно не имело отношения к Джону Карпентеру. К середине фильма на тебе уже была его футболка, твоя одежда кучей лежала на полу, голова на его груди. Сердцебиение уже успокоилось после концерта, телевизор отбрасывал синеватый свет на потолок и стены. Это было что-то другое. Тишина, когда никто не играет роль. Он не мастер подземелий и не фронтмен. Ты не городская выскочка и не ледяная королева. Просто двое людей на продавленном диване в трейлере посреди Индианы, смотрят кино про пришельца, и это самое близкое к дому, что ты чувствовала с тех пор, как родители разнесли твою жизнь в щепки. Ты этого не сказала. Но прижалась сильнее, его рука сжалась в ответ, и кажется, он тоже это почувствовал. Эдди вырубился раньше финала. Голова откинулась на спинку дивана, рот чуть приоткрыт, одна рука всё ещё на твоих волосах. На экране МакРиди и Чайлдз сидят в горящем снегу, передают бутылку, и ни один не уверен, человек ли другой. Ты досмотрела титры. Надо было ехать домой. Бабушка с дедом уже спят, не заметят, если проскользнёшь через заднюю дверь. Но чем дольше сидишь, тем тяжелее встать. Его грудь поднимается-опускается под твоей щекой. Трейлер поскрипывает, остывает. Снаружи где-то в парке залаяла собака, и снова тишина. Ты закрыла глаза. Всего на минутку. Свет фар разбудил тебя. Яркая полоса прошлась по гостиной, по потолку, и что-то в мозгу заорало «опасно» ещё до того, как ты окончательно проснулась. Ты села. Эдди всё ещё в отключке, мёртвый для остального мира. Телевизор перешёл на шумы. На часах видика — 3:47. Уэйн должен был вернуться только в шесть. Фары погасли. Хлопнула дверь. Ботинки по гравию, всё ближе. Ты среагировала мгновенно. Схватила джинсы с пола, натянула, даже не застёгивая. Твоя футболка где-то под журнальным столиком, времени нет, на тебе его Corroded Coffin, ну и ладно. Туфли у входной двери. Сумка на кухонной стойке. Времени нет. Ты тряхнула Эдди за плечо: — Эдди. Эдди, просыпайся. Уэйн приехал. Глаза распахнулись, сначала мутные, потом мгновенно протрезвели. Эдди услышал шаги на крыльце, вскочил одним движением. — Ничего страшного. Ему все равно. — Но я не хочу… — Тогда иди в мою комнату. Ни звука. — Мои туфли… — Я разберусь. Иди. Ты метнулась в тёмный, узкий коридор, дверь в его комнату была приоткрыта. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Через тонкую стену ты услышала, как открывается входная дверь. Скрип сетки. Тяжёлые ботинки по линолеуму. Долгая пауза. Потом голос Уэйна, низкий и усталый: — Думал, ты уже спишь. Эдди ответил наигранно спокойно: — Заснул на фильме. Что со сменой? — Линия сломалась. Отпустили пораньше, — ещё пауза, длиннее. Ты прижалась ухом к двери. — Эдди, чьи это туфли? — Подруга забыла. Желудок ухнул в пол. Туфли. Твои дурацкие, дизайнерские, абсолютно не подходящие для трейлерного парка каблуки стоят у входа, как неоновая реклама. — На стойке ещё сумочка, — сказал Уэйн. Ровно. Без вопроса. Слышно, как Эдди выдохнул. — Дядя Уэйн… — Поговорим утром. Я спать. Ботинки прошли по коридору, мимо двери, так близко, что ты перестала дышать. Дверь открылась, закрылась. Наступила тишина. Ты стояла в темноте, казалось, час, хотя на самом деле минут пять. Потом дверь медленно приоткрылась, Эдди беззвучно сказал: пошли. Он провёл тебя через трейлер к задней двери на цыпочках, принёс твои туфли и сумку. Ночной воздух окатил тебя, как ледяная вода. — Прости, — шепнула ты. — Не надо, — он мотнул головой, не злой, скорее усталый. И что-то ещё было под этим. — Просто езжай осторожно, ладно? — Эдди… Он быстро, почти резко поцеловал тебя в лоб. — Иди. Я разберусь с Уэйном. Ты хотела сказать кучу всего. Но вместо этого ты уехала, в его футболке, а свою смятую кинула на пассажирское сиденье. Дороги пустые. Радио выключено. Руки вцепились в руль.

* * *

Эдди встал раньше Уэйна впервые за всю известную историю. Сварил кофе. Не потому что хотел кофе, ему хотелось сигарету и, возможно, лоботомию, а потому что кофе каждое утро варил Уэйн. Если Эдди будет сидеть за столом с двумя уже налитыми кружками, когда Уэйн выйдет, это может что-то значить. Что именно — он не знал. Может, уважение. Или хотя бы признание, что время вранья закончилось. Уэйн вышел в семь пятнадцать. Рабочие джинсы, фланелевая рубашка наполовину застёгнута, волосы с одной стороны примяты подушкой. Посмотрел на кофе. Посмотрел на Эдди. Сел. Минута полной тишины. Уэйн пил. Эдди крутил кружку в руках, — Ну, — сказал Уэйн. — Ну, — сказал Эдди. — Как давно? Эдди уставился в кофе. — Пару недель. Уэйн кивнул медленно, переваривая. — Она из вашей школы? — Да. — Из-за неё ты в последнее время ведешь себя как человек, а не ходячая катастрофа? Волосы расчёсываешь. Приходишь домой и мурлычешь. Посуду моешь без пинка. Эдди чуть не улыбнулся. Почти. — Да. Это она. — И она шастает в мой дом и сбегает в четыре утра, как будто ей стыдно? Улыбка умерла. Челюсть Эдди напряглась. — Это сложно. — Нет, не сложно, — Уэйн поставил кружку с такой аккуратностью, что это прозвучало громче, чем если бы он её швырнул. — Либо она с тобой, либо нет. Я тебя не для того растил, чтобы ты был чьей-то грязной тайной, Эдди. — Мне вообще не нужно… — Я тебя растил, — сказал Уэйн, тихо, но так, что спорить не хотелось. — Мама ушла. Отец сел в тюрьму. Я остался. Я тебя растил. Руки Эдди замерли на кружке. Он не поднял взгляд. — Эти туфли стоят дороже моих рабочих ботинок, — продолжил Уэйн. — Сумка с названием, которое я не выговорю. Она из денег, эта девочка. Деньги не встречаются с трейлерным парком, Эдди. Они играют с ним. А когда наиграются, возвращаются в свой мир, а ты остаёшься здесь. — Она не такая. — Тогда почему она сбегает из моей задней двери в четыре утра? Эдди открыл рот. Закрыл. Честный ответ — потому что боится, что подумают её подруги, потому что этот город её сожрёт, потому что она ещё не поняла, стою ли я того, чтобы рисковать — застрял в горле камнем. Уэйн смотрел, как он молчит. — Я не говорю тебе, что делать. Ты взрослый. Или почти. Но я скажу, что вижу. Вижу пацана, который светится как ёлка каждый раз, когда приходит домой. И вижу девчонку, которая не хочет, чтобы кто-то видел её рядом с ним. Это не любовь, Эдди. Это удобство. А ты заслуживаешь большего, чем быть удобным развлечением. Он пошёл к двери, снял куртку с крючка, остановился с рукой на сетке. — Если всё это по-настоящему, то она придёт и днём. И сядет за этот стол. А пока… Он не договорил, но и не надо было. Сетка хлопнула за ним. Эдди долго сидел один за кухонным столом. Кофе остыл. Утренний свет полз по полу, высвечивая то место у входной двери, где стояли её туфли. Он взял кружку, вылил, встал у раковины и смотрел на пустую гравийную площадку, где только что стояла машина Уэйна. Дядя не ошибался. Вот в чём был весь ужас.