Дыши

Последнее, что он помнит — это голоса людей, сливающиеся в единый шум. Бешено бьющееся сердце, отдающееся пульсом в виски, как в последний раз. А дальше сознание проваливалось в пустоту, так сильно схожую с космосом. Он видит вспышки, ослепляющие взгляд, и на секунду кажется, что тело парит в невесомости, покрывая холодом, кончики пальцев.  Первое, что он чувствует — это яркая боль, раздирающая тело изнутри. Выталкивающая из ледяной воды и бросающая в пламя. Из-под толщи воды, доносится пронзительный звук, напоминающий писк. С каждой секундой звук становился всё громче, пронзительней, разъедая черепную коробку кислотой. Брови сводятся к переносице, и одного этого движения достаточно, чтобы истратить все силы в теле, которое почему-то не поддавалось ему.  Это было неправильно. Он с детства учился управлять собственным телом — подчинять каждое движение мышцы и перенос веса, словно сущий пустяк. Сейчас тело не слушалось, продолжая лежать безвольным мешком костей и плоти, отдаваясь раздражением, что кипятком разливалось в грудной клетке.  Мозг не позволял собрать всё воедино.  Он смешивал все воспоминания и чувства в единую бесформенную массу, что отдавалась одним чувством — болью.  Он.. хотел наведаться к дедушке, на родину его родителей, перед началом сезона, ведь тогда его расписание станет ещё более забитым. Он сообщил родителям, что прибыл в Россию, а дальше.. что было дальше?  Противный писк становился всё громче, учащаясь, вместе с мыслями, спутывающимися между собой. Он попытался отпрянуть от звука, что раскалывал голову, звуча отовсюду одновременно. Лёгкие обожгло при судорожном вздохе, словно он был раскалён до температуры адского котла. Веки тут же распахнулись, встречаясь со слепящим светом, от чего голова зашлась в монотонном гуле. Рядом сновали незнакомые люди, громко говоря, но по-прежнему звуча, как из-под толщи воды.  Злило.  Это чертовски злило, и оттого голова дребезжала ещё сильнее, что хотелось со всей силы приложиться о ближайшую стену и уйти в небытие.  Но нет. Над ним нависли несколько размытых людей, чьих голосов и лиц, он признать был не в силах. Быть может они и не знакомы вовсе? Но тогда назревал вопрос: кто они? И что он здесь делает? Он хотел было открыть рот, чтобы озвучить один из вопросов, но язык показался неподъёмным — точно залитым свинцом.   Звуки словно были далеко, где-то в глубине тёмного тоннеля, доносясь до сознания парня рассеянным эхом. Говорили что-то важное, а значит, ему следовало попытаться вслушаться.  – Вы слышите меня? - прозвучал приятный мужской голос на чистом русском языке, который сейчас парень через силу понимал. По отдельности слова имели смысл, но складываться в единую мысль никак не желали. Или же это у него не было сил, собирать знакомые буквы, пропуская их, подобно песку, сквозь пальцы. Единственное, что может выказать парень, как свой ответ — едва заметный кивок головой.  – Помните своё имя? - медленно, но верно, звуки начинали обретать чёткость. Голосовые связки не поддаются контролю с первого раза, но собрав всю свою волю в кулак, он наконец произнёс своё имя.  – Илья.. - от звучания собственного голоса, парень свёл брови к переносице. В привычную шелковистую мягкость, просочился едким дымом, хриплый придох, от которого, самого обладателя голоса воротило.  – Хорошо, вы знаете, где находитесь? - на его предплечье легла мужская рука, почти по-отцовски сжимая, пока Илья боролся с собственным сознанием. Незнакомые люди, говорящие на родном языке его родителей. Родители.. мозг выбирает именно это слово, чтобы произнести его вновь, но теперь медленнее, по слогам — точно плёнка старого фильма. Он уже забыл вопрос, прозвучавший из уст незнакомого ему мужчины, но чужая рука служит напоминанием. Не позволяет затеряться в собственных мыслях и эмоциях.  Зыбкие попытки выстроить логическую цепочку не увенчиваются успехом, ведь всё приходит к одному выводу:  – I don’t know.. - обессилено он выдыхает, опуская веки, словно уже устал от чужого присутствия и от глупых вопросов.    – Вы в больнице, Илья. - спокойный, почти будничный тон заставляет глаза сами распахнуться и устремится к говорящему. Больница.. но с ним же всё было нормально. Лёгкие судорожно вобрали в грудь больше воздуха, словно от этого зависела его жизнь, но тело тут же отозвалось болью. Однако ему не позволяют промолвить даже слово, продолжая: – Что последнее вы помните?  – Я должен был поехать к дедушке.. - хотел повидаться перед соревнованиями, прогуляться по улицам, где он никогда прежде не ходил, и послушать историю города. Он должен был сейчас уже сидеть на уютной кухне, в которой перестановку не делали вот уже двадцать лет. Услышать пожелания удачи и наставления «сделать, как положено». А он ведь сейчас волнуется, должно быть. – ..чёрт, я не позвонил ему.  – Не делайте резких движений сейчас. - врач прервал его попытку приподняться на локтях, укладывая обратно на подушку, за его спиной ходили люди с какими-то бумагами. – Слушайте мой голос: сделайте вдох, - мужчина терпеливо смотрел на Илью, уставшими глазами, и тот, пошёл на поводу, послушно следуя инструкциям. – и выдох. Нигде не болит?  Илья на секунду отвёл глаза к потолку, где на него в ответ смотрела слепящая лампа, и прислушался к ощущениям. Приходилось вспоминать русские слова, как пару лет назад. Кость в районе груди.. – В рёбрах.. - чудом вспомнив нужное слово, выдохнул парень. – ..немного.  – Никаких переломов в грудной части тела не было обнаружено, так что вероятнее всего это сильный ушиб. - вклинился чужой голос, такой звонкий, что брови свелись к переносице. Тогда спокойный мужской голос вновь привлёк к себе внимание – Тошнота, головокружение, присутствуют?  – Тошнит немного.  – Хорошо, спасибо, Илья. - вклинился мужчина, взяв в руки планшет с прикреплённой к нему бумагой. – Сейчас вам нужно находиться в покое, а ваших близких мы уже предупредили о срочной госпитализации.  – В каком смысле? Это ещё почему?  Его рука сама тянется к белоснежному покрывалу, скрывающему его тело от линии бёдер и ниже, когда он осиливается принять сидячее положение. Тело кажется неподьёмно тяжёлым, словно все конечности налились свинцом, утягивая к земле. Он хотел стянуть покрывало, слезть с этой кушетки и уйти натянув капюшон от худи, спрятаться от чужих глаз. – Илья, успокойтесь. - его хватают чужие руки, которые хочется сбросить с себя, сбить, как ненужную спесь. Он не понимает, что происходит и его это злит.  Он скидывает покрывало, одним резким движением и чувствует, как всё его тело содрогается.  – Что..? - Осознание бьёт так внезапно, что это кажется просто злой шуткой. Это было похоже на попытки склеить две обгоревшие части листа бумаги — только тронь, и рассыпется. А вместе с тем и Илья чувствовал, как начал рассыпаться. – ..Что это? Его мозг сначала просто не понял, что видит. Белый грубый гипс, тянулся от щиколотки до пальцев ног. Пальцы были неестественно опухшими, даже ближе синеватыми.  Чужими.  Это не могли быть его ноги.  Не те ноги, что покоряли лёд, лёгкостью своих движений. Не те ноги, что поднимали его на пьедестал за золотой медалью.  От одного вида к его горлу подступила тошнота, столь сильная, что пришлось прикрыть рот, но не от боли — от страха.  – Нет.. - на губах застыло одно единственное слово, звуча едва ли громче шёпота.  – Вас доставили в не самом лучшем состоянии. В срочном порядке была проведена операция для правильного восстановления костной ткани и анатомической целостности кости. Сейчас лучше лишний раз не беспокоить ноги и..  Илья перестал слушать, позволяя звукам исчезать где-то вдали, не достигая разума, даже отдельными словами. Под ним оглушительно треснул лёд, раскрыв глубоководную впадину и теперь он погружался безвольным естеством всё ниже, позволяя холоду проникать под кожу. Зрелище было столь леденящим душу, что он не мог отвести взгляд. Видимо, цепляясь за надежду, что это всё мираж или игра повреждённого разума.   Он хотел верить, что драматизирует, что всего этого не происходит на самом деле, и что тело его пронзает психосоматическая боль — не реальная. Илья барахтался в этой тёмной воде, впивающейся обломками льда в кожу, ожидая заветного спасения. Его веки сильно сомкнулись, до искр перед глазами. Он ожидал спасения из этого кошмара, что неведомый светлый луч надежды вновь одарит его своим ликом и скажет, что это сон.  Что Илья сейчас спит в самолёте, а ноги всего-навсего затекли от долгого пребывания в одном положении.  Это больше похоже на правду. Это то, что должно быть правдой.  Но распахивая глаза, перед глазами вновь видны израненные ноги, вновь белоснежный гипс, на фоне которого, его, некогда фарфорового цвета стопы, казались неотёсанными, грязными, уродливыми.. даже после самых изнурительных тренировок его ноги так не выглядели.  Он судорожно вцепился в свою грудь, но ощущение, что его сердце разрывается пополам, а лёгкие вдыхали яд, не проходило.  Нет. Нет. Нет. Только не ноги.  Стук в ушах становился всё громче, походя на сотни барабанов, отчего перепонкам казалось, что они вот-вот лопнут от этого звука. Реальность давила с каждой секундой всё сильнее. Колючая проволока обматывалась вокруг грудной клетки, поднимаясь к нежной шее, движениями медленными — заставляющими страдать дольше.  Сначала это чувство напоминало приступ паники, с которой Илья не раз был вынужден столкнуться лицом к лицу, но с каждой секундой он осознавал, что эта боль не похожа ни на что, что он когда-либо испытывал раньше. Это было странно — его губы шевелились, но не издавали ни звука, и единственное, что Илья мог слышать, было его учащенное сердцебиение в ушах, продолжавшее колотиться без какого-либо постоянного ритма.  Так не бывает.. этого не может быть. Этого просто не бывает! Так не должно быть! Не с ним, не тогда, когда у него впереди шоу и соревнования! Это всё — просто страшный сон, который должен закончится. Это нереально.  Врачи что-то говорили, стараясь достучаться до сознания парня, пытаясь объяснить, что ему стоит отдохнуть. А он смотрел. Просто не мог перестать, будто, если отвести взгляд — он проиграет. Проиграет этой ошибке. Будто сейчас кто-нибудь засмеётся и заверит в том, что всё в порядке. Но никто не смеялся. Его обступали, как хрустальную статуэтку, что развалиться от малейшего применения силы.  Но Илье уже было всё равно. Всё слилось в какофонию звуков, не имеющих смысла — предписания врача, совет дать разуму отдохнуть, то как его оставили одного в палате спустя час, что тянулся подобно вечности.   И лишь когда свет потух, он откинул голову к потолку. Он боялся закрыть глаза, ведь на внутренней стороне век, горящим клеймом возникал вид его ног. Израненных, покрытых гематомами и мелкими порезами. Уродливых, в глазах фигуриста, и в любых других глазах тоже.  Свет надежды его покинул, даже не попытался протянуть руку помощи. Даже не попытался дать Малинину шанс, вскочить на ноги и поехать домой к дедушке.  Ему не дали шанса выбраться из этой пучины, и теперь он чувствовал, как силы его покидают. Он не мог долго держаться на плаву, а потому в один момент позволил себе отпустить всё: и скорые соревнования, и шоу, о которых составлялся договор на много вперёд. Он переставал бороться, позволяя идти ко дну мёртвым грузом, пока ком в горле не сдавил так сильно, что после очередного моргания, по щеке стекла хрустальная слеза. Илья быстро вытер её дрогнувшей рукой, не позволив скатиться дальше скулы, продолжая смотреть в белый потолок.  Он не должен плакать. Не должен. Это слабость, а слабость не для спортсменов. Не для него, ведь он тот, кому молятся про выходе на лёд.  Он грёбаный Бог Четверных.  Люди кричат его имена с трибун, ожидая нового золота.  А сейчас он даже не может пошевелить ногой. Мысли прервались возникшими воспоминаниями: о том, как впервые прыгнул четверной аксель, как сменил никнейм в соц сетях, как перестал быть обычным старшеклассником и обратился в живую икону фигурного катания. С глаз сорвалась вторая слеза, что была вновь поймана бледными пальцами. Помнил, как в детстве, родители ставили его в на коньки: как лезвия разрезали холодный лёд, а руки дрожали от холода и восторга.  Он хотел бы подтянуть ноги груди, и как в далёком детстве свернуться эмбрионом под одеялом, но зафиксированная нога не позволяла этому произойти. Затем третья и четвёртые солёные капли сверкнули на бледных щеках, и тогда Илья обессиленно опустил руку ко рту, закрывая его ладонью. Старая привычка, чтобы никто не услышал.  Чтобы не поняли, что Илья Малинин сломан, как будто одного взгляда на него было не достаточно.  Он помнил, как ещё днями ранее выходил на лёд и тело слушалось его безоговорочно. Сейчас — не слушалось совсем.  Грудь лихорадочно вздымалась, пронзая ушибленные рёбра болью, но слёзы было уже не остановить. Они струились по фарфоровому лицу, падая и впитываясь в ткань подушки, оставаясь влажным тёмным пятном.  Он чувствовал, как и сам покрывается этими пятнами изнутри, разрываясь от боли и бессилия.